Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– А откуда там дыра? – спросил Ота.

– Мне и самому интересно было бы знать, – сказал Питерс.

– У каждого живого существа есть по отверстию с обоих концов, – подал голос Эдди, снова забившись в угол, где умерла Вирджиния. – А разве Земля – не живое, движущееся существо?

– У мистера Симмса было множество аргументов в пользу Полой Земли, – прервал его Иеремия. – Но время для споров давно прошло. Прямо сейчас нам нужно как следует раскочегарить печь, чтобы наш шар смог перелететь через эти горы.

Поскольку больше никто не вызвался, я первым взялся следить за печью. На борту у нас было два больших джутовых мешка с древесным углём, и каждые несколько минут я осторожно подбрасывал по куску в топку. Примерно через час мне стало жарко от огня, но остальные – те, кто отдыхал или спал, – замерзали в разреженном воздухе антарктического высокогорья. Ота с радостью сменил меня у печи. Я поднялся во весь рост и выглянул в южное окно гондолы.

С минуту я никак не мог взять в толк, что именно вижу. В верхней половине окна чернело глубокое синее небо с полной луной, а нижняя половина была просто белой. На секунду мне показалось, будто в окне есть стекло, и оно покрылось изморозью. Но это был просто пустой проём, а белизна за ним – безжизненный ландшафт внизу. Сфокусировав зрение, я сумел разглядеть расселины и выточенные ветром бугры – столь отчётливые, что на мгновение земля показалась совсем близкой. Неужели я зря раскочегаривал печь? И тут далеко впереди я заметил маленькое синее пятнышко, несущееся по снегу, – нашу тень, невероятно растянутую, невероятно далёкую. Пространство вокруг меня словно расширилось и задрожало; мой разум тщетно пытался осознать этот масштаб. Я мёртвой хваткой вцепился в плетёный подоконник, боясь, что великая белая пустота каким-то образом высосет меня наружу. Мы летели на высоте более тысячи футов, и те бугры и трещины, что я видел, на самом деле были исполинскими холмами и каньонами!

Полчаса я наблюдал, как наша далёкая тень бежит и колышется, поднимаясь всё выше – предгорья под нами сменялись горным хребтом с остроконечными вершинами. Если повезёт, мы перелетим через него.

Теперь настала очередь Дирка Питерса топить печь, а Ота подошел к окну, чтобы посмотреть наружу вместе со мной. Эдди лежал без сознания, напившись, а Иеремия был постоянно занят: делал замеры, что-то записывал и корректировал наполнение оболочки воздушного шара.

– А где джунгли? – спросил меня Ота.

– Какие ещё джунгли?

– Лайджа толковал про большие сырые джунгли там, в самом чреве у Матушки-Земли. Говорил, сам он оттуда.

– Он так и сказал? Почему ты мне раньше не говорил?

– Может, Лайджа сам из Полой Земли, Мейсон. Может, чёрные люди там короли.

– Кожей белый, да только раб. А раз раб – значит, чёрный.

Питерс взглянул на Иеремию.

– Проскочим?

– Трудно поймать устойчивую точку для наблюдения, – вздохнув, опустил подзорную трубу старый Рейнольдс. – Но поскольку солнце почти на горизонте, тень от нас на любой вертикальной стене должна быть на той же высоте, на какой находимся мы. Можно считать гряду впереди изъеденной эрозией стеной. Если наша тень перевалит через неё – значит, и мы перевалим. Если нет – то нет.

Мы вчетвером следили, как наша тень ползёт вверх по огромному склону впереди. Мы были достаточно близко, чтобы различить оттенки льда, разглядеть пещеры и навесы, пригодные для дикого зверя или отшельника, но всё вокруг было пустынно. Наша тень походила на отпечаток ноги – большой эллипс воздушного шара над трапецией гондолы, – первый след человека в этих краях, упрямо ползущий к небу.

Но полз он недостаточно быстро. Мы всё ещё находились значительно ниже неровного верхнего края огромной белой горы. Тогда я взял на себя смелость обыскать карманы Эдди и найти его банку с солями. Банка застряла в кармане его брюк, а под ней что-то приглушенно зашуршало – горсть мелких камушков, и лишь мгновение спустя до меня дошло, что это были зубы Вирджинии. Я вытащил банку, Иеремия поддел верхнюю заслонку печи, и я высыпал туда все кристаллики, какие удалось вытряхнуть. Пламя пожирало их, порождая разноцветные вспышки, гондолу заполнил удушливый чад. Огонь загудел, оболочка воздушного шара затрещала и раздулась, и как раз в тот миг, когда мы почти настигли нашу тень, она скользнула через горный хребет и унеслась прочь. Мы устремились за ней; я обернулся и посмотрел назад.

Я не скоро забуду этот вид изъеденного ветрами гребня. Остальные смотрели вперёд, так что только я видел его – только я из всех когда-либо живших людей созерцал этот гребень, его обнажённые серые скалы, расцвеченные золотыми бликами западного солнца и синими тенями, расцвеченные так же, как и многие миллионы раз до этого. В этот единственный раз за всю историю я оказался здесь, чтобы увидеть его за всё человечество, и мне показалось, будто хребет знал меня – знал как человека и как оставшегося без матери Мейсона из Вирджинии. Почуяв, что я пролетаю мимо, хребет послал вслед длинные шлейфы взметённого ветром снега, пальцы из ледяной пыли, звавшие меня назад, в мир, где я был рождён. Но возвращение было невозможно. Этот изрезанный ветрами антарктический хребет был последним рубежом мира, который я больше никогда не увижу.

Высотный ветер подхватил нас, заставляя бока нашего раздутого чёрно-белого воздушного шара гудеть и дрожью. В течение нескольких минут мы только и могли, что мёртвой хваткой держаться за гондолу, и следить за тем, чтобы приборы и припасы не швыряло из угла в угол. Эдди пришёл в себя, встал и тут же рухнул.

Наконец мы кое‑как поднялись на ноги и уставились на юг. Впереди, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме бесконечной белой равнины.

– Где дыра? – спросил Ота. – И джунгли?

– Где же они? – подхватил Питерс.

Эдди, всё ещё сидя на полу, поднял на нас глаза; на лице у него застыла странная ухмылка.

– Позвольте мне описать вам то, что вы должны видеть, – медленно сказал он. – Несомненно, вы уже видите это, но слишком узко мыслите, чтобы осознать. Ближний край великого Отверстия подобен впадине на самом горизонте. Над этой впадиной клубятся полосы тумана, увенчанные юпитерианских масштабов грозовыми тучами, мерцающими планетарными энергиями. Выгибаясь дугой над этим исполинским атмосферным водоворотом, высится вторая линия горизонта – дальняя кромка Отверстия. Ну же, вы наверняка её различаете! Мейсон! Иеремия?

– Пока нет, – тихо ответил Иеремия. – Успокойся. Я же говорил, что потребуется не меньше двадцати четырёх часов. Подожди, пока солнце опишет полный круг. Скоро мы увидим Отверстие.

Но мы ничего не увидели. Северный ветер не утихал, неся нас с путевой скоростью почти в тридцать миль в час, и всё же мы по-прежнему не видели ничего, кроме сплошной белой пустыни. Мы спали по очереди, поддерживая огонь в печи нашими угрожающе тающими запасами топлива. Солнце миновало запад, чтобы в полночь осветить нас с севера; затем оно описало дугу по восточному небу и к полудню снова перешло на юг, но мы так ничего и не увидели. Солнце продолжало свой путь; и вот уже было три часа пополудни второго дня нашего полёта на воздушном шаре.

Температура воздуха упала до тридцати градусов ниже нуля. К счастью, небо оставалось ясным, а ветер всё так же дул с севера. Арф и мы впятером жались друг к другу возле печи, пытаясь сохранить тепло. Мы сняли со стен одеяла и закутались в них, но этого было недостаточно.

– Восемьдесят девять градусов и сорок минут широты, – произнёс Иеремия, всматриваясь в небо сквозь секстант. – Двадцать миль до Южного полюса.

Он умолк и принялся возиться с двумя точными хронометрами: одни часы работали за счёт пружины, другие – маятника. Он ожидал, что близость Земного Отверстия проявится в разнице хода часов.

– Уголь кончился, – объявил Питерс.

Его голос прозвучал глухо, так как рот был набит сушёным раковинным кальмаром. Мы ели почти непрерывно, пытаясь таким образом поддерживать температуру тела в этом кошмарном холоде.

– Мы можем пустить на дрова части гондолы, – сказал Иеремия, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. – Мейсон!

Я чувствовал себя отупевшим и смертельно уставшим. Очень скоро мы все умрём. Я крепче обнял Арфа и прижался к Оте.

– Ты слышишь, Мейсон? – подал голос Эдди. – Ты и Ота: разломайте ставни и бросьте их в печь.

Он властно глядел на меня исподлобья, нахмурив брови. Волна ненависти захлестнула меня. Безумные идеи Эдди По должны были стать причиной нашей гибели, а он всё ещё корчил из себя чёрте-что. Мне хотелось наброситься на него с кулаками, но любое движение впустило бы ещё больше холода, поэтому я попытался просто плюнуть в него. Слюна тут же замёрзла у меня на лице.

– Пошёл к чёрту, – прошипел я. – Проклятый сумасшедший мошенник и убийца.

– Ну полно, полно, Мейсон, – заговорил Иеремия, с трудом поднимаясь на ноги. – Возможно, Отверстие совсем крошечное! Меньше чем через час мы будем на Полюсе! А часы… из-за качки гондолы трудно сказать наверняка, но мои хронометры показывают явное …

– Меньше чем через час шар рухнет, – сказал Питерс. – Поглядите, как обмякла и сморщилась оболочка. Поглядите, как близко мы к земле.

– Мне холодно, – сказала Ота. – Мейсон, сделай что-нибудь!

Я переложил Арфа на колени к Оте и обнял их обоих. Холод был невыносимый. Иеремия и Питерс разломали ставни гондолы и принялись подбрасывать обломки в маленькую латунную печь. Сквозь дверной проём я видел землю всего в сотне футов внизу. Как только мы приземлимся, всё будет кончено.

– Где мои соли? – спросил Эдди.

Баночка лежала у меня в кармане, но мне не хотелось доставлять ему удовольствие своим ответом. Вместо этого я качнулся к печи, пальцем соскрёб со стенок последние кристаллики и швырнул их на горящие прутья. Воздушный шар вяло раздулся, и мы поднялись чуть выше.

К четырем часам мы сожгли в печке потолок гондолы и большую часть той стены, где была дверь. Мы надеялись, что дверные балки и оставшиеся стены удержат пол на месте. Но не тут-то было. Крепления трёх стен к полу лопнули, и он со скрипом начал уходить у нас из-под ног, точно медленно открывающийся люк.

– Садимся! – закричал Иеремия, дергая за шнур, ведущий к верхнему клапану шара.

Если бы я не прижимал Арфа одной рукой, он выскользнул бы в зияющую щель между полуразрушенной стеной и нашим накренившимся полом. Мы цеплялись за оконные проёмы и дверные косяки, словно обезьяны, вереща и всматриваясь вниз, пока всё та же пустынная белая земля слишком быстро летела нам навстречу.

Мы ударились о землю с такой силой, что гондола завалилась на бок. Сильный ветер вовсю трепал полусдувшийся шар, волоча нас по гладкому снегу и льду. Тут раскалённая печь соприкоснулась с одним из стёганых одеял, и гондолу мгновенно заволокло дымом. В довершение всех бед, гондола легла на землю как раз той стороной, где находился дверной проём. Мы с трудом выбирались из этого хаоса, протискиваясь через три окна. Первыми, кажется, выскочили Питерс и Ота, за ними Иеремия, и наконец настала моя очередь. Я вытолкнул наружу Арфа; тот с тявканьем шлёпнулся на снег; гондола между тем стремительно набирала ход. В густом дыму я не видел почти ничего, но когда я рванулся вперёд, собираясь вывалиться из окна, мою лодыжку сжало мёртвой хваткой. Эдди.

Я изо всех сил лягнул его, но он вцепился в меня с отчаянием обречённого. Делать было нечего: пришлось нагнуться, схватить его в охапку и вытолкнуть в окно перед собой. Сам я прыгнул следом. Стремительно летящий навстречу лёд больно ударил меня по лицу. Я прокувыркался ярдов двадцать и замер, вновь остро ощутив, какой же здесь лютый холод.

Солнце и луна безучастно взирали на нас сверху. Свистел ветер, а откуда-то с подветренной стороны доносился грохот нашей гондолы, уносимой вдаль почти сдувшимся шаром. Позади меня цепочкой растянулись Арф и четверо моих спутников. Я подозвал Арфа, и он подбежал ко мне, радостно лая от того, что снова оказался на твёрдой земле. Добежав, он энергично отряхнулся – он всегда так делал, словно знаменуя начало нового этапа в своих делах.

Все остальные, кроме Эдди, уже стояли на ногах и брели в мою сторону, следуя за нашей гондолой. Множество наших вещей было разбросано вокруг. Иеремия и Питерс подбирали их на ходу. Заметив, что Иеремия обматывает вокруг поясницы какую-то верёвку, я подобрал лежавший неподалёку моток прочного шёлкового шнура и сделал то же самое. Арф снова отряхнулся и замер, тяжело дыша, совершенно не тревожась о тех немногих часах жизни, что нам остались. Как бы мне хотелось разделить с ним его чувство вечного настоящего.

Все трое склонились над Эдди. Они громко переговаривались и жестикулировали, но в конце концов эта великая личность тоже поднялась на ноги. Возможно, он надеялся, что его понесут.

До чего же странно было оказаться здесь, так далеко от всего мира, под этим огромным и пустым небом. Ни птиц, ни облаков. В этом чувствовалось что-то глубоко неправильное: самый дальний край Земли виделся мне тёмным и полным всякого, а не ярко освещённым и абсолютно пустым.

– …под конец маятниковые часы шли заметно медленнее пружинных, – говорил Иеремия, подходивший ближе. – Это указывает на то, что сила тяжести здесь меньше, а значит, земная кора совсем тонкая.

Ота и Питерс ничего не отвечали, они просто отрешённо брели рядом, не слушая. Но если Питерс был мрачен, то Ота пребывал в каком-то торжественном воодушевлении. Думаю, он был просто счастлив, что выбрался из воздушного шара живым. Эдди, казалось, был заворожен фантастическими масштабами окружающей нас пустоты. Его губы беззвучно шевелились, словно он слагал стихи. Руки он держал глубоко в карманах брюк.

– Мы на Полюсе, Иеремия? – спросил я.

Он достал секстант и навёл его сначала на солнце, затем на луну.

– Почти.

– А где ж он? – спросил Ота. – Что-то я не вижу никакой торчащей оси.

– Это просто место, ничем не лучше других, – горько бросил Питерс. – Просто место, где мы сдохнем.

Ветер стих. Далеко впереди гондола и шар замерли. Над гондолой поднимался столб огня и дыма.

– Пойдёмте туда, согреемся, – предложил я.

Мы шли медленно, ведь мы знали: стоит нам добраться до горящей гондолы, и делать больше будет совершенно нечего. Каждый раз, как я отводил взгляд от шлейфа дыма, у меня начинала кружиться голова, и я терялся среди этой сплошной белизны вокруг. Тут, заметив в снегу что-то красное, я подумал, что это убитый мною мальчик-конюх, посланный Богом, чтобы преследовать меня. Но это оказалась всего лишь тушка одного из наших краснолапов. Я подобрал её и засунул в карман.

Эдди тоже был убийцей, да и Питерс, без сомнения, тоже. Иеремия, скорее всего, прикончил парочку островитян во время своих странствий, так что единственными невинными душами среди нас оставались Ота и Арф.

– Мне жаль, Ота.

Он шел рядом со мной, а Арф трусил следом. В отличие от меня, Ота ухитрился сохранить своё стёганое одеяло и плотно в него закутался. Король Ота с Южного полюса. Он покосился на меня:

– Да чё тебе жалеть, мне пуще твоего тошно. Ты ж сам белый, как этот снег, в нём и растворишься до смерти. Небось думаешь теперь – лучше б мы на ферме остались?

– Зато по пути мы повеселились.

– У меня в Ричмонде девка была, Хусита звали, – отозвался Ота. – Если она понесла от меня, значит, я хоть что-то после себя оставил. Поди, это всё, на чё мужику только и стоит надеяться.

Когда мы добрались до гондолы, она уже полыхала вовсю. Я подумывал было закутаться в шёлк от воздушного шара, но пока мы стояли и грели руки, шёлк тоже загорелся. Жидкий каучук, которым мы его пропитывали, вспыхивал моментально; Иеремия не зря установил в дымоходе печи несколько слоёв искрогасительных сеток. Но теперь на оболочку упал тлеющий обломок плетёных стен, и вся она разом полыхнула, обдав нас мгновенной вспышкой жара. Шар раздулся, точно упавшее на землю солнце, приподнялся самую малость, а затем лопнул и осыпался пеплом на подтаявший снег.

Всё содержимое нашей гондолы практически было уничтожено, включая запасы солёной рыбы, панцирных кальмаров и галет. Мы пили воду из луж, образовавшихся во льду от пламени, тайком пожёвывали какие-то крохи еды, завалявшиеся в карманах, а потом есть стало совсем нечего. Питерс казался самым отчаявшимся; он заговорил о том, чтобы сожрать Арфа. Чтобы хоть как-то его утихомирить, я срезал мясо с тушки краснолапа, найденной ранее, и разделил его на всех, чтобы каждый мог поджарить свою полоску на угасающих углях. Мясо оказалось таким странным на вкус, что я отдал Питерсу и свою долю. К шести вечера пожар в гондоле превратился в горстку золы. Поднялся ветер и начал её развеивать.

– Отдай мне эту псину! – внезапно завопил Питерс. Он выхватил нож и ринулся на Арфа.

Арф взвизгнул и перебежал на другую сторону от тлеющего кострища. Питерс бросился за ним, а я – за Питерсом. И вот мы уже втроём нарезали круги вокруг обломков гондолы: впереди Арф с выкаченными глазами, за ним Питерс с высоко занесённым ножом, а следом я – без особого, впрочем, желания его догонять. Я окликнул Оту, и он присоединился к нам. Эдди до этого был погружён в свои мысли, но на третьем нашем круге вокруг горячей золы он заметил Питерса и собаку, почуял угрозу и тоже побежал – прямо перед Арфом. Иеремия, решив, что нужно унять нашу безумную чехарду, вскочил и пустился вдогонку за мной и Отой. Думаю, нам всем просто было приятно хоть чем-то заняться, пускай это и было абсолютно бессмысленно. Десять, двадцать, а может, и целую сотню раз мы обогнули тускло тлеющие уголья гондолы – то ускоряясь, то замедляясь, топая ногами и крича. Один только Питерс относился к делу серьёзно. Снова и снова он бросался на Арфа, и снова и снова Арф уворачивался. От нашего бега лед начал потрескивать. Мы побежали еще быстрее. Треск усилился.

– Не останавливайтесь! – закричал Иеремия. – Что-то происходит!

Мы пробежали еще три круга, треск становился все громче, а потом лед вдруг провалился, и мы рухнули вниз.

9. Отверстие Симмса

Сперва я подумал, что мы проваливаемся в ледниковую расщелину. Лед скрежетал, огромные глыбы и мелкие куски льда летели во все стороны. Наши крики едва были слышны в этом грохоте. Я вопил: «Мама!», а Ота истошно звал Тёрл. Каждую секунду я ждал, что вот-вот разобьюсь насмерть. Яркий свет, пробивавшийся сквозь лёд и снег, заливал всё вокруг пронзительной синевой– вокруг царил сверкающий хаос.

Арф и остальные были где-то рядом, хотя я видел их лишь урывками. Нас со всех сторон окружали падающие ледяные глыбы. Сверху доносились страшный треск и грохот, отламывалось всё больше и больше льда – чудовищные глыбы, превосходившие размерами самые огромные айсберги, что встречаются в открытом море. Мы вызвали сход ледяной лавины, устремившейся в какую-то невероятно огромную пещеру или расселину, и…

Тут раздался жуткий крик:

– Помогите, ради всего святого!

Это был Питерс. Его тело оказалось зажато между двумя плоскими ледяными глыбами. Голова и ноги Питерса торчали наружу, как голова и хвост приготовленного на пару сома на одной из лепёшек, что дала нам жена паромщика на реке Джеймс. Тут небольшой, плотный кусок льда отскочил от других, завертелся и врезался в глыбы, сжимавшие Питерса. Раздался вопль, превосходивший всё, что было до этого. Питерса раздавило и перемололо, словно жука в жерновах, словно виноградину под прессом. Кровь залила гигантские ледяные глыбы, и он затих навсегда.

Арф и Ота летели где-то надо мной, Иеремия и Эдди – где-то внизу. Мы всё падали и падали. Свет по-прежнему был ослепительно ярок. Стен вокруг нас как будто вообще не существовало. Сталкивающиеся ледяные глыбы постепенно расходились в стороны. Несмотря на то, что высоко над нами все еще обрушивались новые массы льда, мы падали в авангарде чудовищной лавины. Казалось, ничто не мешало нам и дальше вот так же спокойно нестись вниз – до тех пор, разумеется, пока мы не врежемся в дно, если у этого провала вообще было дно. Мы падали с такой скоростью, какой люди еще не достигали, – возможно, со скоростью сто десяти миль в час. Порыв ветра перевернул меня на спину, и теперь я летел лицом вверх, глядя на лёд.

Что было там, внизу, у центра Земли? Я был достаточно благоразумен, чтобы не запрокидывать голову: яростный напор ветра мог запросто сломать шею. Вместо этого я изловчился и перевернулся со спины на живот. Поза оказалась неудачной: ноги тут же задрались кверху, и я начал стремительно забирать в сторону, несясь с такой быстротой, что у меня перехватило дыхание. Воздух, попадавший мне в рот, превратился в твёрдую каменную подушку, душившую меня. Инстинктивно я широко развёл ноги и упёрся ступнями в набегавший поток, превратив их в подобие воздушного якоря. Это замедлило мое падение и отбросило меня назад. Теперь я мог двигать предплечьями и прикрывать лицо руками. Я жадно хватал ртом воздух и всматривался сквозь растопыренные пальцы в смутную бездну внизу.

Даже если бы ветер не мешал мне, мои глаза почти ослепли после тридцати часов, проведённых на ледяной равнине, залитой безжалостным светом. Но все же я смог разглядеть что-то внизу – зеленый диск с голубыми пятнами и розовыми отблесками. Внутреннее светило? Другой конец туннеля? Далеко, но не бесконечно далеко. Затаив дыхание и сощурившись, я вытянул руки по направлению к этому диску. Он как раз умещался между моими кулаками, разведёнными дюймов на восемь. Диск был размером с женское лицо. Устав бороться с ветром, я перевернулся на спину и стал смотреть на разрастающуюся лавину позади нас.

Падающие ледяные глыбы изрядно разошлись в стороны, и мне открылся отличный вид на оставшуюся над головой твердь. Это был исполинский, покрытый ледяной глазурью сине-белый купол – центральная антарктическая равнина, по ту сторону которой остались солнце и луна. Бугристый, скованный стужей пейзаж – и мы словно летели «вверх», удаляясь от него.

Впрочем, это было не совсем похоже на полёт. Из-за лавины льда, несущейся прямо за нами, казалось, будто мы несёмся, оседлав взрывную волну, что образуется при взрыве чёрного пороха. Я вспомнил, как однажды брат моей ма, Так Тингли, заложил порох под огромный пень на краю нашего двора. Пень тогда взмыл к небу на разрастающемся куполе из пыли и обломков – и в следующее мгновение вся эта масса обрушилась обратно.

Но мы-то не собирались падать обратно. Если повезёт, мы долетим до самой Полой Земли. Воздух здесь был плотным, но дышать им было можно, и со временем наше падение, кажется, слегка замедлилось. С каждой минутой становилось всё теплее. Мне пришло в голову, что ледяная лавина растает и превратится в безобидную воду ещё до того, как успеет нас настигнуть. Я заметил Оту, скорчившегося на огромном айсберге высоко надо мной. Я бы не хотел находиться так близко к подобной массе льда, но ему, с его любовью к твёрдой почве под ногами, это, должно быть, успокаивало. Я помахал ему, и он помахал мне в ответ, кажется, почти весело. Арф был маленькой извивающейся чёрной точкой в ярко-синей дали. Всё складывалось на редкость удачно.

Чем дальше мы падали, тем лучше становился виден нижний край антарктического ледяного щита, его отдаленные участки терялись в тусклых, почти галлюцинаторных очертаниях изогнутых гребней допотопного льда. По сравнению с этим огромным ледяным куполом мы казались всего лишь пылинками, а самые большие ледяные глыбы – суетливыми мошками.

Быть может, хребет, над которым мы пролетали вчера, был всего лишь выступающим краем этого исполинского колодца. Если так, то весь центральный ледяной щит Антарктиды служил гигантской пробкой – наростом, формировавшимся целые эпохи и наглухо запечатавшим вход в Отверстие Симмса!

Подобно рычагу, запускающему сложную цепную реакцию в колоссальном механизме, сотрясение от наших шагов заставило эту исполинскую пробку расколоться. Огромный ледяной щит разрушился и летел вслед за нами, но падающий лёд понемногу таял. Мимо нас начали пролетать крупные капли воды. Я поймал немного ладонями, сложенными ковшиком, и жадно припал к воде губами. Она была свежей, чистой и древней, ей были миллионы лет.

Да, Симмс был прав. У Матушки-Земли действительно имелось огромное Южное Отверстие – шахта, уходящая от самой поверхности отвесно вниз, к… к чему? Я на десять минут зажмурился, чтобы прогнать стоявшую перед глазами слепящую белизну, а потом перевернулся на живот и снова уставился вниз.

В четверти мили под нами крепко обнявшись летели Эдди и Иеремия. На периферии зрения я видел смутные очертания невероятно далеких стен шахты, находившихся, казалось, на расстоянии ста миль от нас. Поблизости стены светились едва заметно, но чем глубже, тем ярче становилось это сияние. Дальний конец шахты увеличился до размеров корабельного иллюминатора или большой тарелки, если держать её на расстоянии вытянутой руки. Диск был по большей части зелёным, но в самом его центре имелось ярко-розовое пятно, от которого расходились мерцающие розовые линии. Вокруг центрального пятна сияла россыпь крошечных сине-зеленых самоцветов. Я видел сквозь противоположный конец нашего огромного туннеля Полую Землю. Казалось, что до нее нам придется падать еще много часов. Воздух сделался таким плотным и тяжёлым, что у меня кружилась голова. Погрузившись в раздумья, я довольно долго смотрел вниз.

Вдруг в меня что-то врезалось. Я вскрикнул, но это оказался всего лишь Арф. Когда я видел его в последний раз, он был крошечной точкой далеко вверху. По-видимому, он поджал лапы, вытянулся стрункой, мордой вперёд, и ускорился, чтобы нагнать меня. Я раскинул руки и ноги, перевернулся на спину, пристроил Арфа у себя на груди и принялся гладить его и разговаривать с ним:

– Да, Арфи. Бедный Арфи. Питерс хотел съесть Арфа, а Арф убежал! Арф провалился под лёд! Хороший мальчик. Умный, славный Арфи. Такой пушистый!

Арф несколько раз причмокнул губами – так он делал, когда был не уверен, что происходит, – а затем попытался по обычаю встряхнуться всем телом, как делал всегда, переходя к следующему этапу в своих делах. Но его лапы соскользнули, и встречный поток воздуха мгновенно унёс его прочь. Охваченный веселым озорством, я перевернулся на живот и начал двигать руками и ногами, раскачиваясь из стороны в сторону. Наша общая скорость снизилась, и я смог дышать, хотя каждый медленный вдох густого воздуха вызывал всё более сильное головокружение. Арф летел за мной, управляя полетом с помощью небольших движений головы и хвоста. Мы играли в догонялки минут десять, пока наконец не столкнулись так сильно, что оба на некоторое время потеряли ориентацию.

Мы бесшумно падали сквозь густой, одуряющий воздух ещё час или больше. Наконец он стал терять свою былую плотность, и по мере падения атмосферного давления ко мне начала возвращаться ясность ума. Становилось очень жарко, вокруг нас вовсю лил дождь. Наша скорость упала более чем вдвое по сравнению с прежней. Сквозь пелену дождя я видел далекие скалы, окрашенные в темно-красный цвет. Ниже виднелись раскалённые добела жилы и пятна, а из стен шахты выступали образования, похожие на гигантские каменные террасы. В полумиле позади нас летел Ота на своём здоровенном айсберге. Я решил добраться туда вместе с Арфом, чтобы укрыться от нарастающей жары. Оставалось надеяться, что у Иеремии и Эдди хватит ума поступить так же.

Отчаянно маша руками и ногами, я сумел потихоньку приблизиться к огромному ледяному острову Оты. Странно было видеть, как эта колоссальная белая махина вырастает передо мной, становясь всё ближе и ближе. Я крепко держал Арфа за лапу, чтобы он не отстал. Его шерсть сильно растрепалась от горячего ветра, и на животе стала отчетливо видна спиралевидная татуировка, сделанная Питерсом.

Ота скорчился посреди залитого водой ледяного поля размером примерно с нашу ферму Хардвер. Он выглядел настороженным и замёрзшим, и его вид вдруг напомнил мне о Рождестве трёх– или четырёхлетней давности, когда па напился и изнасиловал Тёрл. Я давно не вспоминал ту ночь.

В тот рождественский день – кажется, в 1832 году – все мы впятером собрались в доме. Мы ели и пили, белые наравне с чёрными, – во всяком случае, так тогда казалось. Люк умял половину окорока, прикончил кувшин виски и блаженно уснул на лоскутном коврике прямо на гладких половицах перед очагом. Мы с Отой упоённо играли с полированными буковыми кеглями, что смастерил для меня дядя Так. Он завёз их рождественским утром по пути на ежегодную пирушку у Перроу. Никогда прежде мы с Отой не видели ничего подобного и были совершенно очарованы. А чтобы наше счастье было полным, дядя Так притащил нам целый бушель апельсинов!

Надо пояснить, что игра в кегли представляла собой полый ящик глубиной шесть дюймов и размером два на четыре фута. Внутри него стояли тонкие колышки-кегли. Сам ящик был разделён деревянными перегородками; он походил на дом без крыши, стены которого делили его на комнаты, а кегли были словно люди в этом доме, причём за те, что стояли в самых укромных уголках, давалось больше очков. Игрок в свой ход наматывал бечёвку на высокий деревянный волчок и запускал его кружиться внутри ящика, а счёт вели по тому, какие кегли удавалось сбить. Сам волчок был веретенообразной формы и состоял из пятидюймовой оси с тонким диском на одном конце. Балансируя на этой длинной узкой оси, волчок должен был вращаться очень быстро, чтобы удерживать вертикальное положение. Он перемещался по комнатам этого «дома» медленно, дрожа, словно наощупь – пока не врезался в стену или кеглю, после чего спотыкался или резко отлетал в сторону по касательной. Движения волчка были совершенно непредсказуемы, и именно в этом заключалась вся прелесть игры.

Изнасилование – если это и впрямь было изнасилование – произошло в тишине на кухне, где па и Тёрл пили и играли в домино. Мы даже глаз не подняли от своих кеглей и ничего не знали, пока около полуночи Тёрл не вошла в большую комнату с перекошенным лицом и не сказала Оте, что он должен пойти туда и убить па. Она принялась трясти Люка и кричать. Па подхватил сонного, бормочущего Люка под мышки и повёл его в хижину рабов, а Тёрл шла следом, осыпая его проклятиями. Ота запрыгнул па на спину и стал его душить. Я оттащил его, и па влепил Оте затрещину. Ота бросился обратно в дом и в щепки разнёс мою игру: сломал волчок и прыгал на ящике, пока тот не превратился кучку лучин для растопки, а потом убежал на пастбище. То Рождество выдалось тёплым, землю прикрывало лишь несколько дюймов прибитого дождём снега. Па отключился, а я лежал в постели и плакал из-за разбитой игрушки. Наконец я пошёл искать Оту. Он лежал скорчившись посреди пастбища, сжимая в руке обломок волчка, и вид у него был такой, будто он хотел замёрзнуть насмерть. Я сказал ему, что можно возвращаться, дома всё спокойно; он ответил, что спокойно не бывает нигде. Я пообещал, что мы смастерим новую игру, а он сказал, что хочет новую маму.