Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Ну, может, попозже, – донеслась до Оты мысль Охотницы. – На вид ты парень статный да крепкий.

– Расслабься, – будто бы сказал мне Наездник Света. – Пытаться что-то скрыть здесь бесполезно.

– А что плохого в чёрном цвете? – обратился Наблюдатель к Эдди. – Побудешь здесь подольше, и сам почернеешь.

Их море постепенно снова обретало форму ступни, схлынув с травянистого шара, называемого ими домом. Мы опустились на него в том месте, где отдыхала целая группа чёрных богов. Рядом кружили радужные колибри. Островная трава, высокая – по пояс – и путаная, была усыпана мелкими зёрнами. Было так приятно зарыться в траву и не парить всё время в воздухе. Розовые световые потоки непрерывно пронизывали здешнее пространство, и рождаемый ими ветерок высушивал намоченную морем траву. В тот самый миг, когда я коснулся земли, один из световых потоков ударил прямо в меня. Хотя он изрядно встряхнул меня и вызвал ощущение жара и покалывания во всём теле, вреда он не причинил. Черные боги мысленно поприветствовали меня и сказали, что этот свет – доброе предзнаменование.

Не прошло и пяти минут с момента нашей посадки, как я узнал чёрных богов во сто крат лучше, чем успел узнать людей цветка за целых четыре месяца пребывания у них. Каким грубым и примитивным казалось теперь моё прежнее существование! Я пытался скрыть эту мысль от Силлы, но она, конечно же, уловила её. Попытка утаить мысль всегда только привлекала к ней лишнее внимание.

Присев рядом со мной, Силла объяснила, что я так и не понял культуру цветочных людей. Заглянув в её сознание, я внезапно осознал, что их язык обладал мириадами поэтических нюансов, к которым я оставался глух. А огромные, на первый взгляд бесполезные, украшенные безделушками сети, которые они вечно плели, – внезапно я понял, что именно они и были искусством и литературой цветочных людей! К своему изумлению, следом я узнал, что сама Силла до этого момента считала меня несчастным, обездоленным дикарём с какого-то далёкого маленького цветка. Ну а как иначе, если я так мало смыслил в плетении сетей? Все её друзья, призналась она теперь, насмехались над ней за то, что она взяла себе в любовники жалкого пленника-раба только потому, что ей понравилась моя внешность. И всё же она с самого начала знала, что я хороший. А теперь поняла, что я ещё и умный. Единственное, что её удивило, по её словам, так это то, насколько Арф уступал мне в интеллекте. Наконец-то она поняла, как странно выглядело мое четырехмесячное служение Арфу, воспринимавшееся всеми цветочными людьми как нечто само собой разумеющееся.

– Милый Мейсон, ты был очень терпелив!

– Это стоило того, Силла, ведь я мог быть рядом с тобой. К тому же, Арф мне нравится.

Зарывшись в траву у наших ног, Арф радостно оскалился, взглянув на меня, его светло-карие глаза сияли кротким и живым блеском.

– Тут здорово, – передал он мне свою мысль. – Я рад. А еда есть?

Чёрные боги с интересом прислушивались к нашему обмену мыслями, и один из них послал Арфу образ мясистого, похожего на мешок существа, затаившегося в траве прямо возле его лап. Теперь, когда наше внимание было привлечено к нему, мы все смогли почувствовать это существо. Силла назвала его вумо. Вумо почувствовал, что мы его почувствовали. Арф принялся рыть землю и вскоре вытащил его наружу. Животный страх, транслируемый этим крохотным слизистым существом, ранил наши чувства не сильнее, чем обычное предсмертное кудахтанье курицы на плахе. Однако новая, интимная близость этого ощущения, вызванная полем текелили, всё равно действовала на нервы. Арф выронил вумо и попятился.

– Держи, Арф, – окликнул его один из развалившихся неподалёку чёрных богов.

Я уже заметил, с каким жгучим интересом он поглядывал на Силлу. Его ментальный образ показывал, как он мчится на световом луче и опускает решётку, полную мяса убитых тварей, в горячий поток. Коптильщик. У него была плетёная корзина, доверху набитая вяленым мясом – частью свинокреветками, частью вумо. Он протянул Арфу несколько кусков, от души смеясь и разделяя с ним его собачий восторг. Нам с Силлой тоже досталось по кусочку, как и Эдди с Отой. Мясо свинокреветки напоминало сладковатый пеммикан, а вот вумо оказалось одновременно и более жёстким, и желеобразным.

– Вумо коладулл тана'а губа'ам! – воскликнула Сила.

Она узнала оба угощения – если и не пробовала их сама, то уж точно знала по легендам. По её словам, люди цветка считали их изысканнейшими и редчайшими деликатесами – если угодно, аналогом нашей амброзии. Мы ели мясо вместе со спелыми зёрнами местной травы, время от времени бросая кусочки жадным колибри.

Сидя рядом со своей возлюбленной, я чувствовал себя героем, обретшим рай. Неподалёку виднелась Сфера Центральной Аномалии – похожая на гигантское солнце. Она больше не притягивала нас; мы находились в точке гравитационного равновесия, откуда любое направление вело «вверх». Здесь, в этой точке баланса, мне начало казаться, будто я осязаю сам божественный разум: деятельный, безмятежный и исполненный любви.

Как всё это воспринимал Эдди? Его захлестнула глубочайшая радость, превосходившая любой безумный экстаз, о котором он когда-либо смел мечтать. К тому моменту, как я настроился на его волну, он уже знал невероятно много. Именно он открыл мне величественное мысленное многоголосие, глубокое и мощное, точно аккорды органа. Оно исходило от существ Текелили, избравших своим домом Центральную Аномалию. Почувствовав его восхищение, эти великие создания направили ослепительно яркую реку розового света прямо на него. Из всех нас, первопроходцев, один лишь Эдди обладал свойственной чёрным богам способностью переводить мысленные потоки Древних в понятные человеческому разуму формы. Без его помощи запредельная сложность их реальности вогнала бы меня в ступор – я бы только и делал, что разглядывал собственные ладони или гадал, чего бы перекусить. Благодаря же Эдди я мог видеть, мог мысленно приближаться к существам из Аномалии, одновременно воспринимая его пояснения так же отчётливо, словно он нашёптывал их прямо мне в ухо.

Так какие же они, эти погребённые титаны, эти боги земных недр? Ответ поначалу ошеломляет и кажется почти цинично нелепым, хотя Эдди и объяснил мне, что их внешний вид лишь подтверждает то, что вполне могла бы предсказать современная палеонтологическая наука.

Одним словом, Великие Древние – это огромные вумо, водянистые мешки, похожие на существ, которых моряки зовут «беш-де-мер», трепангами или просто морскими огурцами. Зоолог отнёс бы их к классу голотурий (Holothurioidea) типа иглокожих (Echinodermata), а это значит, что эти бочонкообразные существа приходятся близкой роднёй таким обитателям глубин, как морские звёзды и морские ежи.

Вот какими невзрачными на вид оказались Владыки Творения.

Я вспомнил, как Балкингтон и капитан Гай говорили о трепангах, рассказывали о том, как во время первых экспедиций к островам Фиджи были выловлены сотни этих существ. Их затем сушили на солнце или коптили на костре прямо на берегу. Будучи проданным в Кантоне, первосортный трепанг приносит по девяносто долларов за центнер. Покупают его тамошние сластолюбцы, использующие сушёный беш-де-мер как тонизирующее средство и экзотический деликатес вроде супа из ласточкиных гнёзд. Балкингтон утверждал, что если бросить сушёного трепанга в горячую воду, он превращает этот навар в столь дивное, скользкое лакомство, что дама, приглашённая на уединённый ужин с этим чудом, непременно… Впрочем, я теряю нить мыслей и пасую перед этой невзрачной тайной нашей вселенной: титаны на краю света вовсе не изваяны по образу и подобию Человека – о нет, нет, Великие Древние являют собой нелепые скользкие мешки. И всё же, позвольте мне подчеркнуть: разум их чист, мудр и прекрасен. Более того, именно исходящие от них мысленные эманации я поначалу принял за глас самого Всемогущего Бога!

Во всех подробностях изучая трёх Великих Древних вместе с Эдди, я обнаружил, что они представляют собой огромные толстостенные мешки из плоти, очертаниями напоминавшие – каждый по-своему – скалку, турецкий пуфик и тыкву-горлянку. У всех троих были гибкие тела, покрытые глубокими бороздами, точно панцирь морского ежа. Пять продольных полос, тянущихся вдоль их тел, состояли из двойных рядов бородавчатых наростов, причём каждая бородавка была величиной с небольшую гору. Наросты эти походили на трубчатые ножки морской звезды – гибкие, почти цилиндрической формы, со слегка вогнутыми верхушками. Оконечности тел этих исполинских морских огурцов разделялись на два полюса: клоакальный и поглощающий. Клоака представляла собой толстую, подвёрнутую внутрь складку, зато с поглощающего конца трепанги выворачивали наружу по десять ветвистых, древовидных щупалец невероятно сложного строения. Из-за этих гибких кустистых пучков они смахивали на проросшие клубни ямса. Ротовые веера служили для вылавливания пищи из воздуха; каждый беш-де-мер периодически втягивал свои пучки обратно в пасть, чтобы поглотить всё, что на них налипло. Все десять вееров они обсасывали по очереди – совсем как ребёнок, сосущий пальцы.

Ряды бородавок служат для осязания и коммуникации. Основным способом восприятия Великих Древних, если не считать единения текелили, было электричество. Каждая световой поток, исходивший во всех направлениях от Центральной Аномалии, брал начало от одного из таких колышущихся возвышенностей на их шкуре. Приглядевшись внимательнее, я заметил, что проносящиеся по внутреннему небу нити света казались гигантскими призрачными подобиями ротовых вееров этих существ Текелили. По всей видимости, встречное зеркальное вращение Земли и Ялмез превращало Центральную Аномалию в бесконечный источник электрического флюида, и гигантские голотурии с помощью своих трубчатых ножек управляли этим непрерывным разрядом. Пока Эдди ещё не переменил своего мнения о Великих Древних, он усматривал в этом доказательство того, что наша планета – единый гигантский организм, в котором трепанги служат гальванически активным центральным мозгом, благожелательно работающим на благо всего организма.

Говоря о внутренней природе Великих Древних, я мало что могу добавить к своему первому впечатлению. Они казались спокойными, деловитыми и, я бы сказал, исполненными любви к миру и ко всему живому в нём. Способность к мысленному общению текелили, по-видимому, является следствием пространственного сжатия в области Центральной Аномалии. Ещё одним столь же странным физическим явлением, существующим в горловине перехода между мирами, является безвременье. По отношению к разуму, находящемуся на Центральной Аномалии, Земля и Ялмез движутся с огромной скоростью, однако сила центрального текелили такова, что ничто не остаётся незамеченным. Мне вспоминались слова церковного гимна: «Тысяча веков пред Тобой – как минувший вечер». Как вместить нечто столь величественное в мой маленький разум… и как рассказать об этом?

На самом пике нашего первого единения с Текелили мы с Эдди обрели способность взирать на мир сквозь них. Сквозь эти всепроникающие световые очи я мог видеть всю Землю, Ялмез, Зеркальную Землю и Зеркальную Ялмез. Я ощущал каждое разумное существо, и когда я попытался мысленно потянуться к тому, кто думал обо мне, то соприкоснулся с дорогим па.

Па был пьян. Был вечер; он стоял на кладбище на вершине холма и выглядел очень печальным. Его глазами я видел линчбергские холмы, где высился дом Перроу, шпиль церкви Святого Павла и гостиницу Слоута «Либерти». Всё это служило лишь фоном, а на переднем плане белело надгробие с надписью:

Мейсон Алджерс Рейнольдс.

2 февраля 1821–1 мая 1836.

Чьё жизнерадостное сердце угасло так напрасно

Прежде чем картина окончательно растворилась в бессильных слезах па, я призвал Эдди, чтобы разделить с ним это видение и убедиться в правильности печальных строк. Я умер 1 мая 1836 года, в ту самую ночь, когда ограбил Слоута и застрелил конюха?

Следом за этим тотчас открылась другая тайна, ибо теперь уже Эдди увлёк меня в собственное видение: он увидел самого себя и Вирджинию, обосновавшихся в Нью-Йорке, в маленьком домике вместе с миссис Клемм и двумя жильцами. Мы смотрели глазами Эдди; мы видели его изящные, испачканные чернилами руки, дописывавшие финал приключенческого морского романа. Вот он аккуратно сложил листы рукописи, и нам открылся титульный лист с надписью: «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима из Нантакета». Взгляд этого, другого Эдди оторвался от бумаги и остановился на счастливой Вирджинии, что сидела у окна и напевала колыбельную котёнку, устроившемуся у неё на коленях. За окном тихо догорал мягкий весенний закат.

Я мёртв, а Вирджиния жива? Да, да, но ведь то были Зеркальный па у могилы Зеркального Мейсона и Зеркальный Эдди, мечтательно любовавшийся своей Зеркальной Вирджинией! Эти образы явились не с Земли, а с Зеркальной Земли! Сообща мы с Эдди перенесли наше внимание на силовую линию светового потока, бившего из трубчатой ножки, что находилась строго напротив той, что привела нас к Зеркальному Линчбергу и Зеркальному Готэму. Назад, назад, назад – к нашей Земле!

Здесь все было совсем по-другому. Па по-прежнему думал обо мне, но теперь эти мысли были полны разочарования и омерзения. Я был вором и убийцей, никчемным бездельником, навсегда покинувшим город. После кражи золота, убийства конюха и участия в восстании рабов я занялся подделкой банковских билетов и скрылся в открытом море. Па сидел на крыльце нашего дома. Смеркалось; Люк и Тёрл были с ним, и они неспешно вели разговор о залоге на имущество па и о былых добрых временах – до того, как сыновья покинули гнездо.

Я показал это и Эдди, а он, в свою очередь, явил мне свою Землю, где миссис Клемм вернулась в Балтимор, чтобы в одиночестве предаваться размышлениям и скорби.

Пока Текелили открывали нам всё это, я по-прежнему сидел на траве рядом с Силлой. Потянувшись вслед за нитью моего внимания, она тоже увидела Великих Древних, но сочла их отвратительными и зловещими. Ткнув меня под бок и хорошенько встряхнув, она вернула моё сознание обратно на травянистое поле, где мы сидели. Эдди убрёл куда-то за холмик и скрылся из виду, хотя поток света всё так же изливался на него сверху. Арф оставался у моих ног, всё так же скаля зубы – и по-своему он был столь же мудр, как любая из исполинских голотурий.

Прежде чем вернуть меня к реальности, Силла общалась с одной из чёрных богинь. Эта женщина – мы прозвали её Драгоценность, – носила в себе мысленный образ сверкающего кристалла, плывущего в чёрной ночи. На ней было множество прекрасных ожерелий, усыпанных камнями, похожими на бриллианты, и она хотела обменять одно из своих ожерелий на одно из ожерелий Силлы. Кроме того, она предлагала Силе какую-то особую краску, чтобы покрасить ее зубы в красный цвет. Но ожерелье Силы было не единственным, что интересовало Драгоценность, – и тут благопристойность велит мне опустить завесу.

– Ну и благодать же тут, а, Мейсон? – подал голос Ота, когда наша оргия с чёрными богами подошла к концу.

Мы лежали на спине, бок о бок: Охотница на свинокреветок, Ота, Драгоценность, Мейсон, Силла и Коптильщик. На Силле теперь красовалось одно из ожерелий Драгоценности, сменившее её собственное, а зубы её стали рубиново-красными. Эту несмываемую краску добывали из мускусной амбры, образующейся в телах свинокреветок, и она служила главным племенным знаком чёрных богов. Драгоценность выкрасила зубы и Оте, но я от подобной чести отказался. Арф куда-то убрёл, пока мы предавались любовным утехам, а Эдди так и не появлялся, пребывая в одиноком мистическом единении с исполинскими морскими огурцами.

– И впрямь благодать, – согласился я. – Ты скучаешь по Квайлайли, Ота?

– Квайлайли вечно командовала, да и слишком уж она была бледная, – отозвался Ота, сверкнув свежевыкрашенными красными зубами. – То ли дело чёрная женщина! Кстати, о чёрных… Что-то ты и сам стал смуглым, Мейсон. И ты, и Силла.

Прежде при этом ярко-розовом свете моя кожа казалась бледной, чуть ли не бумажно-белой, но теперь она и в самом деле начала… темнеть. Я поднял руку и уставился на неё. Неужели кожа Драгоценности просто окрасила меня при соприкосновении? Разумеется, нет. Или это мои глаза просто устали от ослепительного блеска? И зачем только трепанги так настойчиво нацеливают на нас свои лучи света?

– Текелили всегда светят на нас, когда мы совокупляемся, – раздался в моей голове голос Драгоценности, пришедший по мысленным каналам связи. – Радуйся. Этот свет благодатен, он делает твою кожу тёмной и крепкой. Ты уже выглядишь лучше. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я выкрасила твои зубы? В кишках свинокреветок содержится эссенция клыков и когтей краснолапов, мы добываем ее из их внутренностей.

– Только боги дерзают касаться краснолапов, – мысленно шепнула мне Силла, улыбаясь и ощупывая языком свои зубы. – Для меня это великая честь.

– Очень красиво, – вежливо ответил я. – Но не для меня.

И тут я понял, почему Илайджа и Квайлайли были белыми. Чёрные боги, строго говоря, были столь же белокожей расой, как и люди цветка! И лишь постоянное пребывание под яростными лучами Центральной Аномалии делало их чёрными! А в таком случае …

– Эдди! – окликнул я его. – Ты близко? Иди сюда, дай мне на тебя взглянуть.

Трава заколыхалась, и перед нами предстал невысокий человек, тёмный, как изюм. Одиночка Эдди впитал в себя больше света, чем кто-либо из нас. Собственно, непрерывный поток розового света всё ещё изливался на него водопадом, взъерошивая его тонкие волосы. Эдди По! Со своими утончёнными чертами лица он был похож на личного камердинера некоего благородного джентльмена.

Поймав мой взгляд, Эдди увидел себя моими глазами и дико закричал от ужаса:

– О нет! – завопил он. – Я не позволю сделать из себя абиссинца! Нам нужно выбираться отсюда, Мейсон! Нам нужно снова побелеть!

Глубина его отчаяния была очевидна. Эдгар По панически боялся погребения заживо, высоты и женских гениталий – со всем этим ему пришлось столкнуться во время нашего путешествия, и он это вынес. Но его страх перед чернотой и рабством оказался ещё сильнее: превращение в чернокожего ввергло его в такое неистовство, какого я прежде никогда у него не видывал. Силла и чёрные боги совершенно не могли понять столь яростного отвращения Эдди к тому, что сами они считали обычным признаком отменного здоровья. Я-то его понимал, но, по правде говоря, будучи простой деревенщиной, я никогда не чувствовал себя таким уж стопроцентно «белым», как эти городские пижоны вроде Эдди. Если на здешних небесах положено быть чёрным – ну и пусть. Главное, что мы вообще добрались сюда. Вместо того чтобы бурно злорадствовать, Ота ограничился парочкой бесхитростных шпилек в адрес Эдди:

– Чё, раз теперь чёрный, так и поглупел сразу, а, миста По? Небось забудешь, как писать? Небось теперь белые люди будут тебе Библию читать?

– Не надо, Ота.

Эдди выкрикивал проклятия в адрес Великих Древних до тех пор, пока те не убрали от него луч света, после чего, неуклюже промчавшись мимо нас, нырнул в Бесчисленное Море. Он оставался в воде очень долго – плавал кругами и яростно тёр кожу, а его разум был холоден и пуст. Чёрные боги захихикали и принялись болтать о своём.

Коптильщик и Охотница на свинокреветок рассказывали Оте о том, как поймали свою последнюю свинокреветку, а Силла и Драгоценность тем временем обсуждали свои новые ожерелья. Силла объясняла, что означают нанизанные на её шнурок безделушки – каждая символизировала определённое состояние духа или памятное историческое событие. Драгоценность принялась показывать Силле, как она сплетает из растительных волокон крошечные сеточки, чтобы закрепить самоцветы на шнурке ожерелья, обходясь без сверления в них отверстий.

– Откуда берутся эти кристаллы? – спросил я Драгоценность.

– Это дерьмо Текелили, которые жрут дерьмо свинокреветок, после того как те сожрут наше дерьмо, – ответила она.

Этот ответ показался мне грубым и сбивающим с толку, пока она не разъяснила всё наглядно, послав мне мысленные образы.

Её объяснение потребовало ещё одного урока географии.

Центральная Аномалия, равно как и Ялмез, с точки зрения гравитации находится «наверху» относительно Бесчисленных Морей. Моря образуют своего рода сточный желоб вокруг Центральной Аномалии; они лежат в самой нижней точке любого свободного падения. Поэтому, казалось бы, сама природа обрекает Моря на то, чтобы вечно быть забитыми обломками планетарной коры. Однако на самом деле эти Моря чисты, как родниковая вода. Происходит это отчасти благодаря алхимии хрупкой флоры и фауны самих Морей, отчасти – благодаря разумно направленным световым лучам Текелили, и в немалой степени – усилиям чёрных богов, вычерпывающим мусор из своих вод так же щепетильно, как иной фермер убирает камни и валежник со своего с трудом возделанного поля. Если бы не существовал традиционный обычай «выгребания дерьма свинокреветок», как его называла Драгоценность, Бесчисленные Моря превратились бы в зловонные лужи, полные постоянно сталкивающихся друг с другом грязных глыб.

Неисчислимые тысячи лет чёрные боги и их предки выгребают мусор из Бесчисленных Морей. Кое-какие отборные лакомые кусочки они приносят Великим Древним, но большую часть хлама уносят обратно, наружу, в зону обитания свинокреветок. Всеядные свинокреветки, появляющиеся в этих краях сезонно – с марта по август, – пожирают всё, что способны проглотить: живое и мёртвое, животного, минерального или растительного происхождения. Этот период активности приходится на лето Бесчисленных Морей, а зимой – с сентября по февраль – свинокреветки отсиживаются в своих гнездовьях на Ялмез, где спариваются и выводят потомство. Их единственные естественные враги – чёрные боги и баллула, без устали нападающие на их совместные гнездовья.

Когда свинокреветка ест, её кишечник превращает часть пищи в газ метан. Наевшись досыта, тварь выпускает этот газ и высекает кремнями искру, чтобы поджечь его. Кремни зажаты в цепких выростах мускулистого ануса свинокреветки. Когда создание несётся на этой огненной реактивной струе обратно к своему гнезду, некоторое количество мусора вырывается наружу вместе с газом, хотя бо́льшую часть съеденного она всё же уносит с собой на Ялмез. Силла прервала её, заметив, что среди людей цветка свинокреветки известны тем, что живут сообща в огромных ульях вдоль ялмезианского экватора. Стены их похожих на замки гнездовий вылеплены из их же твёрдых отходов.

– Значит, драгоценности вылетают из свинокреветок вместе с горящим газом? – спросил я.

Было чудесно делиться мыслями с этими двумя прекрасными женщинами, пускай даже речь у нас шла об экскрементах. По соседству с нашим парило ещё одно огромное Бесчисленное Море, и свет Центральной Аномалии был ярким и приятным.

– Нет, нет, – ответила Драгоценность и показала нам кое-что ещё.

Известная доля частиц, вылетающих из свинокреветки, обладает достаточной скоростью, чтобы пронестись мимо зоны Бесчисленных Морей прямо в Центральную Аномалию. Именно ради этих самородков Великие Древние просеивают воздух своими огромными веерами. И когда их огромные, медлительные, питаемые светом внутренности полностью переваривают эти самородки, вещество, выделяемое Текелили в качестве отходов, оказывается чистейшими драгоценными камнями. Этот процесс, пожалуй, подобен тому, как геологические силы сдавливают растительный сор джунглей, превращая его в уголь, а уголь – в алмазы.

– Значит, вы летаете возле Центральной Аномалии и собираете падающие драгоценности? – спросил я Драгоценность. – Это опасно? Великие Древние едят людей?

Драгоценность улыбнулась.

– Мы не зовём её Аномалией. Мы зовём её Вход-Выход. Кое-кто из тех, кто отправился туда, до сих пор не вернулся. Может, они на той стороне. Не думаю, что Великие Древние станут есть человека. Я вот ем вумо, но Текелили было бы слишком больно съесть меня. Они куда чувствительнее нас, потому что поле текелили сильнее возле Входа-Выхода. Мы приносим им кое-какую мертвечину. Им нравится эта еда, но им не нравится, когда мы там задерживаемся. Они хватают тебя своими ветвями и вышвыривают вон. Возле Входа-Выхода можно совсем потерять голову. Я полагаюсь на текелили, чтобы знать, когда пора отправляться за камнями, и действую быстро. Но как бы быстро я ни двигалась, моим здешним друзьям кажется, будто меня не было лет пять или десять. Наблюдателю нравится так развлекаться. Он пробирается внутрь и балансирует на световых потоках, пока Великие Древние не вышвырнут его наружу. Он родился больше тысячи лет назад.

– Что такое год? – спросила Силла.

– Смотри, – сказала Драгоценность, указывая в сторону Ялмез.

Из-за причудливого скручивания пространства возле Центральной Аномалии наше видение внутренней поверхности планеты было сильно искажено. Я словно смотрел сквозь огромную линзу, сжимавшую всю планетную поверхность в широкий диск у меня над головой. Края диска были размытыми, а за ними дрожали смутные очертания миражей. То, что мы видели, напоминало круглую плоскую карту изнанки Ялмез. Разумеется, мне уже доводилось видеть её раньше, и теперь я заметил, что диск повернулся относительно своего прежнего положения. Подслушав мои мысли, Драгоценность объяснила, что диск Ялмез совершает полный оборот примерно за один цикл сна и бодрствования – то есть за одни сутки.

Силла, обладавшая свойственным людям цветка совершенно хаотичным представлением о времени, находила сбивающей с толку даже саму мысль о сутках. Драгоценность продолжила объяснять, что год состоит из 365 дней и что определить время года можно, взглянув на Северное или Южное Отверстие.

Северное Отверстие! Хотя я часто задавался вопросом, существует ли оно вообще, до сих пор я не мог его разглядеть – просто потому, что Центральная Аномалия заслоняла обзор. Но теперь, оказавшись внутри этого пространственного веретена, преломлявшего световые лучи подобно линзе, я видел всю поверхность Ялмез целиком. И действительно, в ней зияли два отверстия, каждое размером примерно с серебряный доллар, если держать его на расстоянии вытянутой руки.

Южное Отверстие представляло собой чётко очерченный круг посреди огромного пятна зелёных джунглей. По моим подсчётам, сейчас стояло начало мая (теперь я полагаю, что это было первое мая 1837 года – годовщина смерти Зеркального Мейсона на Зеркальной Земле), а это значило, что антарктический день сжался всего до нескольких часов солнечного света. Поэтому не приходилось удивляться, что Южное Отверстие тонуло во тьме, и лишь тусклое красноватое свечение исходило от лавовых водопадов, струившихся по его расплавленным стенам.

Северное отверстие находилось посреди огромного синего моря. Сейчас, в северных широтах был разгар лета, поэтому оно было озарено голубоватым светом, лившимся, судя по всему, прямо с неба. Вода вокруг отверстия тоже светилась сине-зелёным сиянием. Северное отверстие представляло собой исполинский водоворот! Я до боли напрягал зрение, пытаясь понять, действительно ли сквозь него можно что-то увидеть. И не край ли солнечного диска мелькнул там, в глубине? Поскольку оно было открыто настежь, наше путешествие далось бы нам куда легче, направь мы свой воздушный шар на север, а не на юг… если бы, конечно, мы отважились перенести весь ужас спуска в терзаемую бурями воронку такого водоворота.

Различить детали мешало то, что Текелили непрерывно извергали сплошную завесу из розовых световых струй, с особенной плотностью сгущавшихся как раз у Северного Отверстия. Я уверен, что некоторые из этих струй проходили сквозь него, сливаясь с мерцающей завесой небесного сияния, которую эскимосы именуют Вуалью Умуры. Посылая потоки света через Северное Отверстие (и через Южное, заново откупоренное нашим отрядом), Текелили из Полой Земли поддерживали связь с Солнечной системой в целом.

Отвечая на вопрос Силлы о том, что такое год, Драгоценность заговорила о том, как сияние перемещается туда-сюда между двумя исполинскими Отверстиями и как эти перемены связаны с миграциями свинокреветок. Силла, никогда не видевшая ни одного из этих отверстий из своего цветка, сочла это совершенно поразительным и полюбопытствовала, что же находится там, снаружи.

– Мои друзья и я пришли снаружи, – объявил я.

Возможно, теперь, когда Северное и Южное Отверстия были у нас перед глазами, Силла наконец сумеет понять то, что я безуспешно пытался втолковать ей уже несколько раз. В траве неподалёку от нас запуталась какая-то водоросль, похожая на ламинарию, и на её листьях имелись полые круглые воздушные пузыри, использующиеся для поддержания плавучести. Я сорвал один такой пузырёк и показал его обеим моим собеседницам.

– Наша планета похожа на этот полый шар, – сказал я. – Я пришёл снаружи, а сейчас мы находимся внутри.

Кончиком ножа Питерса я проткнул в пузыре северное и южное отверстия.

– Вот здесь мы вошли.

Одной рукой я держал этот шарик, а вторую сжал в кулак и вытянул вперёд.

– Представьте, что от этого кулака исходит свет. Иногда отверстие обращено к свету, а иногда наклоняется в сторону от него. Туда и обратно. Вот из этого и складывается год.

Ни одна из них толком ничего не поняла, но не успел я продолжить, как нас прервало возвращение Эдди По – голого, если не считать набедренной повязки, и всё ещё абсолютно чёрного.

– Это не смывается, – пожаловался он. – Я уже почти надеялся утопиться, да только плаваю слишком хорошо, чтобы пойти ко дну. Я совершенно чёрный! И эти злобные гигантские трепанги, злорадно насмехающиеся над нами… нет, это невыносимо. Мейсон, мы должны двигаться дальше.

Я знал, что под «дальше» он имел в виду Зеркальную Землю.

– Мне здесь нравится, – подал голос Ота. – Я здесь останусь. Пойду поохочусь на свинокреветок.

– Мне тоже здесь нравится, – ответил я Эдди. – Неужели ты не видишь, что это рай? Даже если бы я и захотел уйти – а я не хочу, – я ума не приложу, как мы сможем преодолеть гравитацию на обратном пути. До верха по меньшей мере три тысячи миль. И даже если бы мы попытались добраться до Зеркальной Земли – чего мы делать не собираемся, – нам сперва пришлось бы искать путь сквозь Центральную Аномалию.

Бедный Зеркальный па. Интересно, как погиб Зеркальный Мейсон? Без сомнения, благородно. Если бы мы добрались туда, меня встретили бы как короля! И как же чудесно было бы снова увидеть Вирджинию и понаблюдать, как Эдди строит козни заодно со своим двойником!

– Ага! – воскликнул Эдди, почуяв мой интерес. – Давай я покажу тебе, что нашёл!

Эдди переслал мне мысленный образ металлического объекта, по форме напоминавшего яичницу-глазунью и дрейфовавшего в водах нашего Бесчисленного Моря. Дискообразный предмет был не больше сорока футов в диаметре. Центральный «желток» представлял собой полусферу около пятнадцати футов в диаметре, а окружавший его диск «белка» добавлял примерно по двенадцать футов с каждой стороны. Он во всех отношениях походил на тот объект, что я видел, когда раскололся наш айсберг во время падения сквозь раскалённый центр Отверстия Симмса – до такой степени, что я засомневался, действительно ли Эдди нашёл второй такой же. Теперь, когда мы разделили ментальную связь текелили, многие мои воспоминания принадлежали и ему. По опыту я знал, что Эдди вполне способен на мистификацию – присвоить мой образ и выдать его за свой собственный. Возможно, он впал в состояние фуги из-за шока от столь безумной смены настроения – от пантеистического экстаза слияния с Великими Древними до оглушительного отчаяния, когда он осознал, что стал чёрным. Но когда я заглянул в его разум глубже, то услышал лишь голос, медленно декламирующий стихи из поэмы, которую он назвал «Город на море»: