Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Руди Рюкер. Полая Земля

© Rudy Rucker. The Hollow Earth. New York. William Morrow, 1990

Cover by Romas B. Kukalis

1. Покидая ферму

Вчера я ходил на похороны По. Там были только священник, четверо скорбящих да могильщик. Этот самый могильщик обозвал меня паршивым ниггером и прогнал взашей. Жаль, Ота этого не видел.

Эдди собирался описать наше «беспримерное путешествие», но он мертв, как ни крути, а Ота канул в Бесчисленных Морях. Вот и вышло, что мы с Силлой живем в Балтиморе на положении нищих свободных негров, а на носу уже зима 1849. Так что пишу я со всей скоростью, на какую способен.

Зовут меня Мейсон Алджерс Рейнольдс. Я белый человек, виргинский джентльмен. Мое беспримерное путешествие началось тринадцать лет назад, когда я покинул отцовскую ферму в Хардвере, штат Виргиния. Нас на ферме было пятеро: па, я, Ота, Люк и Тёрл.

В тот последний день дома я проснулся затемно. Мне снилось, что меня хоронят заживо. Сон был скорее утомительным, чем пугающим. Во сне я ничего не видел, только слышал и осязал. Сначала доносился гул голосов – это люди молились надо мной, потом послышался глухой стук: гроб выносили и опускали в землю. Спели какие-то псалмы, потом меня засыпали землёй, и всё погрузилось во тьму.

Сразу после пробуждения всё вокруг казалось мне гробом – моя кровать, моя комната, ферма па. Но потом я обрадовался, вспомнив, что мне пятнадцать лет и что завтра я поеду в город на повозке.

Я встал, чтобы помочиться в окно. Луна стояла низко, и предрассветный ветерок доносил запах полей, напоённых дождём. Мы, Рейнольдсы, пережили ещё одну зиму, и завтра уже наступило. Па посылает нас с Отой в Линчберг продать три бочки виски. Нам нужны семена, новый плуг, книги для меня и, если удастся найти, жена для Оты. Всю зиму у меня не было другого чтения, кроме скопившихся номеров «Южного литературного вестника», – оттуда, если вдуматься, и пришла ко мне мысль о погребении заживо, из рассказа Эдгара По «Потеря дыхания».

Где-то в глубине души мои мысли всё еще катились по рельсам того дурного сна: я размышлял о червях, что пожирают трупы. Были ли могильные черви теми самыми бурыми выползками, на которых мы с Отой ловили рыбу? Или же это были жирные белые личинки с твердыми кусачими головами? Как-то раз я вычитал в «Вестнике», что если бы ангел с далекой звезды спустился к нам, чтобы провести перепись земного населения, он решил бы, будто это планета червей – просто потому, что их здесь больше, чем любых других живых тварей. Жуки, насколько я помню, шли на втором месте.

В хлеву похрюкивала наша недавно опоросившаяся свиноматка – тепло, сонно, утробно. Я прочёл молитву и снова провалился в сон.

По-настоящему меня разбудила уже Тёрл – она вопила снизу, от подножия лестницы, что пора завтракать. Тёрл была видной цветной женщиной и никогда не уставала повторять, что она слишком хороша, чтобы оставаться рабыней. Если верить Тёрл, ее бабка была готтентотской принцессой, а дед – испанским флибустьером. Ни для кого не было секретом, что она думает обо всех нас: па – пропойца, я – мечтатель, Ота – сущий младенец, а Люк – вьючный мул. Из всей своей родни она отзывалась добрым словом лишь о маленьком Пёрли, сыне её сестры, жившем у господ Перроу в Линчберге. Мы все терпели ее нрав, потому что ма умерла, и Тёрл осталась единственной женщиной, способной позаботиться о нас, мужиках. Когда она бывала в добром расположении духа, то она стряпала, шила и убирала просто на славу.

Но сегодня Тёрл была не в духе. На завтрак она состряпала склизкую холодную бурду из водянистой кукурузной каши и прогорклого шпика. Тёрл плеснула этого варева в миски мне и па, а остальное унесла в невольничью хижину, поджав губы и выставив подбородок вперёд с таким видом, будто весь мир ей противен. Я прямо-таки радовался, что уезжаю сегодня.

– Ну как ты, сынок, Мейсон? – спросил па, входя в дом из хлева. Он уже успел задать корм скотине. Па был крупным, сильным и носил черную бороду. Иногда я гадал, как ма вообще решалась его целовать – на том единственном портрете, что у нас остался, она выглядела такой хрупкой, что, казалось, жесткая щетина должна была в кровь разодрать ей лицо. Я пошел в ма: белокурый, низкорослый, с бледно-карими глазами. Она умерла, разрешаясь от бремени мною. Временами я малодушно боялся, что па ненавидит меня за это; не то чтобы он бывал со мной суров – совсем наоборот. С другими мужчинами па мог обойтись круто, но в нем еще оставалась неизрасходованная нежность, и почти вся она доставалась мне.

Он подошел и положил мозолистую ладонь мне на шею.

– Готов к поездке, сынок?

– Ещё бы, па! Я собрался ещё два дня назад! Вот позавтракаем, и я помогу погрузить бочки в повозку.

– Мы с Люком и Отой сами справимся, Мейсон. Мой мальчик слишком хорош, чтобы мозолить себе руки. Ты у меня в университет пойдешь!

– Да ладно, па, ты тоже садись, поешь.

Какое-то время мы ели молча, но вскоре па ухмыльнулся.

– Сразу видать по вкусу, что Тёрл не в духе.

Я поджал губы, изображая её сердитую физиономию, и па расхохотался ещё громче. Смех у него был низкий, раскатистый, словно ворчание медведя. Я поставил свою миску на пол, чтобы Арф доел остатки. Он, как обычно, караулил под столом.

– Казалось бы, Тёрл сама должна спать и видеть, как ее сынок обзаведется женой, – промолвил па. – Раз уж её собственное чрево иссохло, это единственный для нас способ получить еще хоть сколько-то голов негритянского приплода.

– Ота боится, – сказал я.

– Недолго он будет бояться. Молодой жеребчик вроде него быстро освоится, – па вытер рот и внимательно посмотрел на меня. – А ты, Мейсон, испугался бы жены?

– Нет, сэр. По крайней мере, думаю, что нет. Если бы она была такой же доброй и красивой, как ма.

– Ты только берегись девок из отеля «Либерти», Мейсон. Красивые-то они красивые, да вот доброты в них ни на грош. Как продашь виски мистеру Слоуту, ступай прямиком к судье Перроу и оставайся у него. Я распорядился погрузить в телегу оплетенную четверть моего лучшего домашнего виски – подарок для него.

– Да, сэр. Обязательно передам.

Главным достоинством судьи Перроу была его дочь Люси – безрассудная белокурая девушка, на несколько лет старше меня. Прошлым Рождеством па привозил меня в город, и Люси играла со мной в игру с поцелуями.

– Вот и ладно. И еще, Мейсон: пожалуй, неплохой мыслью будет просто купить Оте девку из челяди судьи или у кого-то из его знакомых. Бог весть через что пришлось пройти тем несчастным ниггерам на невольничьем рынке. Помнится, у судьи была славная черномазая девчушка по имени Вавона. Присмотрись к ней у Перроу, прежде чем пороть горячку.

Я поморщился при одной мысли о том, что придется иметь дело с желчным старым судьей Перроу. Ни для кого не было секретом, что он считал меня хилым книжным червем. На прошлогоднем рождественском обеде я попытался заговорить об одном из рассказов Эдгара По, напечатанном в «Вестнике», и судья разразился длинной тирадой против самого По и вообще против литературных умствований. Все наши родственники и знакомые давно знали, что я мастак читать и писать; и правда, если па или дяде Таку нужно было составить письмо, они всегда шли ко мне. Когда же я посмел возразить против нападок судьи на литературу, он сравнил меня с собакой, что повадилась кур душить, и спросил, уж не сожрал ли я словарь. Ума не приложу, как он и такая славная девушка, как Люси, вообще могут быть одной крови. Па заметил мою кислую мину и вздохнул:

– Ты просто гляди, чтобы новая девка была широкобёдрой и здоровой, Мейсон, и постарайся не платить больше шестидесяти долларов. Оте особой воли не давай, он всё равно каждые десять минут меняет решение.

Со двора донеслось гиканье, и в дверях вырос Ота.

– Поехали, миста Мейсон! Поехали в город!

На нём была воскресная одежда – старые вещи па, заботливо залатанные Тёрл. Ота был на три года старше меня и на целый фут выше ростом. Худой и долговязый, как Тёрл, и угольно-чёрный, как Люк. Голова у него была маленькая и круглая, а рот – такой широкий, будто занимал треть лица. Вчера он был напуган, но сегодня прямо-таки копытом бил от нетерпения.

Люк уже ждал на дворе у телеги, куда были погружены три бочки виски, выгнанного папашей за зиму. Летом мы выращивали кукурузу, а зимой папаша перерабатывал её в виски. И дело было не только в том, что папаша любил выпить; просто так было сподручнее всего доставлять наш урожай на рынок. Одна бочка виски ценилась так же, как пятьсот фунтов кукурузного зерна.

Ота помог папаше и Люку закатить бочки по доскам прямо в телегу. Арф заволновался и принялся лаять. У него был благородный профиль и пушистые лапы ретривера. Лапы и воротник у него были белыми, а вот голова и туловище – рыжеватым с подпалинами, как у колли. Я с самого детства привык разговаривать с ним как с человеком. Он так выразительно поводил бровями и вилял пушистым хвостом, что мне часто казалось, будто он понимает каждое мое слово. Вот и сейчас он стоял посреди двора, его глаза и хвост так и лучились весельем, а сам он задорно заливался лаем, задрав морду к небу. Тёрл нигде не было видно. Па вернулся в дом, чтобы забрать оплетенную четверть для судьи Перроу.

– Чё, привезёте нам славную девку, миста Мейс? – спросил Люк. Это был сильный мужчина с вечно потерянным видом, будто он еще много лет назад бросил всякую попытку думать.

– Никаких «нам», папаша! – воскликнул Ота. – Мне привезём! Это я намылился через метлу прыгать с новой девкой.

В наших краях, в Виргинии хозяева женили рабов именно так: заставляли их перепрыгнуть через черенок метлы, которую держали в паре футов от земли.

– И то правда! – поддакнул Люк. – Прям как мы с твоей мамкой. – Он опасливо покосился на невольничью хижину и понизил голос: – Только не привози тощую, злую, цветную стерву, масса Мейс, истинный Бог. Привези мне черную девку с большим задом.

– Да не тебе же девка-то будет, папаша, – в который раз повторил Ота.

Он попытался рассмеяться, но голос его сорвался. Я знал, что ему хотелось убраться отсюда не меньше моего. На нашей маленькой ферме стало слишком тесно.

Я сходил в хлев и вывел нашего мула. Звали его Даммит – ну то есть «Проклятье». Папаша от пуза накормил его с утра кукурузой, так что Даммиту не терпелось двинуться в путь. Мы с Отой впрягли его в дышло и провели немного вперед, проверяя, ладно ли улеглись бочки. Они были такими тяжелыми, что нам с Отой всю дорогу придется идти пешком, но это пустяки. Апрельский день разгулялся, вовсю светило солнце, и дорожная грязь уже порядком подсохла.

Наконец вышел па с судейской четвертью. По его дыханию я сразу почуял, что он к ней уже приложился. Теперь, когда меня не будет рядом, чтобы приглядывать за ним, он, небось, неделю пропьянствует. Бедный па. Я обнял его на прощание, и Ота повел Даммита к воротам. Мы все знали, что Тёрл еще закатит нам сцену напоследок, и точно – она уже стояла в дверях своей хижины, вся в слезах.

– Ота!

– Чего, мам?

– Ота, неужто ты даже не попрощаешься с матерью?

– До свидания, мам… – Ота выглядел совершенно несчастным.

– Ота, зачем ты бросаешь свою мать?

Она пошла через двор прямо к нему. Раз уж я был достаточно взрослым, чтобы самому сопровождать повозку в город, то и с Тёрл совладать сил бы хватило. Я решительно встал между ней и Отой, преграждая ей путь.

– Мы вернёмся через несколько дней, Тёрл. До свидания.

– А ну пошел с дороги, щенок!

Она замахнулась, будто собираясь влепить мне пощечину, и я лихорадочно соображал, как быть. Но па вмешался прежде, чем дело дошло до рукоприкладства:

– Тёрл!

Она замерла – гордая, тощая женщина, до смерти боящаяся потерять сына. Ота прикрикнул на Даммита, направляя его в ворота, а следом за ними и я покинул двор. За нами выскользнул Арф, скромно поджав хвост. Я прикрикнул на него, он припал к земле, но всё равно упрямо потащился следом. Люк, па и Тёрл стояли и смотрели нам вслед; рука Тёрл так и застыла в воздухе. Но под конец она всё же начала махать нам. Я мысленно молился, чтобы мы не увязли в раскисшей колее, что вела через холм к тракту – хотя этот самый тракт на поверку был всего лишь грунтовой дорогой шириной в три колеи. Только бы поскорее скрыться с глаз взрослых!

Ота думал точно так же, и если бы Даммит в тот миг заартачился, мы бы ему, кажется, все бока пересчитали. Но Даммит навалился на хомут, повозка стронулась, и всего через несколько минут мы кое-как взобрались на гребень холма, отделявшего нашу ферму от тракта. Мы обернулись и помахали домашним на прощание, и в тот миг совсем не думали, что больше никогда их не увидим – впрочем, даже знай мы об этом заранее, нас бы это не остановило. До того нам осточертела жизнь на этой ферме.

День выдался на редкость погожий – последний день апреля. Земля еще так сильно исходила влагой, что солнечный свет казался блеклым и водянистым. Тракт оказался куда более грязным, чем я ожидал, и Оте то и дело приходилось заходить сзади и толкать повозку, пока я погонял Даммита спереди. Арфу больше всего нравилось, когда Даммит упирался и мне приходилось тянуть мула за уздцы. Тогда Арф тоже бросался «помогать» – лаял, щёлкал зубами и подбирался так близко, как только мог, рискуя получить копытом, и всё время поглядывал на меня, будто ожидая одобрения. Спускаясь с холмов, мы с Отой запрыгивали на повозку и изо всех сил налегали на рычаги тормозов, прижимая колодки к колесам. Работа была тяжелая и грязная, особенно для Оты, но чем ближе мы подбирались к Линчбергу, тем сильнее пела душа. Ота принялся подтрунивать надо мной насчет Люси Перроу – мне ведь, кроме него, и рассказать-то было некому, когда она тогда меня поцеловала, – а я в ответ выложил ему планы па насчет Вавоны.

– А из себя-то она какая? – допытывался Ота.

Я помнил только косички да широкую улыбку, но расписал её Оте в самых лучших красках, втайне надеясь, что до аукциона дело не дойдет. На рынке наверняка соберется всякое грубое мужичьё, и меня там обведут вокруг пальца – это верно, как то, что ночь сменяет день.

В окутанном зеленой дымкой лесу цвели белым деревца кизила, выглядывавшие из чащи, словно стыдливые девчонки. Попадался и яркий багряник, но краше всего были огромные лиловые колокольчики павловнии, расцветавшей лишь раз в несколько лет.

Дорогу в Линчберг я уже знал – мы ездили туда с па раньше. Тракт восемь миль тянется вдоль ручья Ракер-Ран, а потом внезапно выводит на высокий утёс, откуда открывается вид на реку Джеймс и сам город Линчберг на другом берегу. Ручей срывается вниз прямо с обрыва, но ехать надо влево и делать большой крюк, чтобы обогнуть утёсы и добраться до Джеймса.

Прежде чем запрыгнуть на повозку и, налегая на тормоза, спуститься по петляющему по склону тракту, мы с Отой немного передохнули. Я выпряг Даммита, и мы отвели его к последней заводи ручья Ракер-Ран напоить. Он немного похлебал воды, а потом принялся щипать раннюю траву, зеленевшую посреди грязи. Арф перебрался через ручей и исчез в кустах, отправившись на поиски какой-нибудь мелкой живности. Когда Арф охотился, он так напрягал ушные мышцы, что его висячие уши оттопыривались в стороны на добрый полдюйма дальше обычного. Это придавало ему озабоченный и до крайности настороженный вид.

Мы с Отой смыли с себя дорожную грязь, а потом обогнули заводь и вышли к самому краю обрыва, откуда ручей низвергался водопадом. Сверху открывался прелестный вид на Линчберг, обрамленный потоками воды и цветущими деревьями. Городок располагался на холме, спускавшемся к самой реке.

– Я птица! – запел Ота. – Всё вижу, а как нагажу – берегись! – Он ткнул пальцем через реку в сторону вершины холма. – Гляди-ка, Мейс, вишь, карета катит по гребню, а за ней две собаки бегут? Спорим, это твой судья Перроу. Вавона, встречай, я иду! И господи, господи, Мейс, глянь, сколько народу внизу на рынке. Неужто суббота сегодня? У-у-ух ты! Смотри туда, на реку, лодку грузят! Слышь, а отправишь меня с моей новой девкой в Ричмонд на медовый месяц?

Лодка, на которую показывал Ота, была из тех, что зовут «бато». Это были вовсе не прогулочные суда, а плоскодонные баржи, приспособленные для перевозки табака по мелководной, каменистой реке Джеймс до самого Ричмонда. Грубые и неудобные, они управлялись рабами, толкавшими их длинными шестами как по течению, так и против него.

На первой улице от реки располагались табачные склады, а также сигарные фабрики и мельница. На следующей улице жили оптовые торговцы: владельцы кормовых складов, работорговцы и тому подобные. Еще через квартал начиналась Мейн-стрит с ее рыночной площадью, модными магазинами и отелем «Либерти». Еще выше была вершина холма, на склоне которого разросся процветающий Линчберг; на самой этой вершине виднелся величественный купол окружного суда, зажатый со всех сторон конторами банкиров и законников, жиреющих на городской торговле.

В реальность нас вернул отчаянный вой Арфа. С визгом и треском, отчаянно путаясь в зарослях, он вывалился из подлеска. Уши его были испуганно прижаты к голове. А следом за ним по пятам гнался чумазый полуголый дикарёнок лет десяти.

– Индеец! – воскликнул Ота.

Арф, подняв тучу брызг, пересёк заводь и рухнул рядом со мной, широко разинув пасть и тяжело дыша. Но стоило ему остановиться, как пёс сразу же совершенно успокоился. Мальчишка-индеец ему угрожал? Или всё было как раз наоборот?

– Эй! – крикнул я грязному краснокожему пареньку в набедренной повязке. Впрочем, он был даже не столько грязным, сколько разрисованным. То есть черные отметины на его груди и лице были не случайными грязевыми кляксами, а ровными, правильными полосами. – Ты зачем за моей собакой гонишься?

Мальчик сделал какой-то жест рукой и словно растворился в лесу.

– Индейцы едят собак, – обронил Ота. – Особенно весной.

– Что это он рукой сделал? – спросил я. – Попрощался, что ли?

– Может, порчу на нас навёл. Пошли отсюда, Мейсон.

Когда мы оставались наедине, Ота никогда не величал меня ни «миста», ни «масса».

К тому времени как мы с Отой спустились мимо утесов к парому, день уже клонился к закату. Паромный домик оказался убогой лачугой у самой кромки воды. Поскольку река Джеймс раз в несколько лет разливалась, все постройки у ее берегов были временными. Я порадовался, что сегодня речная вода была чистой и спокойной. Я повел Даммита с телегой вниз, на булыжный скат причала. В полуразвалившейся хижине жили паромщик с женой; его благоверная приторговывала домашними лепёшками и ломтями жареной ветчины.

– Купи поесть, а? – взмолился Ота.

– Не могу, – сказал я чистую правду. – У нас не будет денег, пока не продадим этот виски мистеру Слоуту.

От кольца, вбитого в утес, через всю реку тянулся толстый канат. Другой его конец был закреплен на противоположном берегу точно так же; канат служил паромной направляющей. Сейчас паром стоял на той стороне, чуть выше по течению от причалов для бато. Я помахал паромщику, и тот наконец медленно двинул свое судно в путь. На пароме были кольца, зацепленные за канат, чтобы судно не снесло течением. Паромщику помогали два раба, каждый с длинным шестом.

Когда паром подошел ближе, из лачуги, тяжело топая, вышла его жена и принялась меня допрашивать:

– Ты чьих будешь? Видать-то я тебя видала, да только ты ишь как вымахал! – Её рот расплылся в подобии улыбки.

– Я Мейсон Рейнольдс из Хардвера.

– Так я и знала! – взвизгнула она. – Нешто вы со своим пареньком есть не хотите, миста Рейнольдс? Могу предложить горячего сомика на сла-а-вной такой лепёшке.

– У меня пока нет денег, – объяснил я. – Вот продадим эти три бочки виски, тогда будут.

– Господи! А мужу-то моему ты как платить собирался?

В этой старухе не было ни доброты, ни мягкости. Она напоминала обломанную ветку, покрытую речной тиной: на вид гладкая, а заденешь – сразу поранит. Из-за оплаты она так разволновалась, что шагнула к нам, и Арф тут же залился лаем. Для чужаков у него был припасен особый, утробный лай, шедший из самой груди, совсем не похожий на тот высокий лай «одним носом», каким он заходился от простого возбуждения.

– Я заплачу ему на обратном пути, – сказал я. – Надеюсь, джентльмену вы доверяете.

Па любил повторять, что мы с ним джентльмены, но старую каргу этим было не пронять.

– Джентльмен из грязекопов да самогонщиков! А что ежели ты оставишь мне эту четверть на хранение, а? – Старая сука приметила оплетенную бутыль с виски, которую я вез для судьи Перроу.

– Да вы ж из неё всё до капли вылакаете! – вскричал я.

– Два доллара, – отрезал паромщик, как раз сошедший на берег. – По двадцать пять центов за мула и негра, полтинник с молодого джентльмена и доллар за гружёную телегу. Заезжайте прямо сюда, да затяните тормоза как следует, пока будем плыть.

– Да он говорит, что у него денег нет! – закричала жена паромщика. – У него повозка виски набита!

– Принеси кувшин, Хелен. Джентльмен отольёт нам галлончик из своих запасов.

– Мы за галлон нашего виски три доллара выручаем! – запротестовал я.

– А я три доллара беру за то, чтоб его перевезти, – невозмутимо парировал тот.

– Есть страсть как хочется, – негромко напомнил Ота.

– Несите нам две лепёшки с рыбой! – крикнул я вслед старухе, которая уже припустила к дому – без сомнения, на поиски самого огромного кувшина на свете.

Вскоре она объявилась снова: в одной руке еда, в другой – кувшин. Каждому из нас она принесла по небольшой лепёшке, разрезанной надвое, на которой лежал целый сом, ещё тёплый после пароварки, с совершенно побелевшими глазами. Свою лепёшку я отложил на телегу, а Ота прямо на ходу вынул из рыбы кости и тут же её смолотил. Я достал из телеги четверть и тонкой струйкой наполнил кувшин паромщика. Тот с довольной улыбкой наблюдал, как его посудина поглощает едва ли не половину судейской доли. Когда я ставил бутыль обратно, моя лепёшка с сомом соскользнула и шлёпнулась прямо в грязь. Арф мигом заглотил скользкого серого сома, издав отвратительный хлюпающий звук. Никто ничего не заметил, а я был слишком раздосадован, чтобы об этом говорить. Я подвёл Даммита к парому и стал подгонять его, чтобы он втащил повозку по наклонным сходням на борт. Даммиту это было не под силу, а когда я велел Оте подтолкнуть телегу сзади, тот замешкался. Потеряв всякое терпение, я обозвал Оту ленивым черномазый дураком. По правде говоря, я просто хотел покрасоваться перед паромщиком и его женой. Рабовладелец Мейсон Рейнольдс, как же! Ота удивлённо посмотрел на меня и молча упёрся изо всех сил в застрявшую повозку.

Наконец мы отчалили и плавно заскользили по зеленой глади реки Джеймс к Линчбергу. Выше по течению шумели огромные пороги, и вечерний бриз приносил оттуда прохладную водяную дымку. Паромщик приложился к свеженалитому кувшину, блаженно вздохнул и уставился в темнеющее небо.

– Тебе вообще нравится тут, на реке? – спросил я Оту.

Он покосился на меня с подозрением, всё ещё помня мои резкие слова.

– Мы-то тут, Мейс, да только ни один из нас плавать не умеет.

В Линчберге уже зажигались огни. Чем ближе мы подплывали к городу, тем огромнее он казался.

– Я буду по-человечески с тобой обходиться, Ота, можешь на меня положиться. Я наорал-то на тебя только потому, что Арф мою рыбу сожрал.

– Арф не дурак, – буркнул Ота. – И я не дурак. А вот ты – гов…

Последнее слово он проглотил, но двое рабов паромщика уловили суть его выпада и широко ухмыльнулись, прямо-таки подзадоривая меня возразить. Я был всего лишь пятнадцатилетним деревенским парнем, а они – взрослыми городскими мужиками. Я смолчал, только поглаживал Арфа и кусал губы. Вот пример того, о чем всегда толковали рабовладельцы: дай вороне зернышко, так вся стая твое поле склюет.

Паром ткнулся в причальный настил Линчберга. Мы с Даммитом пошли первыми, Арф и Ота двинулись следом, и вот они мы, собственной персоной, на линчбергской набережной – в шесть часов субботнего вечера, 30 апреля 1836 года.

Ота пристроился рядом, и мы застыли вдвоем, глазея на толпу. Полно было ниггеров, целые артели, и при них свои же черные бригадиры. Одна такая артель облепила «бато», загружая его огромными бочками с табаком. Другие таскали тюки или просто околачивались без дела. Тут и там суетились придирчивые белые банкиры да торговцы, а еще толпилось местное мужичьё. Столько разного люда в одном месте я не видел за всю зиму в Хардвере. Я стоял разинув рот, вдыхал запахи – по большей части прескверные – и слушал причальный гомон: плеск набегающих волн, скрип брёвен, грохот катящихся бочек, перекрываемый криками и прощальными возгласами портовых работяг. А за всем этим шумом угадывался великий гул тысячи голосов Линчберга и непрестанный скрежет тысячи его колёс.

Кто-то похлопал меня по руке. Я глянул вниз и увидел белого коротышку ростом фута в четыре, со здоровенным пистолетом на поясе.

– Здоро́во, – сказал он.

Нос у него был вздёрнут так сильно, что видны были ноздри изнутри.

– Добрый вечер, – отозвался я.

– Что за груз? – спросил карлик, словно не чувствовал запаха доброго кукурузного виски, просочившегося сквозь истёртые и побитые дорогой клёпки наших бочек.

Я сразу принял его за чертова ворюгу. Пушка на поясе означала, что он работает на какую-нибудь из банд грабителей, которые зовут себя «властью». Соединенные Штаты, Содружество Виргиния или город Линчберг – по словам па, все они одним миром мазаны: только и думают, как бы прижать честного человека. Па строго-настрого наказывал мне не отвечать ни на какие расспросы на пристани, не то придется раскошеливаться перед каждым вором, возомнившим, будто имеет право с тебя что-то требовать.

– Дела джентльмена тебя не касаются, – спокойно отрезал я. – Мы с моим слугой направляемся в город. Всего хорошего. Ота, полезай назад и приглядывай за грузом.

Я запрыгнул на козлы нашей повозки и хлестнул Даммита вожжами. Мы с грохотом покатили вверх по наклонной, мощёной булыжником улице. Коротышка что-то кричал нам вслед, но Арф залаял и зарычал так яростно, что мелкий воришка побоялся за нами сунуться. Время от времени Арф прямо-таки превосходил сам себя.

После целого дня пути Даммит так и норовил замедлить шаг на подъеме к Главной улице. Я не давал ему спуску: то огрею, то заведу разговор про овёс. К счастью, отель «Либерти» стоял как раз на том же углу, где мы пересекали Главную. Мы свернули во внутренний двор позади здания. Из конюшни вышел конюх – востроносый белобрысый паренек чуть повыше меня. Вид у него был на редкость бдительный, а под рукой, в кобуре, висящей на стене, даже имелся пистолет. Я попросил его напоить Даммита и насыпать ему полведра дроблёной кукурузы. А чистка щёткой подождёт, пока мы не доберёмся до дома Перроу.

Ота отправился к кухонному навесу и вовсю принялся болтать с кухарками. Глядя, как легко и непринужденно он там устроился, можно было подумать, будто он всю жизнь ошивался в Линчберге. Что до меня, то я чувствовал себя маленьким и никчемным. Стоя во дворе, я мог заглянуть сквозь небольшое открытое оконце в салун при отеле. Народу там собралось порядочно, и веселье шло полным ходом. Мужчины пели и бранились, а красивые женщины смеялись громко и бесстыдно. Один только их вид мигом поднял мне настроение. Вот они, те самые женщины, о которых меня предупреждал па! Как только я заключу сделку с мистером Слоутом, надо будет поближе поглядеть на этих знаменитых девиц. Я закинул Арфа в повозку сторожить виски, а сам вошел через заднюю дверь отеля.

Задняя дверь вела в тёмный коридор с дощатыми стенами. Слева от меня была лестница, а справа на стене висело несколько потемневших от копоти картин в рамах. Шагов через десять коридор переходил в вестибюль с мягкими креслами и небольшим восточным ковриком на полу. Па никогда раньше меня сюда не приводил, но про этот коврик рассказывал. Он был удивительный, с красно-синем бордюром и расчерчен на двенадцать квадратов, и в каждом причудливый узор навроде зигзагообразного взрыва. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть, как он соткан.

– Не спешите устраиваться на ночлег, деревенский кузен, – произнёс чей-то голос. – Комнаты наверху. Желаете зарегистрироваться?

Я обернулся, заливаясь краской, и увидел толстяка за конторкой в дальнем углу вестибюля. На нем были серые брюки и лоснящийся черный сюртук. Я покраснел еще гуще, понимая, что в своих грубых башмаках, простых синих штанах и просторной белой блузе выгляжу ничуть не лучше давешнего конюха со двора.

– Вы… вы мистер Слоут?

– Боюсь, сэр, вы знаете обо мне больше, чем я о вас, – ответил Слоут, вопросительно склонив голову набок.

Его глаза были тёмными и живыми, резко выделяясь на белом, как тесто, округлом лице.

– Я Мейсон Алджерс Рейнольдс из Хардвера, Виргиния.

Слоут взял карандаш и покусал кончик.

– Те самые Рейнольдсы, что гонят виски?

Я-то думал, он обрадуется, но вид у него был совершенно рассеянный.

– У меня три двадцатигаллонных бочки на телеге, там, во дворе. Папаша говорил, вы можете заплатить по четыре доллара за галлон, а это выходит двести сорок долларов, верно ведь?

– Верно, – Слоут покачал головой и коротко, безрадостно усмехнулся. – Боже, спаси меня от этих мелких виргинских джентльменов с навозом на башмаках. Подойди поближе, сынок, и не наступай на ковёр.

Па предупреждал, что Слоут – тёртый калач. Самый крайний предел, до которого я мог уступить в цене за виски, составлял два доллара за галлон, хотя в прошлом году Слоут выложил два с половиной, а в этом мы надеялись на три.

– В этом году сусло на редкость удачное, – сказал я. – Кукуруза прошлым летом уродилась на диво сладкой. – Я вспомнил про уже откупоренную четверть для судьи Перроу. – Не желаете попробовать, мистер Слоут?

– Сусло у вас, может, и лучше прошлогоднего… Мейсон, верно? – Я кивнул, хотя мне хотелось, чтобы он величал меня мистером Рейнольдсом. – Сусло-то, может, и лучше, да вот торговля у меня идет хуже. Цены упали. Самое большее, что я могу дать за галлон, это… – Он уставился мне прямо в глаза, и я готов был поклясться, что он читает мои мысли. – Два доллара за галлон.

Он понял, что я у него в руках, и сразу стал дожимать:

– Мои люди разгрузят твою повозку, а ты остановишься здесь как мой личный гость… мистер Рейнольдс. – Еще один пристальный взгляд мне в глаза. – Для такого ценного поставщика, как вы, всё в моем отеле бесплатно: комната, стол и… – он перевел свои блестящие глазки на дверь салуна по ту сторону вестибюля, – …и приятное общество на одну ночь.

Одна из женщин снова рассмеялась, громко и безудержно, как будто завтра не наступит никогда. Никто ведь и не узнает. Я мог бы поехать к Перроу завтра и сказать, что только-только прибыл в город. Ота подтвердит мои слова, если я… Вот только где спать Оте? Уж точно не в моей комнате, да еще когда там будет женщина.