Текст книги "Танцы с королями"
Автор книги: Розалинда Лейкер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 61 страниц)
Уверенный вид Ричарда оказал нужное воздействие. Один солдат вышел вперед и, проверив бумаги, кивнул своим товарищам:
– По этим документам так оно и выходит. Стало быть, этот гражданин и есть тот, за кого себя выдает.
Юноша в красном колпаке выскочил из шеренги:
– Дурачье! Говорю вам, он – граф д’Авиньон! Я узнал бы его где угодно! Он уже давно разыскивается. По нему гильотина плачет!
Ричард вполголоса выругался. Ему довелось встречаться с графом д’Авиньоном, и хотя в их внешности нельзя было обнаружить сходства, они были одного и того же роста и телосложения, и цвет их волос был одинаковым. Ему было понятно, почему юноша принял его за другого. Не показывая своей досады, Ричард спокойно обратился к нему:
– Посмотри на меня как следует и исправь ошибку, которую ты допустил. Мы с тобой никогда не встречались.
Солдаты подтолкнули юношу и он, насупившись, подошел к Ричарду. Вокруг них уже собралась толпа, люди вышли из гостиницы, кое-кто с бокалом вина в одной руке и ломтем мяса с хлебом в другой, чтобы поглазеть на происходящее, воспринимая все это как интересный спектакль. Юноша внимательно изучал лицо Ричарда и все больше сомневался в том, что перед ним действительно граф д’Авиньон. Затем ему в голову пришла мысль, что, признав публично свою ошибку, он выставит себя перед всеми круглым идиотом, и это соображение тщеславного и корыстного парня сыграло роковую роль. Он обвиняющим жестом выбросил вперед указательный палец и закричал:
– Ты – граф д’Авиньон! Я видел тебя, когда бы скакал через нашу деревню в погоне за оленем! – Вся застарелая злоба и ярость вдруг вскипели в нем, и его голос сорвался на визг. – Убийца! Ты затоптал насмерть мою сестру и еще двух детей! Гильотина – слишком мягкое наказание для тебя. Ты будешь висеть на ближайшем фонаре!
Ричард внезапно натянул поводья, подняв коня на дыбы, а затем стегнул его по крупу с такой силой, что тот, громко заржав от боли, взвился в воздух, распугивая солдат, загораживавших дорогу. Раздались разрозненные выстрелы, брань мужчин и визги женщин. Ричард легко ускакал бы от любого преследования, если бы не случайный выстрел, раздавшийся через несколько секунд. Солдат стрелял, почти не целясь, скорее для очистки совести, и тем не менее пуля задела голову Ричарда по касательной, и он, раскинув руки, словно его внезапно хватили дубиной, рухнул с коня на мостовую, а конь поскакал дальше без седока. Толпа, радостно заулюлюкав, бросилась к телу, распростертому на земле, и разорвала бы его в клочья, если бы в этот момент из боковой двери не вышел сержант, забавлявшийся перед этим с проституткой в комнате на верхнем этаже, и не наткнулся на окровавленного человека у себя под ногами. Он вытащил из ножен саблю и, держа ее перед собой, вызывающе уставился на толпу, которая в замешательстве остановилась.
– Кто это? – спросил сержант, и его длинные, черные усы грозно зашевелились. Он умел внушать страх, этот бывалый, суровый вояка, крайне раздосадованный сейчас тем, что из-за этого происшествия ему пришлось прервать постельные утехи.
– Граф д’Авиньон. Он был узнан и пытался бежать. – В голосе докладывавшего капрала прозвучала скромная гордость, когда он добавил:
– Я сшиб его первым же выстрелом.
Сержант грубо схватил лежавшего без сознания Ричарда за волосы, успевшие пропитаться кровью, и повернул голову лицом к себе:
– Ба, да это же никакой не граф д’Авиньон! Тот уже арестован и находится в главной тюрьме со своими дружками-аристократами. Их там целая свора, что мышей в хлебном амбаре.
– Но этот человек вел себя в гостинице подозрительно: он прятал свое лицо от света.
Сержант вздохнул:
– Ну что ж, тогда нужно выяснить, кто он такой, – он ещё раз взглянул на жертву, – если он выживет, конечно. Перевяжите ему голову, не то он изойдет кровью.
Ричард лежал в бессознательном состоянии на грязной соломе в маленькой тюрьме, располагавшейся на одной из узеньких средневековых улочек. В ней обычно содержали до суда пьяных дебоширов и мелких воришек. Сержант уже три раза наведывался к нему в камеру с целью допроса, но у Ричарда вдруг открылась горячка, и ничего путного от него добиться не удалось. Задержанный в бреду нес какую-то ахинею о цветах, розах, жасмине, потом вдруг начал рассказывать об очень красивой орхидее, которая якобы росла у него дома в оранжерее. На время его решили оставить в покое, а в тюремную книгу внесли как Огюстена Руссо; там же, где положено было записывать состав преступления, оставили пустую строку. Вскоре сержант и вовсе забыл о нем, будучи занятым более важными делами, и Ричард, скорее всего, отправился бы к праотцам, если бы не сердобольная жена тюремщика, которая, в конце концов, выходила его. Мадам Робике была простой женщиной с невыразительным лицом, запуганной своим жестоким мужем. Несмотря на неуклюжие движения и грубоватость манер, у нее были золотые руки: они-то и вытащили Ричарда буквально с того света. Когда Ричард пошел на поправку, он был настолько худым, что светился, как свеча. Лихорадка оставила от когда-то мощного, мускулистого тела красавца, на которого заглядывались все женщины, лишь кожу да кости. Но хуже всего было то, что он не помнил решительно ничего. Как должное принял он то, что к нему обращались как к Огюстену Руссо. Теперь все дни его проходили в мучительной и безрезультатной борьбе с памятью. Он попытался вытряхнуть из какого-нибудь потайного ее закоулка хоть самую малость. Ведь ему даже не было известно, как он попал в тюрьму и за что.
В последний день мая в Шато Сатори Роза произвела на свет сильного, рослого младенца мужского пола. Она испытывала безграничную радость и благодарила Бога за то, что все ее тревоги последних месяцев никак не отразились на сыне. Ведь она столько дней ждала возвращения Ричарда! А бессонные ночи, изводившие ее страхами за его жизнь! Но, казалось, все обошлось благополучно. Младенца нарекли Чарльзом – так звали отца Ричарда, и сам Ричард выбрал это имя среди других, когда они с Розой обсуждали, как называть будущего ребенка, если родится мальчик. Роза при этом вновь остро почувствовала боль разлуки. Ей так хотелось, чтобы муж в тот момент был рядом с ней и полюбовался на сына!..
Первое время ей пришлось самой ухаживать за младенцем. Теперь очень трудно было найти людей, желавших прислуживать аристократам, – уж слишком опасным было это занятие. Вместе с тем армия безработных пополнилась дворецкими, камердинерами, слугами, грумами, поварами и горничными. Их прежние хозяева бежали из страны, сидели по тюрьмам или, как дело обстояло с Розой, старались жить подальше от больших городов, не привлекая к себе внимания правительственных сыщиков, которые рыскали повсюду и которых больше всего боялись бывшие слуги. В Шато Сатори все же осталось несколько надежных слуг, людей пожилых и до мозга костей преданных своим хозяевам. Вся молодежь мужского пола пополнила ряды Национальной гвардии. Вынуждена была уйти и мать Дианы, мадам Арно, на которой держалось все хозяйство Шато Сатори, хоть это расставание и было для нее очень печальным. Ее зять, владелец небольшого винного погребка в Париже, вышел как-то из своего заведения поглазеть на уличные беспорядки и был убит случайной пулей. Так что бедной мадам Арно пришлось помогать к своей овдовевшей дочери управляться с делами, а заодно и присматривать за тремя рано осиротевшими внучатами.
Немногие нищие по старой памяти забредали еще в Шато Сатори, надеясь получить, как и прежде, сытный обед, но их ждало разочарование, ибо рог изобилия, каковым являлась кухня Жасмин, увы, иссяк. Переселенцы, которых закинула в эти края революция, несколько раз вламывались в амбары, стоявшие поодаль, и унесли с собой все запасы продовольствия, за исключением тех, что хранились в кладовых самого особняка. Пополнить же ледники и пустовавшие огромные мучные лари было нечем. Полки и полы амбаров зияли мрачной пустотой и запустением, окна были выбиты, а двери хлопали на ветру, сиротливо поскрипывая петлями. То, что могло спасти от голодной смерти сотни человек, исчезло в прожорливых глотках нескольких десятков.
Эти переселенцы носили красные колпаки и вели себя довольно нагло и угрожающе. Они вечно искали повод почесать кулаки и вообще стремились удовлетворить свои кровожадные инстинкты. Однажды они напали на партию арестантов, которых привели в город Версаль, и истребили всех до единого, прежде чем оцепеневший от неожиданности конвой успел вмешаться. Был случай, когда шайка этих негодяев уже вошла в ворота Шато Сатори с очевидной целью предать особняк разграблению, но, к счастью, среди них находились два местных молодца, которые в прошлом многим были обязаны герцогине де Вальверде. Им-то и удалось уговорить своих товарищей по разбойному ремеслу уйти восвояси.
После этого зловещего случая, который произошел, когда Чарльзу было всего лишь шесть недель от роду, Роза ночью, втайне от всех, перенесла семейные портреты и другие ценные вещи на хранение в потайную комнату, о существовании которой, помимо нее, знал только Ричард. Что же до Жасмин, то у нее в последнее время случались провалы в памяти, и она забыла все, что касалось столь давнего прошлого.
На освободившиеся места Роза повесила менее ценные картины, однако все это было непривычно глазу, и на душе почему-то скребли кошки, когда взгляд натыкался на безликий, унылый зимний пейзаж вместо портрета Маргариты с версальским веером, одетой в золотое газовое платье, который раньше поблескивал над камином в гостиной слоновой кости.
Жасмин не испытывала ни малейшего огорчения по поводу этих перемен, потому что не замечала их. Со времени приступа, случившегося с ней в день казни короля, она было прикована к постели. Мишель продолжал регулярно навещать ее, хотя она не всегда узнавала его; периоды прояснения памяти становились все реже и короче. Ему было нелегко одолеть лестницу, но он упрямо брел наверх, хватаясь за перила. Его плечи и руки оставались все такими же сильными, мускулистыми, так как он, все делал сам, превозмогая боль, от которой его лоб часто заливал пот.
– Где же Ричард? – спросила его как-то Жасмин, когда Мишель, покряхтывая, медленно опустился в кресло у ее кровати. В тот день к ней вернулась память и ясность мышления. – Его уже так долго нет…
Мишель и Роза, стоявшая с другой стороны кровати, обменялись взглядами. Он делал попытки помочь ей найти мужа, разделяя ее мнение, что инкогнито Ричарда раскрыли и он был брошен в тюрьму. Но в какую? Старый, преданный слуга, прослуживший Балену не один десяток лет и теперь живший в Париже, начал исподволь наводить справки в разных тюрьмах. Дело это было очень рискованное. Стоило показаться слишком любопытным, как запросто можно было самому угодить за решетку. Сын слуги отправился с тем же заданием в Кале – порт, где Ричард обычно сходил на берег. Затем он должен был проследовать по дороге назад в Париж и попытаться найти след пропавшего мужа Розы. Посредством тайных сношений с одним из братьев Ричарда удалось установить дату его отбытия из Англии, но иными сведениями, которые хоть как-то могли бы помочь в розысках, Мишель и Роза не располагали. Ричард не имел привычки с кем-либо обсуждать свои планы.
– Муж Розы вернется в Шато Сатори, как только ему позволят его обязанности, моя дорогая, – ответил Мишель. – Ты же знаешь, как он занят.
Но Жасмин это не удовлетворило:
– Его первейшая обязанность в это время находиться рядом с женой. Он еще не видел своего сына, а ведь наш правнук просто прелесть!
– От него это не зависит, поверь мне!
– Роза совсем зачахла без него. – Жасмин забыла о присутствии своей внучки. – Они всегда были так счастливы вместе.
– Они опять будут так же счастливы.
Роза покинула спальню и неслышно притворила за собой дверь. Ей и в голову не приходило, что бабушка, не встававшая с постели вот уже более полугода, может быть столь наблюдательна. Задумавшись, она медленно подошла к окну и, прижавшись к стеклу, стала смотреть туда, где должен был находиться Париж, спрятавшийся за высокими деревьями. Где же был мужчина, которого она любила? В ней росло желание самой отправиться в Париж на поиски Ричарда. Сейчас в ее распоряжении была кормилица, и она вполне могла оставить с ней Чарльза на несколько часов. Хотя Ричард настаивал на том, чтобы она ни при каких обстоятельствах не ездила в Париж, теперь, чувствовала Роза, настал момент пренебречь этим советом. Все это время она отказывалась даже на долю секунды допустить, что Ричарда, возможно, уже давно нет в живых. Сейчас, однако, у нее возникло странное сильное чувство, что она должна что-то срочно предпринять в ближайшие дни, иначе будет поздно. Тщетное ожидание сведений, которые пытался добыть слуга ее дедушки, сводило Розу с ума.
Она решила начать завтра же и вести поиски каждый день, выезжая из Шато Сатори рано утром и возвращаясь вечером. В этом случае она будет уверена, что с ее сыном и бабушкой ничего не случилось. Одевшись в неприметную одежду и захватив с собой увесистый кошелек с золотом, чтобы выкупить Ричарда из тюрьмы, когда он будет найден. Роза, привлекательная молодая женщина, вне всяких сомнений, будет иметь преимущество по сравнению со стариком и его сыном, ведущими безуспешные поиски.
Ободренная перспективой активной деятельности, открывшейся перед ней после месяцев вынужденного томительного ожидания, она пошла в свою комнату и звонком вызвала Диану, чтобы та подобрала ей подходящую одежду.
– Я поеду с вами, мадам? – спросила Диана, выдвигая ящик комода.
– Нет, ты будешь присматривать за бабушкой и Чарльзом в мое отсутствие. – И в этот момент Роза увидела то, что лежало в ящике комода, и жестом остановила Диану, когда та хотела запихнуть его на место. Там были муслиновые платья и пояса из пастельного атласа, которые она надевала в малом Трианоне. Она с грустью дотронулась до одного из них. Неужели то время и в самом деле когда-то существовало или же все это было сказкой, блаженным сном, который был сметен, разбит тем, что сейчас называли террором, ставшим хозяином всей Франции? Утешает ли себя в заточении Мария-Антуанетта памятью о тех днях?
– В своем винном погребке моя мать слышала как один посетитель сказал, что королеву разлучили с ее сыном, – сказала Диана почти шепотом, как бы угадав мысли госпожи. За день до этого она вернулась из Парижа и никак не решалась сообщить эту неприятную весть Розе, зная, что та будет крайне огорчена. – Они посадили его в камеру на нижнем этаже под той, где находится королева. Бедный мальчик плачет день и ночь, и беспомощная мать слышит его рыдания. О, Боже, какие жестокие люди!
Муслиновое платье выскользнуло из рук Розы. Она изо всех сил сжала край ящика – так, что костяшки ее пальцев побелели.
– Неужели у них нет ни капли жалости? – вымолвила она прерывающимся от гнева голосом.
– А теперь они заставили его надеть красный колпак и кричать «Да здравствует республика!» Его бьют и заставляют делать и говорить то, что им нужно.
– О, бедное дитя!
– Королеву подвергают неслыханным унижениям. Тюремщики не выходят из ее камеры. Ей приходится одеваться и справлять нужду в их присутствии.
Роза отшатнулась от комода и, сделав несколько неуверенных шагов, упала в кресло. Ее охватило отчаяние. Только подумать, что Мария-Антуанетта, стыдливейшая из женщин, вынуждена терпеть такие издевательства… Роза заплакала, тяжело переживая мучения любимой госпожи и друга, и то, что она не в силах была как-либо помочь ей.
Следующим утром, едва рассвело, Роза встала и оделась, намереваясь воспользоваться всем светлым временем суток для поисков. Она проскользнула в спальню бабушки и убедилась, что та спокойно спит. Затем она прошла в детскую и несколько раз поцеловала сына перед тем, как его забрала кормилица. Оказавшись наедине с Дианой, Роза сказала ей:
– Вечером я вернусь. Теперь так будет каждый день. Я буду выезжать отсюда снова и снова, пока хоть что-нибудь не прояснится. – Помолчав немного, она добавила: – Если со мной случится несчастье, позаботься о моем сыне, пока не появится его отец или не представится возможность отвезти его к родственникам в Англию. – Она подала Диане кошелек. – Здесь золото на крайний случай.
– Да, мадам, я все поняла, можете не беспокоиться.
Роза поехала сама в старой тележке, которой раньше пользовались садовники. Небольшая лошадка мерно затрусила рысцой. В конюшне не осталось больше ни одной верховой или упряжной лошади. Правда, в данных обстоятельствах она все равно не смогла бы воспользоваться ими, даже если бы все они не были реквизированы на мясо. Просто ей было очень жаль этих великолепных, статных, чистокровных скакунов, пропавших столь нелепо. Она надела простое платье из хлопчатобумажной ткани и широкополую шляпку, завязав шнурки от нее бантиком под подбородком. В голове у нее мелькнула очень своевременная мысль, что придворную плавную скользящую походку, которая стала уже ее второй натурой, придется сменить на довольно широкий шаг молодой женщины из семьи мелкого буржуа. За речь она не беспокоилась: проведя все детство на конюшне в обществе грумов и конюхов, Роза знала, как говорит простой люд, и сама умела так говорить. Избрав для себя роль жены плотника, которая для пополнения семейного бюджета вынуждена заняться торговлей, Роза взяла с собой кое-какие овощи и фрукты, произраставшие в изобилии на огороде близ особняка, и корзинку яиц из курятника, который счастливо избежал внимания налетчиков, будучи расположенным в густой рощице рядом с сарайчиком, где стояла лошадка.
Как она и ожидала, распродажа ее товаров у тюрем шла весьма бойко. Тюремщики брали фрукты и яйца; те, кто имел семьи, покупали лук, салат и свеклу. Роза решила прежде всего объехать самые большие тюрьмы, в которые были превращены реквизированные монастыри. Там содержались политические заключенные, а среди них мог оказаться и Ричард.
Болтая о всякой всячине с тюремщиками, она как бы невзначай спрашивала, нет ли среди узников иностранцев. Не видевшие в этом вопросе ничего, кроме естественного любопытства, тюремщики охотно отвечали ей. Так она узнала об итальянцах, швейцарцах и одном датчанине, который малость повздорил с братом Робеспьера.
– А англичане у вас есть?
– Нет. Их и австрийцев сразу расстреливают, как шпионов.
От таких известий было трудно не побледнеть, однако Роза уцепилась за надежду, что Ричард выдал себя за француза. Она хотела добиться разрешения ходить по тюрьме от камеры к камере и продавать свои товары узникам, которым не возбранялось покупать еду, если у ни имелись деньги, конечно. Иногда ворота тюрьмы, у которой она стояла, открывались, и из них, громко тарахтя колесами по неровной мостовой, выезжали повозки с осужденными на казнь. Роза внимательно вглядывалась в лица несчастных, страшась найти среди них Ричарда, и при этом опускала на глаза край шляпки, чтобы ее не узнали. Иногда там находились те, кто был ей знаком по золотым дням Версаля. Так, однажды она увидела графа де Кордерьера, с которым Ричард дрался на дуэли. Он смотрел вперед, надменно подняв голову, как бы показывая, что ему слишком часто приходилось глядеть смерти в лицо на полях сражений и в дуэлях, чтобы его могла испугать гильотина. Она молча помолилась за него и за каждого, кто стоял вместе с ним в этой повозке, влекущей их к смерти. Многие из этих людей явно не были дворянами. Теперь машина террора слепо перемалывала в своем чреве всех, кто попался ей в пасть.
Розу не переставало изумлять то, что жизнь в Париже во многом, если судить с внешней стороны, продолжалась как прежде. Люди прогуливались по Елисейским полям, глазели от нечего делать на витрины магазинов, ходили на рынки, спешили по делам и посещали кафе и прочие увеселительные заведения. Повозки со смертниками стали таким привычным зрелищем, что на улицах Сент-Антуан или Сент-Оноре редко кто на них оглядывался, когда они катились на какую-нибудь площадь, где на высоком эшафоте стояла гильотина и всегда собиралась большая толпа. Этих мест Роза тщательно избегала. И все же часто случалось, что, переезжая от одной тюрьмы к другой, она обнаруживала, что либо едет за телегой с телами казненных, которые свозили в большой ров и там закапывали всех вместе, либо следует по дорожке, оставленной на мостовой капельками крови, стекавшей из обезглавленных шей. Ей приходилось одновременно, бороться и с тошнотой, и со слезами, и при этом улыбаться, подъезжая к очередному пункту своего маршрута.
Когда наступил сентябрь, Роза стала возить на продажу связки хвороста, который ей временами приходилось собирать самой в ближних перелесках и рощицах, потому что старик-садовник часто болел и не всегда мог помогать ей. В этом неудобстве крылась и своя хорошая сторона. Ее прежде белые и нежные руки, которые она должна была прятать под рабочими рукавицами, теперь потемнели, потрескались и огрубели. Из прислуги в доме остались лишь Диана, две горничных и сирота-поваренок. Роза закрыла на ключ большую часть комнат и все время, оставшееся от разъездов, проводила с бабушкой и сыном. Кормилица отказалась постоянно жить под одной крышей с аристократами, опасаясь за свою жизнь, но регулярно посещала Шато Сатори и кормила грудью Чарльза.
Сухой хворост шел нарасхват. Его брали и тюремщики, и узники. Роза с трудом могла сдержать радостное возбуждение в тот день, когда ей позволили, наконец, войти с черного хода в тюрьму Сен-Лазар. Перед собой она тащила тяжелую корзину со связками хвороста для продажи заключенным. Розе уже было известно, что их письма не перлюстрируются и что в целом заключенные вели здесь образ жизни, подобный версальскому. Во всяком случае, этикет соблюдался до тонкостей, насколько это было возможно в тюремных условиях. Больше всего ее поразила свободная, непринужденная атмосфера, царившая среди тех, кому может быть, через несколько минут предстояло взобраться в повозку смертников. Поскольку это был бывший монастырь, кельи монахов, превращенные в камеры, имели высокие потолки и достаточно света и свежего воздуха. В них содержались прекрасно одетые люди, которые развлекались светской беседой, игрой в карты, рисованием. В одной камере даже стояло фортепиано, за которым маркиза, которую Роза хорошо знала, давала уроки пения нескольким маленьким девочкам. Другие дети играли в разные игры. На переносных жаровнях готовилась еда; некоторые получали с воли уже готовую пищу и оставалось лишь разогреть ее. Роза почувствовала, как ее нос втягивает соблазнительные ароматы, и невольно сглотнула слюну.
– Хворост! Кому хворост!
Тут же к ней подбежало несколько дам и знатных кавалеров и окружили Розу плотным кольцом. К счастью для нее они интересовались ее товаром, а не лицом, которое легко бы узнали по меньшей мере полдюжины из них, если бы она не держала голову низко наклоненной, словно испытывала робость. Тесно облегавший ее голову колпак, предусмотрительно надетый под шляпку, полностью скрывал ее знаменитые локоны.
Она побывала в нескольких камерах, пока, наконец, у нее не иссякли запасы хвороста в корзине. Ни в одной из камер Ричарда не оказалось, хотя Розе удалось побывать везде, где содержались лица, арестованные согласно декрету о «подозрительных» и «неблагонадежных». Они свободно разгуливали по тюрьме, нанося визиты знакомым и приглашая их к себе на обед или ужин с таким видом, словно находились в собственных апартаментах в Версале.
Вычеркнув Сен-Лазар из своего списка, на следующий день Роза пошла в другую тюрьму, где тюремщики, прослышав, что эта женщина торгует прямо в камерах других тюрем, также беспрепятственно впустили ее. Здесь Роза встретила многих верных слуг и служанок, последовавших за решетку вместе со своими господами. Хотя их ожидала та же участь, они продолжали выполнять свои обязанности, по-прежнему чопорно кланяясь и приседая в реверансах, как это делали в прежнее славное в замках и поместьях по всей Франции. Здесь Ричарда тоже не было, и ее список сократился еще на одну тюрьму, но оставалось еще много других. К сожалению, в некоторых из них ей входить запретили, и тогда Розе, скрепя сердце, пришлось продолжить поиски там, куда ее пускали. Каждодневное посещение тюрем лишило Розу даже остатков былой жизнерадостности, сделав ее печальной и задумчивой, но впереди ее ждало еще одно тяжкое испытание. В октябре королева предстала перед судом революционного трибунала. Газеты ежедневно публиковали отчеты о судебном заседании, и приговор был предрешен с самого начала. В день, когда Марию-Антуанетту с коротко остриженными волосами и связанными за спиной руками повезли на казнь не в экипаже, как Людовика, и не в повозке или фургоне, как других аристократов, а в грубой телеге для перевозки скота, усадив на доску, положенную на края, Роза не поехала в Париж. Достоинство и самообладание, с которыми королева взошла на эшафот, поразили многих в той огромной толпе зрителей. Как и в день казни короля, Роза посвятила все время траурным молитвам и светлой памяти казненной перебирая мысленно все ее добрые поступки.
В ноябре резко похолодало, и спрос на хворост сразу же подскочил. Однажды она разносила товар по большой тюрьме, бывшему монастырю, куда ранее не имела доступа, и вдруг дверь огромной камеры распахнулась, и оттуда вышел офицер Национальной гвардии с конвоем и списком тех, кого во дворе уже ждала повозка смертников.
– Маркиз де Лузо! Герцог и герцогиня де Вильмо! Графиня де Бертье и ее двое детей! Виконт де Фабиоль! – снова и снова лающим голосом офицер называл имена известных на всю страну аристократов; всего в списке их было шестьдесят.
Не произошло никакой паники. Декрет с приговорами был наклеен на стену тюремного коридора днем раньше, и люди были уже готовы. Одни со вздохом закрывали Библии и Евангелия, которые усердно принялись читать перед страшным часом, другие обменивались прощальными поцелуями с оставшимися друзьями. Разговаривали при этом тихо, немногословно и вели себя подчеркнуто сдержано, не суетясь. Те, чьи дети были осуждены на казнь вместе с ними, брали малышей на руки, а старшие сами покорно шли рядом. Роза, потрясенная до такой степени, что некоторое время не могла сойти с места, наблюдала за тем, как все приговоренные спокойно выходили во двор, а друзья провожали их до порога и затем печально, молча смотрели им вслед. В зловещей гробовой тишине – слышалось лишь шарканье ног – процессия двинулась к выходу. Когда Роза оказалась на улице, повозок с приговоренными там уже не было. Забывшись, она чуть было не выдала себя, когда, проезжая городские ворота, ответила на вопросы часового с произношением, по которому трудно было не признать в ней аристократку. Но гвардеец был изрядно навеселе и не обратил на это внимания. Официальная политика террора вызвала во всей стране атмосферу невероятной подозрительности: достаточно было не приглянуться сыщику или добровольному осведомителю, которые саранчой наводнили улицы больших и малых городов и готовы были носом рыть землю, чтобы доказать свою лояльность и получить награду или повышение по службе, – и человека тут же волокли в тюрьму, а то и сразу в ближайший трибунал, работавший почти круглосуточно «на благо народа». На мягкость приговора никто ни разу не жаловался. Мгновенно осознав свою оплошность, Роза, дрожа как осиновый лист, проехала через ворота и подумала, что везение еще не покинуло ее. Интересно, мелькнула у нее мысль, как долго оно будет продолжаться?
Она совершила еще две поездки в Париж и собиралась ехать опять, но тут состояние Жасмин резко ухудшилось. Почувствовав, что на этот раз жизненный путь ее бабушки подходит к концу, Роза послала за Мишелем, чтобы тот смог попрощаться с женщиной, которую любил до сих пор. Он не заставил себя долго ждать.
– Жасмин, дорогая, – ласково сказал он, – взгляни на меня еще раз…
Она медленно, с трудом открыла глаза и встретила его любящий взгляд. Узнав его, она улыбнулась, и на ее лице появилось точно такое выражение, как и у Мишеля, но через несколько секунд опять наступила кома. Художник зарыдал, и его огромные плечи затряслись, однако вскоре ему удалось взять себя в руки. Он нежно поцеловал безвольную, расслабленную руку и лоб, а затем неуверенной походкой вышел из спальни, низко опустив голову. По лицу его катились слезы. Роза проводила Мишеля до самой кареты и помогла ему сесть в нее.
– Я больше не приеду в Шато Сатори, – печально произнес Мишель. – Прости меня, но я не могу войти в этот дом, где не будет моей Жасмин! Мне будет казаться, что она здесь рядом и я стану ходить по комнатам и искать ее. Это невыносимо…
– Я все понимаю, дедушка! – Она поцеловала его и, помахав вслед, вернулась в дом.
Вытирая слезы, которые все текли, Мишель жалел о том, что не может пока сообщить Розе ничего определенного о Ричарде. Кое-что уже удалось узнать, но было еще слишком рано возбуждать в ней надежды, которые могли рухнуть в один миг и сделать внучку еще более несчастной. Его слуга разузнал, что на окраине в одной маленькой тюрьме, состоящей всего лишь из шести камер, где никогда не содержались политические заключенные и, следовательно, никак нельзя было предположить, что там может оказаться Ричард, находился один молодой узник, который пел песни и декламировал стихи на английском языке. Тюремщик знал только французский, да и то скверно, как и все простолюдины. Однако узник, который сошел с ума и не мог ничего вспомнить вот уже долгое время, утверждал, что ему ранее удалось выучить этот язык. Один раз он пытался бежать, но безуспешно, и теперь на дверь приделали второй засов с замком, чтобы предотвратить следующую попытку. По документам выходило, что сто зовут Огюстен Руссо. Когда слуга назвал его имя, Мишель сразу насторожился и понял, что это не простое совпадение и узником, скорее всего, является Ричард. Теперь оставалось лишь проверить это сообщение и, если все обстояло так, как думал Мишель, вызволить мужа Розы на волю. Задача была не из легких, особенно если учесть, что, по словам слуги, тюремщик был неподкупен и нес свою службу ревностно.
Роза не отходила от постели бабушки и все время держала ее за руку. Незадолго до полуночи Жасмин тихо скончалась, не приходя в сознание.
Утром посовещались и назначили похороны через два дня. Затем пришлось заняться решением и других практических вопросов. Пришел нотариус, который зачитал завещание сразу, без всяких скучных, утомительных и ненужных процедур. В эти дни время текло стремительно, и также стремительно для многих обрывалось, и не стоило тратить его зря. Все движимое и недвижимое имущество Жасмин завещала внучке, в том числе сапфировое ожерелье Маргариты и прочие драгоценности, а также особняк вместе со всем поместьем и землями. После этого нотариус поспешил откланяться и удалился. Роза стала просматривать гору писем и бумаг, бросая в камин все, что перестало иметь какую-либо ценность. Остальное она сложила в маленький железный ящик и отнесла в потайную комнату, где хранились драгоценности.
