Текст книги "Музыка и тишина"

Автор книги: Роуз Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Умоляю Вас, напишите мне. Я не прошу большого письма. Только скажите мне, что я могу продолжать думать о Вас как о своей возлюбленной. Только скажите, что мы оба будем стараться найти способ – несмотря на великую тень, нависшую над нами из-за того, что Король расстался со своей женой, – построить наше общее будущее. Ведь Вы не можете навсегда остаться с Кирстен, а я с Королем? Но как надеяться мне на такое будущее, если мои письма остаются без ответа?

Ни одно из писем Питер Клэр не дописал до конца. Невидящим взглядом смотрит он на два начатых письма, лежащих рядом. И засыпает. Сны его так беспокойны и тревожны, что, когда наступает утро, он умывает лицо и, не в силах вспоминать о них, выбегает из комнаты.

В тот же день, когда небо снова начинает темнеть и молчание Эмилии продлевается еще на несколько часов, он ставит свое имя под написанными ей несколькими строчками и с горячностью, едва ли не с гневом запечатывает неоконченное письмо горячим воском.

Он откладывает письмо в сторону и через некоторое время снова берет перо.

Франческа, пишет он, я должен предупредить Вас и Вашего отца еще об одной вещи кроме холода. Это беды которые обрушились на Его Величество за тот год, что я нахожусь рядом с ним. Он расстался с женой, и уже одно это тяжким грузом гнетет его сердце. Однако есть и еще одна беда. Это отсутствие денег. Когда я разговаривал с Королем о Вашем приезде, превознося великие достоинства пергамента и веленевой бумаги, которые производятся на мануфактуре Синьора Понти в Болонье, он объяснил мне, что не может покупать бумагу из Италии, и я уверен, что у него нет далеров на постройку даже самой небольшой бумажной фабрики, где Синьор Понти мог бы руководить производством прекрасной бумаги из датских елей.

Исходя из этого, Вы поймете, что Ваше предполагаемое путешествие в Данию может оказаться напрасным и Ваш отец вернется в Болонью с пустыми руками.

Разумеется, я был бы рад видеть Вас во Фредриксборге, но не хочу, чтобы Вы покидали своих детей, а Ваш отец свою работу ради путешествия, которое не принесет вам осуществления желаний.

Ваш преданный друг

Питер Клэр

Прежде чем сложить письмо, Питер Клэр несколько раз его перечитывает. Про себя он отмечает, насколько универсальными порой бывают слова и что в них могут скрываться другие слова, нигде не записанные, невидимые глазу и тем не менее живущие самостоятельной жизнью.

Кирстен: из личных бумаг

Мою малютку при крещении назвали Доротеей.

Ее головка покрыта длинными светлыми волосами, у нее блестящие глаза, и я никогда не забуду, что при ее рождении в самый разгар боли меня охватил такой экстаз, какого я не переживала ни с одним из моих Детей. Кроме ужасной боли, они мне ничего не дали и с самого рождения были для меня источником постоянного Раздражения.

Сейчас я очень стараюсь полюбить Доротею. Я каждый день молюсь, чтобы она меня не Раздражала. Но я замечаю, что маленькие дети по природе своейпросто должны причинять мучения всем окружающим. Они еще хуже, чем Герда – курица Эмилии. Они ужасно шумят. От них невыносимо пахнет, ведь их часто рвет; они постоянно пускают слюни и напрягаются так, что глаза начинают выпирать из орбит и вращаться, как мельничные жернова. Они не разговаривают, а произносят сущий вздор. И, наконец, их вытье и крики, хотя это меньшее из зол. У них нет ни зубов, ни разума. Короче говоря, в них нет ничего, что могло бы пробудить во мне хоть каплю Любви, и моя привязанность к Доротее основана на том простом факте, что она дитя Отто и, следовательно, Напоминание о моем Любовнике.

Для меня невыносима сама мысль кормить младенца грудью, поэтому я наняла Кормилицу. Когда Доротея накормлена, вымыта и ее не тошнит, я качаю ее на руках и гуляю с ней, чтобы видели,как я ее люблю, и моя мать говорит мне: «Ах, Кирстен, я и подумать не могла, что ты способна проявить такую нежность хоть к одному из своих Детей». И я отвечаю: «Ах, Матушка, если у меня и не хватало нежности к моим Детям, то лишь потому, что я следовала вашему примеру».

Тогда она приходит в самое злобное расположение духа, начинает обвинять меня во всех смертных грехах и всячески поносить мой характер. Но я говорю ей, что абсолютно Непроницаема для Всего, чем она может в меня швырнуть. « Я привыкла спокойно сносить оскорбления, —напоминаю я ей. – При Дворе никого так не унижали и не поносили, как меня – при этом открыто, прямо в лицо, – поэтому, какими бы помоями ты меня ни обливала, я обращу на это не больше внимания, чем слон на укус блохи в хобот».

После таких слов она успокаивается и уходит.

С каждым часом во мне растет желание выставить ее из этого дома и вместе с Вибеке отправить в лес на съедение Волкам.

Другие дела словно сговорились, чтобы досаждать мне. Приближаются святки, и число Вещей, задуманных с тем, чтобы огорчить, расстроить и напугать меня, столь велико, что у меня нет ни часа, когда бы я была в мире с окружающими и с самой собой.

Первое и самое серьезное – это то, что я ни слова не получила от Английского Лютниста.

Каждый день я ожидаю хоть какого-нибудь ответа на мое Предложение, но он им меня не удостаивает. Либо Эмилия ему уже надоела и ему безразлично, дойдет до нее его письмо или нет, либо, презирая меня и отказываясь вступить со мной в Сговор, он показал мое письмо Королю и тем самым подверг меня самому серьезному и ужасному Риску.

Я проклинаю его! Я проклинаю его лютню! Да выпадут его желтые волосы с последними листьями зимы, и да иссохнет вся его красота!

Я не смею снова написать ему, поскольку если мое письмо было передано Королю, то, быть может, из привязанности ко мне и в память о «дорогой его сердцу Мышке» Его Величество отложит это единственное неосторожное послание в сторону или сожжет его и не станет заводить на меня Судебное Дело. Но если я во второй раз попрошу Документы, которые позволят мне заключить сделку с Королем Густавом, и это второе письмо покажут Королю и он таким образом узнает, что я строю против него заговор с целью соединиться со своим Любовником, то я нисколько не сомневаюсь, что он пошлет Солдат арестовать меня, и я до конца дней своих окажусь запертой в какой-нибудь Башне, а то и буду сожжена как Ведьма или Шпионка.

Что мне делать?

Когда я размышляю о том, что у меня нет никакой возможности (или она не приходит мне в голову) вновь соединиться с Отто, я начинаю рвать на себе волосы или впиваюсь ногтями в свою плоть словно с тем, чтобы разорвать себя на куски и по частям послать ему. И только Эмилия, которая старается удержать и успокоить меня, не дает мне вырвать с мясом собственные ногти и покрыть шрамами щеки, и если бы не она, то не знаю, какие Повреждения я бы себе причинила. Во Сне я часто вижу, будто умерла и лежу в холодной могиле в Финляндии. Снег засыпает это место до тех пор, пока оно становится незаметным. Времена года сменяют друг друга, но никто и близко к нему не подходит, ни зимой, ни летом.

Вчера, чтобы унять страхи, я решила написать Королю.

Если его Ответ окажется любезным, то я буду знать, что сюда не пришлют никаких солдат, чтобы меня забрать. А если не любезным или вообще не будет никакого Ответа, то мне придется решать, не бежать ли вместе с Эмилией и не спрятаться ли в таком месте, где меня никто не найдет.

Я рассказала моему Мужу о рождении Доротеи – «Вашего прелестного ребенка» – и спросила его, какие еще имена он хотел бы ей дать. Я притворилась, что у нее темные волосы. Я сказала, что у нее плач как у «кроткой горлицы» и что она будет похожа на него, когда вырастет.

В промежутках между этой ложью я молила его прислать мне немного Денег для ухода за Доротеей (возможно, с Деньгами мне удастся прийти к соглашению с Королем Густавом?), а также отправить мне, о чем я уже просила, моих Рабов Самуила и Эммануила.

В развлечениях с этими Черными мальчиками моя единственная надежда сохранить Рассудок. После рождения Доротеи я все еще ужасно Толстая, и толщина вызывает у меня отвращение; эта Упрямая штука отказывается оставить меня, отчего моя некогда красивая плоть начинает складками свисать к земле. Но что до этого, то я считаю, что Рабам не пристало высказывать критические замечания относительно тела их Госпожи и даже вообще замечать такие вещи, как Отвислости. Они должны исполнять мои приказания, и все. С ними я буду иметь некоторое Удовольствие, и, возможно, в целом дела мои немного поправятся.

А если не поправятся и меня Обвинят в Государственной Измене и до конца дней моих бросят в Тюрьму, то у Аптекаря моей Матери я купила – страшно дорого за него заплатив – небольшой горшочек Яда.

Это белая пыль.

Я показываю его Эмилии. Я говорю, что это мой Флакон Смерти.

Она во все глаза смотрит на него, потом на меня, потом снова на него.

– Мадам, – говорит она, – мы умрем?

Я глажу ее по волосам.

– Эмилия, – говорю я, – я не Клеопатра в ее Надгробном памятнике, которая приказывает своим Женщинам поднести к груди гадюку. Если когда-нибудь придется ею воспользоваться, то лишь мне одной, и не будь настолько глупа, чтобы думать иначе.

И я вижу, как из глаз Эмилии скатывается одинокая слеза. Я знаю, что падает она не только из-за мысли о моей смерти, но и потому, что Эмилия полагает, будто Питер Клэр предал ее, и я на какой-то миг раскаиваюсь в том, что украла у нее письмо, поскольку вижу, что она страдает, что она худеет, ее прежде блестящие волосы становятся тусклыми, а щеки бесцветными.

Но я не могу отдать ей письмо. Более того, если придет еще одно, то мне придется перехватить и его. Мне жаль, что она так страдает, но я уверена, что ее Муки ничто в сравнении с моими, и я, право же, могу лишь следовать своему плану и не поддаваться на Сентиментальные Чувства. Потому что Эмилия – мое единственное Утешение, и если она покинет меня, то я просто не буду знать, что мне делать.

– Эмилия, – говорю я, – ты должна забыть своего Музыканта, и я скажу тебе почему. – Затем я иду в свой будуар и наконец приношу предложения, что я выписала из письма, которое нашла в комнате Питера Клэра. Я даю ей Бумагу, и она читает.

Она не двигается, не поднимает глаз, но продолжает стоя читать, словно в Бумаге много тысяч слов и она не может дойти до конца, но должна читать дальше и дальше, пока за окном не стемнеет и не закричат совы. Поэтому я протягиваю руку, забираю у нее листок, а она неподвижно стоит на том же месте, будто ее Заколдовали.

Я роняю Бумагу на пол. Подхожу к Эмилии и пытаюсь обнять ее, чтобы утешить, как она утешает меня, но она стоит в моих объятиях точно каменная, затем молча отворачивается, и я слышу ее шаги вверх по лестнице.

Некоторое время я жду.

Затем подхожу к ее комнате и стучу в дверь, словно она моя госпожа, а я ее Женщина.

Она предлагает мне войти, и я вижу, что она сидит у окна, держа на коленях свою курицу Герду. Эмилия гладит курицу, и единственное, что нарушает в комнате тишину, это звук, который издает курица, глухой, воркующий, немного похожий на мурлыканье кошки.

– Эмилия, – говорю я. – Все мужчины лгуны. Я не знаю ни одного – в том числе и Отто, обещавшего мне больше, чем мог дать, – кто не был бы Изменником. Подумай хотя бы о том, как относился к тебе твой Отец и какому жестокому обращению подвергал меня Король. Итак, мы будем жить без них! Будем тем, что мы есть сейчас. Домом Женщин. Отныне ни один мужчина не переступит через наш порог. И я заявляю, что мы будем счастливее, чем когда бы то ни было прежде.

Она не отвечает.

Я наливаю в стакан немного настойки и подаю ей, но она отталкивает его.

Я молча жду, курица продолжает издавать свои звуки, а Эмилия гладит ее по голове и спине. Мне приходит на ум, что прежде я никогда не сидела в комнате с закрытым ртом, слушая куриное бормотанье, и я прикрываю рот, чтобы со мной не случился приступ Смеха.

Затем Эмилия наконец говорит:

– Я постараюсь все забыть. Единственный, кого я отказываюсь забывать, это Маркус. Когда мы снова поедем в Архус?

Я сама выпиваю настойку. При мысли о еще одной поездке в ледяной карете у меня начинается морская болезнь. Я наливаю себе еще немного настойки и залпом глотаю ее. Потом я обещаю Эмилии, что мы поедем в Архус разыскивать Герра Хааса перед Рождеством.

– Мы вызволим Маркуса, – говорю я, – и он будет единственным мужчиной в нашем доме.

Среди всех этих грустных вещей по крайней мере одна доставляет мне некоторое Развлечение. Женщина моей матери Вибеке, моя бывшая Женщина Торса, стала появляться за столом и в другое время дня, вырядившись в Дорогие Платья, словно Королева Дании.

Эти платья ей очень узки, ведь, по правде говоря, она такая же толстая, как я, поскольку ей с трудом удается обуздывать свое обжорство в течение одной недели из семи. Но я вижу, что из-за всех этих оборок, бантов, жестких нижних юбок и бархатных вставок она считает себя женщиной Исключительной красоты. Можно подумать, она полагает, что платья облагородят ее Крестьянское лицо. Это доставляет мне некоторую Радость и заставляет ненадолго – пока я смотрю, как Вибеке расхаживает с важным видом, что твоя Царица Всея Руси, – позабыть мои великие горести и страхи.

– Вибеке, – говорю я ей однажды за ужином, когда она восседает за столом в платье из золотой парчи, – каким волшебством заполучила ты все эти необыкновенные новые Творения?

Она бросает торопливый взгляд на мою Мать.

– У Вибеке было совсем немного платьев, – говорит та. – Поэтому я распорядилась сшить несколько новых. – Затем она отводит глаза в сторону, будто ее смущает некий План, о котором я не должна догадаться.

– Какая щедрость с твоей стороны, – восклицаю я. – Должно быть, эти платья обошлись тебе очень дорого, и оттого тем более досадно, что они малы по меньшей мере на один размер.

На лицах моей матери и Вибеке я вижу боль, и Страдание, которое они безуспешно попытались скрыть, доставляет моему Сердцу несколько часов неожиданной Радости.

О том, что реально

Серебряными и золотыми далерами, отчеканенными из расплавленной посуды, Король Кристиан смог расплатиться за окончание строительства и оснастку трех китобойных судов. Он говорит себе, что, когда найдут этих гигантов глубин, фортуна повернется лицом к Дании.

Сосчитав и пересчитав монеты, он отправляет некоторую сумму в Исфосс проповеднику Мартину Мёллеру и извещает его о том, что «в будущем году прибудет новая группа мастеров, обладающих большими знаниями, нежели те, что прибыли с нами раньше, копи снова откроются и серебро наконец поднимут на-горá».

На сей раз Король доверит эту работу русским подрывникам. Он понимает, что датчане, которых он называл гениями копей, погибли из-за того, что их гения оказалось недостаточно для решения возложенной на них задачи.Теперь его канцлер говорит ему, что «секрет серебра постигли» только в России. Постигли потому, что того желали поколения царей, они создали из серебра купола соборов, шпили и целые комнаты. Из серебряных нитей для них ткали платья и кафтаны. Они живут в посеребренном мире. Вблизи от Бога, с серебром связаны все их надежды.

Поэтому от самых Саянских гор люди на санях и на лыжах преодолевают тысячи миль пути, чтобы с наступлением весны прибыть в Данию. И когда вновь потекут воды Исфосса, их доставят в Нумедал, где их знания вернут копям жизнь.

Мартину Мёллеру Король пишет:

Остается только решить вопрос языка. Если лично Вы из преданности к Вашим людям и ко мне, Вашему Королю, изыщете какой-нибудь способ выучить русский язык, то, когда прибудут русские работники – если их не унесут в небо студеные ветры или не погребут заживо снежные лавины, – будете переводить то, что они говорят, и отдавать приказания шахтерам, которых можно нанять в Ваших краях. Тем самым Вы заслужите мою вечную благодарность.

Но, несмотря на то, что в королевской сокровищнице надежно заперта изрядная сумма в далерах, что планы, связанные с китобойным промыслом и новыми серебряными копями, медленно осуществляются. Король Кристиан часто думает о том, что денег ему не хватает, и не может отделаться от мысли, что в Кронборге под Парадными комнатами его матери скрыты столь огромные сокровища, что, если бы ему удалось до них добраться, он одним махом освободился бы от тяготящего его ярма бедности.

В Кронборг Король прибывает рано утром, когда еще не рассвело.

Королева София, чье лицо после беспокойной ночи еще не приняло приличествующий вид, сидит за серебряным самоваром и пьет чай. Ее седые косы не утратили упругости и блеска, и кажется, что волосы не выросли из ее головы, а крепятся на ней посредством булавок. Кристиан отмечает про себя, что она стара и одинока, что ее нельзя оставлять одну, и на какое-то время его охватывают сомнения.

Затем он зевает, словно устал не меньше матери, словно предпринял эту поездку против своего желания, и говорит:

– Матушка, я здесь, ибо пришло время, когда мы должны всем пожертвовать ради Дании. А также пришло время избавить вас от сокровищ, в которых у вас уже нет нужды.

Она медленно пьет чай. Ее лицо абсолютно бесстрастно. Руки, в которых она держит чашку, не дрожат.

– Слухи о моих сокровищах, – говорит она, – распустила ваша жена, это ее измышление. У меня ничего нет. Я живу рыбой из Зунда. Кому, как не вам, знать злой язык Кирстен, ведь вы сами слишком часто были его жертвой.

Король предпочел бы ничего не слышать о Кирстен, предпочел бы, чтобы ее имя и поведение поскорее забылись, однако он справляется с легким приступом боли, вызванным замечанием матери, и спокойно продолжает:

– Мне известно, что в Кронборге есть золото. Если вы покажете мне, где оно хранится, я возьму ровно столько, сколько необходимо – для моих китобойных судов, для новой экспедиции на серебряные копи и для незаконченных зданий в Копенгагене, – и оставлю сумму, которой вам хватит до конца жизни.

Королева София хочет сказать, что «хватит» – это понятие, о котором никому не дано судить кроме нее самой. «Хватит» предполагает предел, но такового не существует. «Хватит» – это гора, вершины которой невозможно достичь.

Но она молчит. Дотрагивается до самовара, проверить, не остыл ли он, и затем говорит:

– У меня есть мебель, картины. И гобелены. Уж не их ли вы намерены украсть?

– Нет, – говорит Кристиан, вздыхая.

– Тогда что же? Ложки? Веера? Мои драгоценности?

Король Кристиан встает.

– Я привез людей, – говорит он. – Мы осмотрим ваши погреба.

– Ах, погреба, – говорит Королева София. – Вы хотите забрать мое вино?

В погребах темно. Так было задумано.

Люди Короля держат факелы в высоко поднятых руках, и Кристиан, медленно двигаясь вперед, осматривает бочонки вина, которые многими рядами поднимаются под самые своды. Время от времени он останавливается и приказывает снять крышку с того или иного бочонка, чтобы проверить, действительно ли в нем вино, и вскоре винный запах начинает соперничать с запахом сырости и дегтя.

Король замедляет шаг и сам берет один из факелов, словно никто кроме него не может осветить то, что здесь непременно должно находиться. Он смотрит на пол. Его покрывает такой толстый слой пыли и грязи, что кирпичей почти не видно. Кристиан смотрит, нет ли в полу крышки люка – такой, как в его Vinterstue в Росенборге, – ведущего вглубь скалы, на которой построен Кронборг, но нигде его не находит.

Он садится на винную бочку. Впервые он задумывается над тем, не является ли рассказ о сокровищах Вдовствующей Королевы очередной ложью, одной из тех выдумок, которыми Кирстен в свое удовольствие потчевала его. Он посылает своих людей осмотреть остальные помещения замка, но сомневается, что они обнаружат спрятанные сокровища в спальнях или кладовках, и наказывает не слишком нарушать порядок в остальных комнатах.

Ему тепло от пламени факелов, он молчит и, обводя взглядом погреб, видит на стене собственную тень. Сотни раз ему грезилось скрытое в этих погребах золото – его блеск, его внушительный вес и массивность. Но здесь ничего нет: только пыль времени да запасы вина, слишком долго хранящегося в старых бочонках.

В карете, увозящей его обратно во Фредриксборг, он размышляет над тем, как ложь и уловки, которыми годы и годы его жена и мать, соперничая друг с другом, старались запутать его и поймать в свои сети, привели к тому, что зачастую он уже не знает, что истинно, а что иллюзорно.

Остановленные часы

В Сочельник Кирстен говорит Эмилии:

– Пожалуй, я выставлю туфлю, чтобы Святой Николай ее наполнил! Взрослым подарки гораздо нужнее, чем детям, и я не знаю, почему это мало кто понимает. Я попрошу Святого привести ко мне Отто.

Обе женщины смеются, после чего Кирстен объявляет, что ложится в постель, чтобы провести день в мечтах и дреме, и Эмилия остается одна.

День пасмурный и холодный. Эмилия надевает плащ и спрашивает у Эллен, можно ли ей взять лошадь, чтобы покататься в парке. Эллен играет в карты с Вибеке и отвечает, едва взглянув на Эмилию:

– Возьмите серого. Остальные для вас слишком сильны. Вибеке, твой ход.

Садясь в седло, Эмилия ощущает прилив душевных сил. Она пришпоривает коня и чувствует, что молодая кровь приливает к ее щекам. Она представляет себе день, когда навсегда уедет из Боллера далеко от фруктовых садов Тилсенов. И в конце путешествия ее будет ждать возлюбленный…

Ведь, несмотря на молчание Питера Клэра, несмотря на то, что ей известно про его былую связь с Графиней ОʼФингал, Эмилия упрямо продолжает верить в его любовь к ней… Она просто не дошла до нее, вот и все. Она не дошла до нее, потому что заключена в каком-то другом месте.Эмилия не может сказать с уверенностью, где находится это «другое место». Последнее время она думала, что это погреб в Росенборге, теперь, после отъезда Короля, совсем заброшенный, но хранящий во тьме своей слова и мысли, которые со временем снова будут произнесены. Проходят дни, недели, и погреб ее воображения становится все меньше и меньше похож на погреб и все больше и больше на уголок в сердце лютниста.

Она знает, что все это причуды, фантазии. Знает, что они принадлежат той стороне ее натуры, которая роднит ее с Маркусом – их общей склонности к мечтам и грезам – и которой так не доверяет и боится ее отец. В сотый раз за свою короткую жизнь Эмилия горько жалеет, что рядом с ней нет ее матушки. Карен помогла бы ей понять, чему верить, а что отбросить и забыть.

Эмилия направляет коня в лес, который тянется вдоль границы земель Йоханна Тилсена.

Она натягивает поводья, останавливает коня и спешивается. Затем ведет коня под буковыми и дубовыми ветвями, пока не доходит до ограды, разделяющей два имения. Она точно знает, где находится, и поэтому ей незачем останавливаться. Привязав коня к ограде, Эмилия перебирается через нее.

Кажется, что привели ее сюда мысли о Карен. Словно Карен сейчас рядом с ней, оберегает ее, делает невидимой, и, случись Йоханну, Ингмару или Магдалене проезжать мимо, они бы ее не заметили.

Эмилия идет к подножию дерева, туда, где много лет назад Карен показала ей один зарытый в землю предмет. Она находит камень и, опустившись на колени, среди опавших листьев и буковой шелухи роет им торфяную почву, от которой исходит запах былых, давно минувших времен, пока не касается руками чего-то твердого и тяжелого.

Теперь она копает осторожнее, медленнее. Сквозь полог голых ветвей у нее над головой начинает падать легкий снег, но она почти не замечает его. Ее колени совсем промокли. С границы Боллера доносится клекот фазанов. Грачи с громкими криками кружат над гнездами. Эмилия всем существом своим чувствует близость Карен, которая охраняет ее, с улыбкой наблюдая за ее работой; и ей кажется, что стоит только поднять голову, и она увидит вернувшуюся в этот мир матушку.

Из вырытой ямки Эмилия достает предмет размером и весом примерно с кирпич. Со всех сторон он, словно кожей, покрыт влажной землей. Она пальцами соскребает ее. И вот цифра за цифрой перед ее глазами проступает циферблат часов: некогда блестящий бронзовый корпус, черная на белом фоне эмаль римских цифр. И она вспоминает…

Ей пять или шесть лет. Карен роет яму у подножия дерева. Она говорит о времени. Говорит, что Эмилия слишком мала, чтобы понять. Затем берет часы, переводит стрелки, показывает Эмилии, где остановились стрелки, и говорит:

– Вот время, которое они всегда будут показывать.

Часы положены в землю, и Эмилия вместе с Карен засыпает их пригоршнями земли, листьями и шелухой. Теперь их не видно…

Эмилия смотрит на часы. Они показывают десять минут восьмого. Вот время, которое они всегда будут показывать.Но что это значит? Какое событие, случившееся в это время, Карен считала настолько важным, что закопала эти ценные часы в буковом лесу?

Эмилия продолжает чистить циферблат пожухлыми листьями, чтобы вернуть стеклу хоть частичку прежнего блеска. И вдруг замечает, что в этом ей помогает какая-то неожиданно появившаяся влага, замечает, что падающий снег тонкой пеленой устилает землю.

Она поднимается с колен и застывает в нерешительности: забрать часы и хранить их у себя среди того немногого, что ей принадлежит, или снова зарыть в землю? Она не может решить, что делать, и ей кажется – падающий снег предупреждает ее, что надо спешить, надо положить часы на прежнее место или забрать с собой, надо вернуться за ограду Боллера, где она будет в безопасности, надо найти коня и скакать обратно, пока она не заблудилась в сгущающихся сумерках.

И сейчас, в эти быстро летящие мгновения нерешительности, она слышит шум за спиной. Сперва она не оборачивается, поскольку шум настолько тих, будто его и нет вовсе,будто она и слышит и не слышит его, и так занята мыслями о часах и их значении, что лесные звуки не привлекают ее внимания.

Слышится шепот.

Прежде не было ни звука шагов, ни шороха листьев, ни хруста веток.

Эмилия оборачивается, прижимая часы к груди. Тиканье, которое она слышит, это стук ее сердца.

Кто-то шептал ее имя. Эмилия.Но она одна, вокруг только высокие деревья, падающий снег, сгущающиеся сумерки. Все неподвижно.

Невдалеке от себя она слышит ржание серого коня. Еще мгновение она стоит, вглядываясь в глубь леса, с часами в руках, которые возьмет с собой, да, конечно, возьмет, потому что это то, о чем она может заботиться, к чему может привязаться, часы ее матери, предназначенные ей, потому что кроме нее никто не знает, что они здесь…

Эмилия.

И вот движение. Из-за ствола могучего бука выскальзывает тонкая фигурка. Она идет к ней. Она так мала, так легка, что кажется, будто движется совершенно бесшумно, не оставляя следов на земле. Это Маркус.

Эмилия закутывает Маркуса в свой плащ и сажает на коня. Ремнем стремени она привязывает часы к седлу, и они медленно, очень медленно, чтобы не уронить часы и не упасть самим, едут в Боллер. Снег продолжает падать и теперь уже толстым слоем лежит в парке.

Эмилия говорит Маркусу, что теперь он в безопасности, все, что ему пришлось вынести, уже позади, ни в какой Архус, ни в какой исправительный дом Герра Хааса он не вернется, а поедет в Боллер, где познакомится с Кирстен, с маленькой Доротеей и пестрой курицей Гердой…

Но Маркус не отвечает. Снова и снова едва слышным шепотом произносит он имя Эмилии, и это все. Он судорожно цепляется руками за гриву коня.

Становится все темнее, и Эмилия время от времени оборачивается назад, словно ожидает в быстро растущих тенях увидеть фигуру преследующего их отца. В какой-то миг ей чудится, будто она слышит его – топот его крупного коня, удары кнута, шум развевающегося на ветру плаща, его дыхание в холодном воздухе, – и пускает серого быстрой рысью. Звуки воображаемой погони затихают, и она различает лишь грачиные кличи да глухие удары копыт их собственной скачки.

– Боллер замечательное место, – шепчет Эмилия. – В саду есть пруд с цветными рыбками, а в кладовой стоят двести горшочков с вареньем.

Когда они возвращаются, Кирстен по-прежнему лежит в кровати, но просит Эмилию войти. Глухим, словно она много пила, голосом Кирстен говорит, что играла с волшебным пером, которое дал ей Немецкий волшебник.

– Представь себе человека, – говорит она, – все удовольствие которого в этом пере.

Эмилия ведет Маркуса за руку, пока они не подходят совсем близко. Кирстен смотрит на него поверх вышитой простыни и мехов, сваленных на кровати.

– Это призрак, – говорит она. – Они превратили его в привидение.

Лицо Маркуса, такое же бледное, как лицо Эмилии, исхудало, словно у нищего. Взгляд его серых глаз блуждает по комнате, останавливается на Кирстен, затем переходит на балдахин кровати, потом на платья, висящие на шкафу, на огонь в камине.

– Маркус, – ласково говорит Эмилия, – это жена Короля, Госпожа Кирстен. Поклонись ей.

Эмилия чувствует, что его тело дрожит. Он еще крепче сжимает ее руку.

– Ах! – произносит Кирстен, все еще поглаживая свои пухлые губы черным пером. – Мы, слава Богу, не при дворе. Поклоны – это для дураков. А где твой кот, Маркус? Где Отто?

При слове «Отто» Маркус озирается вокруг, словно кот может быть в этой комнате. Не найдя его, он качает головой.

– Бедный ребенок убежал из Архуса? – спрашивает Кирстен Эмилию. – Как мог он пройти такой большой путь?

– Не знаю, – отвечает Эмилия. – Возможно, он там никогда и не был?

– Не был? Силы Небесные, Эмилия, ты уже придумала, как мы станем бороться с сотней и одним обманом, которые они придумали?

Кирстен выпрыгивает из кровати, как была, в нижних юбках, с голыми ногами, и принимается расчесывать свои непослушные волосы.

– Ты недостаточно все обдумала, – говорит она с раздражением. – Но к счастью для тебя, моя мысль начинает работать очень быстро. Прежде всего надо заручиться поддержкой моей Матери, Вибеке и других тупоголовых слуг. Они должны действовать заодно с нами – выполнять все, что я им велю, – иначе, и тебе это прекрасно известно, твой отец заявится сюда и заберет мальчика.

– Думаю, он попытается это сделать, – говорит Эмилия, – если только…

– Если только что?

– Если только не увидит в этом благой знак. Посланный моей матерью.

– Не думаю, что нам следует на это слишком рассчитывать. Так вот. Ты должна в точности выполнять все, что я тебе говорю, Эмилия. Маркус будет спать в детской кровати в твоей комнате, и если ты хочешь, чтобы он остался в Боллере, то не должна спускать глаз с этого бедного маленького привидения!

Маркус наблюдает за тем, как на кровать кладут матрас и подушки. Потом он садится на пол и снимает башмаки, обнажая покрасневшие и покрытые грязью маленькие ноги. Затем снимает коричневую куртку, после чего подходит к кровати и забирается в нее.

– Маркус, – говорит Эмилия, – еще не ночь. Немного погодя мы дадим тебе поужинать.

Но он будто не слышит. Вытянувшись, лежит на маленькой кровати и смотрит в потолок.