Текст книги "Музыка и тишина"

Автор книги: Роуз Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Питер Клэр отрицательно качает головой.

– Бомхолт убегает. Он бросает топор. А девица визжит, как коростель. И народ в толпе начинает без чувств падать…

В дымной комнате Питер Клэр тупо смотрит на сидящего против него человека.

– И что потом? – слабым голосом спрашивает он.

– Я ее прикончил, – гордо произносит мужчина. – Одним ударом. Чисто и надежно. И за труды заработал кошелек. – Он хлопает себя по колену. – Одному мука, другому прибыток, а, Сударь? Нам эта истина давно известна. Разве нет?

О бумаге

Когда Питер Клэр осведомляется у Короля, удостоит ли он аудиенции бумажного фабриканта из Болоньи, утомленный мозг Короля Кристиана находит нежданное прибежище в видении безупречной каллиграфии, букв, выстроенных в безукоризненной симметрии.

– Да, – говорит он. – Пришлите его ко мне.

Сидя в спальне перед камином, Король обнаруживает, что накинул кожаный плащ прямо на ночную рубашку. Он не может вспомнить, ни когда он последний раз ел, ни о чем думал, когда вошел лютнист, ни звучала ли тогда музыка. Он переводит взгляд на свои ноги и видит, что они голые и что вены на них раздулись, будто под кожу забрались черви. Он просит Питера Клэра немного задержаться, чтобы расчесать ему волосы, а потом принести несколько меховых пледов и укрыть его ими.

– Что я делал? – спрашивает он, когда гребень касается его черепа.

– Когда, Ваше Величество?

– Только что. Перед тем как вы упомянули бумажного фабриканта.

Питер Клэр отвечает, что Король слушал павану Фрескобальди для лютни соло и сказал, что она напомнила ему путешествие в Испанию, где вечерний свет окрашен в цвет яшмы, а женщины пахнут клевером.

Кристиан улыбается.

– Я потерял рассудок, – говорит он.

Когда появляется Франческо Понти, Король просит его сесть.

Синьор Понти отвешивает низкий поклон, после чего отступает на шаг, и Король видит перед собой еще одну фигуру – темноволосую женщину, которую ему представляют как дочь Понти.

– Сир, прошу меня извинить, – говорит Понти, – но я совсем не говорю по-датски, а мой английский очень неточен. Моя дочь Франческа будет нашим переводчиком.

Король Кристиан смотрит на Франческу, склонившуюся перед ним в реверансе. Он видит ее лицо и склонен назвать его «смелым». Он принюхивается, полагая, что, как и красавицы Сантандера ^{97} , эта женщина должна пахнуть клевером или какой-нибудь другой стойкой пряностью. Ее присутствие напоминает ему, что мир многообразен, о чем он позволил себе забыть. Он слишком долго был заточен в своей крепости. И именно это заточение ослабило его разум…

Понти принес в комнату большую коробку. И сейчас он вынимает из нее целую коллекцию кожаных папок.

– Ваше Величество, моему отцу хотелось бы показать вам несколько образцов своей бумаги, – говорит Франческа. Она волнуется, но по ее голосу это незаметно. – Мануфактура Понти славится в нашей стране качеством бумаги и пергамента. Со дня основания Мануфактура Понти взяла за правило не производить дешевого по качеству товара.

Король одобрительно кивает.

– Это хорошо, – говорит он.

Одна из папок ложится на низкий стол рядом с креслом Короля. В ней четыре листа чистой, замечательно гладкой бумаги кремового цвета, и Король Кристиан, наклонившись, чтобы ее рассмотреть, ощупывает уголок одного листа большим и указательным пальцами. Бумага приятна на ощупь.

– Этот образец мой отец назвал Carta Ponti Numero Due [19]19
  Бумага Понти номер два ( ит.).


[Закрыть]. Это не лучший образец, но он хорошо продается.

– Да, – говорит Король. – Мне нравится его чистота.

– Это очень гостеприимная бумага.

– Гостеприимная?

– Для чернил. Один клиент моего отца, картограф, однажды сказал, что его перо влюблено в Numero Due, правда, Папа?

– Да, – говорит Понти и улыбается. Размышления о влюбленном картографическом пере забавляют Короля. Он так и видит, как картограф не покладая рук сидит за работой, изредка отрываясь от нее, чтобы поспать и поесть, как его реки и дельты приобретают все более четкие и безупречные очертания, как его корабли и крошечные волны становятся все более изысканными и фантастичными.

– Это то, чего нам так не хватает в Дании, – говорит Король. – Чтобы люди вновь полюбилисвою работу.

Перед Королем Кристианом раскладывается великое множество образцов разнообразной бумаги. Его руки нежно поглаживают их. Он подносит их к лицу, вдыхает их запах. Про себя он отмечает, что Синьор Понти проявляет ловкость фокусника, всякий раз извлекая из коробки еще более роскошные папки, нежели те, что появлялись раньше, и раскрывая их грациозным движением рук. Кристиану это доставляет такое же удовольствие, какое доставило бы новое, хорошо отрепетированное развлекательное представление. И действительно, когда коробка наконец опустела и знакомство с образцами бумаги закончилось, он замечает, что целых полчаса его душа и тело пребывали в состоянии блаженного покоя.

Он распоряжается принести гостям вина и карту Ютландии и разворачивает ее перед Понти и Франческой.

– Леса! – объявляет он и, проводя по карте рукой, отмечает про себя шероховатость датского пергамента, хоть ему и нравятся яркие краски, которые выбрал художник. – И многие из них принадлежат мне. Земли короны, дворянство не вправе претендовать на них.

Итальянцы с изумлением смотрят на множество крошечных деревьев изумрудного цвета, которыми картограф покрыл половину земли, на обилие озер и рек, словно спутанное аквамариновое ожерелье, стремящих свой путь через бескрайние лесные просторы.

– Поезжайте в Ютландию, – говорит Король. – Видите, какое там великое множество лесов и воды. Я пошлю с вами землемера. А потом вы вернетесь и скажете мне, можно ли производить из датских деревьев Carta Ponti Numero Due и Numero Uno. Меня интересует бумага только этого качества – от которой моя собственная каллиграфия потеряет голову. Если вы сможете делать ее, я дам вам патенты на ваши фабрики, и мы договоримся, какая часть прибыли будет вашей, а какая моей.

Синьор Понти сияет. Он уже видит водяной знак Понти на Датских Государственных документах, на альманахах и нотных станах, на афишах и архитектурных проектах, на форзацах ученых книг, на любовных письмах и завещаниях. Он уже лелеет восхитительную надежду, что слово «Понти» станет синонимом прекрасной бумаги, про которую датчане со временем будут говорить: «Сударь, принесите мне лист понти», или «Несчастный влюбленный скомкал лист понти и бросил его в огонь».

Король тоже улыбается. В мыслях у него светло. Словно он уже начал на чистом листе бумаги записывать будущее, из которого неожиданно исчезли сердечная боль и бедность.

Обители утешения

Вдовствующая Королева София в своем погребе.

Она, как всегда, закрыла за собой тяжелую дверь и со свечой в руке медленно идет вдоль ряда бочонков с вином, проверить, сможет ли она запомнить, что скрыто в каждом из них.

Ее монеты – золотые далеры, розенобли ^{98} , серебряные далеры, серебряные скиллинги ^{99} – были терпеливо рассортированы, небольшими кучками по несколько штук положены в мешочки из свиной кожи, перевязаны и запечатаны воском. Затем мешочки на сутки клали в воду, проверить, протекают они или нет. Те из них, которые воду пропускали, открывали, снова запечатывали и один за другим укладывали в бочки.

И наконец наступал момент, подтвердивший редкостную изобретательность Королевы. В бочки наливали вино.

Королева София отважилась позволить своей звонкой монете лежать в мягких мешочках, погруженных в жидкость, зная, что, даже если кожа со временем истлеет, а деньги потускнеют, цена их не изменится. Более того, гниет кожа или нет, выщелачиваются мельчайшие частицы драгоценного металла или нет, можно было определить самым простым способом: нацедить немного вина и понюхать. У Королевы Софии такой чувствительный нос, что она всегда могла по запаху догадаться о супружеских изменах покойного Короля. У него была душистая борода, и близость всегда выдавала Королеве гораздо больше секретов, чем Фредрик II мог себе представить.

Итак, Королева ставит свечу. Держа в руке маленькую чашку, она наклоняется над первым бочонком и нацеживает в нее немного вина. Затем подносит к носу и нюхает букет то правой ноздрей, то левой, то правой, то левой. Вино не может сгнить. Оно либо испортилось, либо нет; а об этом Королева способна судить не хуже любого знатока из Бургундии.

Вино пахнет лесом и плодами лета. Оно хранит запах далекого прошлого, того времени, когда на Парадных банкетах и в религиозные праздники мужчины с вожделением поглядывали на ее золотые волосы. И все эти хорошо запомнившиеся запахи чисты, в них нет никаких примесей.

Королева выплескивает вино, подходит ко второй бочке, наливает и снова нюхает. Она проверяет пять бочек, и во всех вино так же хорошо, как раньше. Из последней бочки она наливает чашку до краев и выпивает ее до дна. Смелость Королевы оправдала себя. Во влажной тьме бочек мешки лежат в целости и сохранности.

Королева София снова берет свечу.

Она проходит за бочки и снимает со стены железный прут. Свеча вновь оказывается на покрытом смолой и пылью полу, и Королева принимается осторожно соскребать смолу, словно она крестьянка с мотыгой в руках, а пол – клочок земли, на котором растут ценные посевы.

В погребе слышится шуршание, и, занимаясь своей работой, Королева надеется, что это мыши, а не крысы устроили здесь свои зимние логова. Но сегодня ее ничто не может напугать. Ее находчивость и решительность надолго обеспечили ей душевный покой, а волнение, которое ее охватывает, когда через несколько минут работы с металлическим прутом под слоем смолы появляется волшебный блеск золота, по силе и страстности сравнимо лишь с волнением, что испытывали любовники Королевы, касаясь ее соломенных волос.

Смола и пыль не только покрывают слитки, но и скрепляют их, как строительный раствор. Там, где раньше лежал кирпичный пол, теперь лежит пол золотой. Именно на нем стоял Король Кристиан, когда приходил искать сокровища Королевы Софии.

Королева выкапывает один золотой слиток, тряпками счищает с него грязь и, спрятав его под юбками, поднимается в свою спальню и запирает дверь на ключ. Она ложится в постель, кладет слиток на живот и принимается нежно его поглаживать.

Это действо, это поглаживание золота так успокаивает, что Королева София быстро засыпает. Голоса, которые она слышит во сне, но не может назвать по имени, спрашивают, что она купит или достанет в обмен на свой слиток, и она отвечает, что хочет купить счастье, но не знает его точных очертаний и формы. «Возможно, – осведомляются знакомые, настойчивые голоса, – точные очертания и форма счастья – и есть сам слиток?»

Она просыпается, смотрит на золотой кирпич и окончательно утверждается в мысли, которая посетила ее некоторое время назад, – ничто и никогда не принесет ей большего удовлетворения, чем то, что здесь и сейчас тяжким грузом лежит на ее стареющем теле. Прошло то время, когда золото можно было обменять на нечто более прекрасное, чем оно само.

Тем временем Вибеке Крузе сидит за французским письменным столом в своей комнате в Боллере и, кусая губы, словно ребенок, прилагает невероятные усилия, чтобы закончить упражнения по чистописанию, которые задала ей Эллен Марсвин.

Она всегда стыдилась своего почерка, особенно неудачи, которой всегда заканчивались все ее попытки написать буквы «n» и «u» так, чтобы они не походили одна на другую, и придать более или менее пристойный вид «g» и «y». Недавно Эллен отчитала ее за эту слабость и строго наказала ее исправить.

Поэтому Вибеке строчку за строчкой выводит «n» и «g», которые петлей соединяются одна с другой, и «u», которая напоминает ей распутывание пряжи. Занятие это тоскливое, тоскливое и для нее сложное, но она упорствует в нем, поскольку в любую минуту может войти Эллен Марсвин, чтобы проверить, каких результатов она добилась.

У Вибеке болит рот. Ей очень хотелось бы кому-нибудь пожаловаться, но она этого не делает, как не жалуется и на упражнения по чистописанию. Ведь и то, и другое – часть великого плана, который составила для нее Эллен. Успех этого плана зависит от молчания.

Вибеке кладет перо и осторожно ощупывает десны указательным пальцем. Палец натыкается на несколько новых зубов – источник боли, от которой она чуть не плачет.

Зубы сделаны из полированной слоновой кости. Они лежат в лунках, из которых выпали ее собственные сгнившие зубы, и крепятся серебряной проволокой к соседним коренным зубам. Эти украшения для рта Вибеке обошлись Фру Марсвин в немалую сумму, поэтому она не желает выслушивать жалобы на причиняемые ими неудобства и сложности, особенно при еде. Эллен даже заявила, что оно и к лучшему, если Вибеке боится есть. Пусть не ест! Пусть, наконец, похудеет! Ведь только тогда, когда она сможет носить свои новые платья с приличествующей молодой женщине грацией, только тогда, когда ее почерк исправится, а улыбка перестанет выставлять напоказ дыры во рту, план может увенчаться успехом.

Эллен Марсвин входит в комнату Вибеке и закрывает за собой дверь.

Она направляется к письменному столу и, остановившись за спиной у Вибеке, смотрит на ее работу, которая по-прежнему столь же беспомощна, как если бы Вибеке учила алфавит впервые в жизни.

– Посмотри, – говорит Эллен, теряя терпение. – Все «g» разного размера, а должны быть одинакового. Напиши еще одну строчку.

Вибеке так поспешно окунает перо в чернила, что ставит кляксу на верхнюю строчку.

Эллен замечает, что мизинец правой руки Вибеке весь черный. Ее неуклюжесть раздражает Эллен Марсвин, однако при виде вымазанного чернилами пальца в ней просыпается нежность, и она кладет руку на голову девушки.

– Все у тебя получится, Вибеке. Когда придет весна…

– Надеюсь, что получится, – говорит Вибеке, переставая писать и поворачиваясь к Эллен.

– Надо еще немного времени. Вот и все. Как сегодня твои зубы?

Вибеке хочет ответить, что серебряная проволока закручена слишком туго, что она боится, как бы она не врезалась в полированную поверхность здорового зуба, и что лунки, в которые вставлена слоновая кость, покраснели и ноют. Но не решается и говорит, что привыкает к новым зубам и что клеверное масло очень помогает от боли.

– Наберись мужества, – говорит Эллен, когда Вибеке снова принимается за письмо. – Со временем все будет хорошо, а когда все будет хорошо, дела наши и впрямь будут хороши.

Эллен Марсвин нравится отточенный – почти поэтичный – конец последнего предложения, и она с довольной улыбкой обводит взглядом комнату Вибеке. В четырех стенах этой комнаты заключены все составляющие ее плана, в котором заключено и терпеливо ждет своего часа будущее, полное утешений.

Открытие Йоханна Тилсена

Когда начинают крепчать январские морозы и вода в пруду затягивается льдом, Йоханн Тилсен вновь отправляется на поиски Маркуса.

Он выезжает один. Его рот и нос укутаны шарфом, чтобы обжигающе холодный воздух проходил через ткань, но шарф задерживает дыхание, оно превращается в воду, вода в лед, и лицо начинает гореть.

Он боится найти тело Маркуса. Сама мысль об этом приводит его в ужас, и он признается себе, что ищет в надежде, что не найдет.

Йоханн Тилсен благодарит небо за то, что выпавший снег укрыл землю покрывалом толщиной в несколько дюймов; снег заморозит труп и до весны скроет его от глаз. Однако он раскапывает, работая и лопатой, и руками, молясь, чтобы под снежными заносами оказались только опавшие листья и мерзлая земля.

И, продолжая свои неутомимые поиски, в те минуты, когда боль в руках становится почти непереносимой, старается утешить себя мыслью, что Маркус так или иначе нашел «другой мир», о котором он так часто говорил, что этот мир существует не только в смятенной детской голове.

Но Йоханн Тилсен человек рассудительный. Он знает, что по эту сторону смерти «иного мира» не существует. Воображение рисует ему Маркуса в залитой солнцем долине или в прерии, но он понимает, что это вздор. В один из этих морозных дней он его обязательно найдет.

Одинокая, сгорбленная фигура на фоне этого снежного пейзажа, Йоханн Тилсен размышляет над своей жизнью и начинает видеть в ней знаки, которые не может прочесть. До этой зимы, до исчезновения Маркуса он был уверен, что властен над своей судьбой, гордился тем, что способен видеть людей насквозь, читать в их сердцах. Теперь же он чувствует – хоть и не может объяснить почему, – что утратил эту способность. Под его собственной крышей, в духоте его гостиной, в интимной темноте его спальни что-то изменилось или сдвинулось – «что-то», чего он не может точно описать, но ясно чувствует.

Это «что-то» связано с Магдаленой. Йоханн Тилсен внимательно разглядывает свою жену – когда занимается с ней любовью или когда она спит, – стараясь разглядеть, что именно в ней изменилось, но это что-топостоянно от него ускользает.

В ее поведении нет никаких перемен. С ним она всегда нежна и заботлива. Ей по-прежнему легко доставить удовольствие. В постели она продолжает исполнять все его желания, какие бы фантазии ни пришли ему в голову.

И тем не менее она изменилась.

Но разве это возможно: изменение заметно в целом, но ни в чем конкретном не проявляется?

– Магдалена, – шепчет он однажды ночью, чувствуя, что она начинает засыпать, хотя его член еще не покинул ее, – что ты скрываешь от меня?

Она лежит совершенно неподвижно и через некоторое время отвечает:

– Ты мой муж, Йоханн. Ты видишь, что я такое.

– Я вижу,что ты такое, – говорит он, – но не знаю,что ты такое. И это начинает меня мучить.

Рядом с их постелью еще мерцает свеча. Магдалена садится, отделяя свое тело от тела Йоханна, и задувает пламя.

Они лежат во тьме, Магдалена протягивает руки и берет в них голову Йоханна.

– Йоханн, – говорит она, – если тебя что-то мучит, то не по моей вине. Это поиски Маркуса доставляют тебе неприятности.

Йоханн не отвечает. В словах Магдалены есть доля истины: долгие часы, проведенные им в одиночестве под серым небом, ослабили его, ослабили и телом и духом.

– Да, – наконец говорит он, – но это не то. В этом доме что-то произошло. Я это чувствую.

Они слышат крик ночной птицы. Магдалена молчит, отчего кажется, будто последние слова Йоханна и крик ночной птицы на мгновение повисают во тьме и затем внезапно замирают, как замирает эхо.

– Магдалена…

– Шшш, дорогой, – говорит она. – Ничего не произошло. Спи сном праведника.

На следующее утро Йоханн Тилсен просыпается с уверенностью, что теперь он знает, где можно найти тело Маркуса. Ему открылось это во сне. Как же он раньше не подумал об этом месте. Оно все время было у него перед глазами, а он его не замечал.

Магдалене он ничего не говорит. Он выпивает кофе и, как только мальчики принимаются за уроки, а Магдалена отдает распоряжения кухаркам, сразу же выходит из дома.

На плече он несет кол для льда. Накормив и напоив коня, он берет в конюшне попону, которой иногда покрывают пони Маркуса, и прилаживает ее к своему седлу. Едет он на восток через земляничные поля к летним пастбищам, в ту сторону, где низкое, белое солнце с трудом поднимается над скелетообразными дубами и буками на границе Боллера.

Подъехав к ближайшему пастбищу, он спешивается, привязывает коня и берет с собой попону и орудия.

Теперь он стоит, опустив голову и глядя на корыто для водопоя. Ему чудится голос Маркуса, слабый, как звон далекого колокола: «Моя мама видит меня с облака, где она лежит, и, когда в лошадиное корыто падает дождь, это она плачет обо мне, и ее слезы собираются в этом маленьком месте…» Чудятся ему и его собственные слова: « Не знаю, Маркус, что мне с тобой делать. Я в отчаянии…»

С исполненным ужаса сердцем Йоханн Тилсен соскребает с толстого льда недавно выпавший снег.

Лед не прозрачный, а молочно-белый. И невозможно увидеть, что в нем лежит.

Дрожа от холода, Йоханн поднимает лом.

Но затем останавливается. Что собирался он делать этим ломом? Просто вонзить его в лед? Корыто глубокое, но маленькое тело, скорее всего, плавало в нем. Йоханн проводит по льду голыми руками. Его поверхность абсолютно гладкая. Похожа на чистую плиту холодного камня. Руки Йоханна горят, но он не отнимает их, словно застыв в позе благословения. Ему стыдно.

Он вновь садится на коня. Он вернется домой и возьмет более тонкие орудия – резцы, молотки, – и с их помощью извлечет тело, не причинив ему вреда. Затем осторожно вынет, завернет в попону, которая еще пахнет гнедым пони, и принесет домой.

Летние пастбища находятся далеко от дома, и у Йоханна так замерзли руки и ноги, что, вернувшись, он решает несколько минут погреться у камина и уже потом снова отправиться в путь.

Вред.

В этом слове Йоханну слышится злой упрек. Он испытывает отвращение к собственному лицемерию. Вред Маркусу Тилсену был причинен давно – равнодушием собственного отца. Кроме него здесь нечего и некого винить.

Йоханн тупо смотрит в огонь. Он уже собирается встать и идти за инструментами, как вдруг явственно слышит плач. Он поднимает голову. Плач доносится сверху, из комнаты, в которой спят они с Магдаленой. Однако он знает, что это не Магдалена. Магдалена так не плачет.

Йоханн Тилсен молча встает и молча поднимается по ступеням лестницы. Со временем он спросит себя, почему он счел необходимым идти так бесшумно, на цыпочках, точно вор, и не найдет иного ответа, кроме того, что он знал, что так надо.

По мере того, как он приближается к спальне, плач становится все громче, безудержней: «Магдалена… Магдалена…»

Это голос Ингмара.

Йоханн Тилсен открывает дверь и входит в комнату. Магдалена, раскинувшись, лежит на кровати, ее белая нижняя юбка задрана, корсаж расстегнут. Ингмар Тилсен в одной рубашке между ее ног, он рыдает от восторга, как утопающий, прижавшись к ней и уткнувшись темной головой в ее налитые молоком груди.

Когда Йоханн возвращается к корыту, небо начинает темнеть и та же птица, что кричала в ночи, вновь оглашает пастбище своим кличем, но более настойчиво, нетерпеливо, словно ей не терпится, чтобы поскорее опустилась тьма.

В воздухе так холодно, что каждый вдох причиняет Йоханну боль. Но он продолжает трудиться и, словно не замечая морозных сумерек, кусок за куском вырубает лед, как скульптор, который знает, что в глыбе мрамора ждет освобождения человеческая фигура, которую он увидел очами своей души.

Лед крошится, и осколки разлетаются в разные стороны. Безмолвные сумерки нарушает громкий звон долота. Конь ржет и бьет землю копытами. Йоханну вспоминается, как Маркус смотрел на плавающие в корыте предметы, подталкивая их палкой и почти не слушая обращенные к нему слова отца: «Эта вода не для тебя, Маркус, а для лошадей. Уходи…»

Даже когда стало совсем темно, даже когда льда в корыте почти не осталось, Йоханн Тилсен продолжает работать. Лишь услышав, как долото ударяется о каменное дно корыта, он останавливается, тяжело опускается на колени и отдыхает.

Падение ангела

В состоянии непривычного для него воодушевления, видимо вызванного прибытием бумажного промышленника из Болоньи, Король Кристиан приказывает Питеру Клэру свозить Синьора Понти и его дочь в Копенгаген и показать им здания, которые являются предметом его наибольшей гордости: Бьерсен с его витиеватым шпилем, созданным по образцу Королевской косицы, с размещенными там лотками сорока купцов; старую кузницу, которая стала Холменс Кирке для моряков и портовых рабочих Бремерхолма; дорогой его сердцу дворец Росенборг, дар его любви к Кирстен.

Архитектурные пропорции, безупречная кирпичная кладка этих зданий, изящество шпилей и башен произвели на Франческо Понти сильное впечатление. Но итальянец замечает некоторое противоречие между неухоженным и несчастным Королем и аккуратной и жизнеутверждающей архитектурой его столицы. Он спрашивает Питера Клэра:

– Что это за человек?

Они уже покинули Росенборг и стоят в одном из зданий, образующих защитную линию вокруг Тьёхусхавена, глубоководной гавани, где сейчас стоит на якоре «Три короны». Они смотрят вниз, на огромный корабль, окруженный несколькими небольшими судами, и Питеру Клэру вспоминается путешествие в Нумедал и музыка, которую его оркестр исполнял на палубе при свете звезд. Он показывает рукой на «Три короны».

– Король Кристиан, – говорит он, – чем-то похож на этот корабль.

– На большой?

– Да. Это самый большой корабль во флоте Его Величества и такой же прочный, как те, что можно повстречать в океанах. Я на нем плавал, и мне известна мощь его парусов и прочность корпуса. Но при всем том видите его яркую раскраску и замысловатую золоченую резьбу? Страсть Короля к золоту мира порой не дает почувствовать силу, которая под ней скрывается.

– Золоту мира? – спрашивает Понти. – Что это означает?

– Роскошь, – отвечает Франческа.

– Не только, – говорит Питер Клэр. – Король мечтатель, вот что я имею в виду.

После недолгого молчания Франческа поднимает глаза на Питера Клэра и говорит:

– Король должен мечтать. Кто не мечтает, ничего не добивается.

– Согласен, – говорит Питер Клэр. – Но разумеется, не все мечты Короля осуществились, а многим и вовсе не суждено осуществиться – именно это его и удручает.

Франческа молчит. Вид, открывающийся с высоты Тьёхусхавена, пленяет и завораживает. Далеко внизу под ними раскачиваются высокие мачты, и кажется, будто они балансируют на самих кораблях и в любую минуту могут взлететь, подобно птицам.

Пока Синьор Понти о чем-то справляется у землемера Его Величества, Франческа обращается к Питеру Клэру с просьбой устроить для нее конную прогулку по лесу Фредриксборга. Она говорит, что слишком долго пробыла в закрытых помещениях – в корабельных каютах, экипажах, высоких, лишенных света комнатах – и мечтает подышать «воздухом, похожим на воздух Клойна, холодным и сладостным».

Эта просьба вызывает в душе Питера Клэра целую бурю сомнений; он не знает, на что решиться, как с первого же дня приезда Франчески не может решить, заключить ли ее в объятия или постараться найти слова и рассказать ей про Эмилию.

Он знает, что Графиня почти сразу заметила его нерешительность и, возможно, не зная ее причины, наблюдала за тем, как он то приближается, то удаляется от нее, делает вдох, чтобы заговорить, но остается безмолвным, ловит ее взгляд и вдруг отводит глаза. Несколько раз она просила его поговорить с ней.

– Конечно, нам надо поговорить, – ответил он. – Но, Франческа, вы должны понять, что я не распоряжаюсь своим временем, репетиции длятся долго, к тому же меня в любую минуту дня и ночи часто вызывают играть для Его Величества.

– Почему только вас? – спросила она и увидела, что он краснеет.

– Король дал мне прозвище. Он зовет меня своим «ангелом».

– Его ангелом!

– Вам, конечно, может быть смешно. Смейтесь, смейтесь. Немецкий виолист Кренце находит это чрезвычайно забавным, как, впрочем, и все остальные. Это действительно забавно.Но я не могу позволить себе так к этому относиться. Я дал Королю обещание, и у меня нет иного выбора, нежели его выполнять.

– Какое обещание?

– Этого я не могу вам сказать.

– А почему у вас «нет выбора»?

– Потому что я поклялся…

– И если вы поклялись, то ваше слово нерушимо? В чем вы поклялись в Клойне, Питер Клэр?

– В чем же я поклялся, Франческа?

– Когда мы услышали крик совы. Вы сказали, что, если я вас позову, вы придете.

Питер Клэр смотрит на нее. Он не помнит, что произнес именно эти слова, но помнит, что чувствовал нечто подобное, что на ее призыв – первой женщины, к которой он испытал всепоглощающую страсть, – всегда будет откликаться часть его существа. И он вновь должен отвести от нее взгляд и сделать вид, будто отвлекся чем-то за окном или вспомнил о поручении, которое забыл выполнить. Он понимает, что ведет себя с Франческой как последний трус и в душе торопит день ее отъезда.

Питер Клэр соглашается съездить в лес.

Соглашается, ибо он не прочь галопом промчаться через Фредриксборгский лес и лететь дальше, словно убегая от собственной жизни. Если он не может бежать в Новый Свет, как он мечтал о том ночью, когда услышал рассказ про казнь, то, по крайней мере, может скакать, пока не выбьется из сил, и обрести в этом своеобразное забвение.

Он выбирает сильных животных, совершенно не заботясь, как справится Франческа с норовистой лошадью, поскольку в воображении уже оставил ее далеко позади и совсем один скачет по лесу. Скачет до тех пор, пока не начинает понимать, что заблудился. И сознание этого приводит его в восторг.

На Франческе плащ для верховой езды и черная бархатная шляпа.

Под серым, беспросветным небом ее лицо кажется бледным, глаза большими, а губы темными. Она просит грума расправить плащ у нее за спиной, и Питер Клэр отмечает, что тот выполняет свою задачу с такой осторожностью, словно руки его никогда еще не касались бархата, не седлали лошадь для женщины столь прекрасной, как Графиня ОʼФингал.

В ее красоте – которую она подчеркивает эффектным расположением складок плаща и прямой, бесстрашной посадкой – Питер Клэр видит продуманный упрек в свой адрес. Ее красота спрашивает его, как может он быть настолько скуп, чтобы сопротивляться ей. Напоминает ему, что очарование очень часто торжествует победу над сомнением, и так будет до скончания веков.

Как Питер Клэр и предполагал, они едут быстро, однако Франческа держится с ним нога в ногу; изредка бросая на нее взгляд, он видит, что она смеется, и знакомый звук ее смеха действует на него как музыка.

Он первый замедляет бег коня, переводя его сначала на легкий галоп, а затем на рысь. Они приближаются к просеке, и Франческа мчится к ней галопом. Она не останавливается и даже не замедляет бег, а только кричит, чтобы он нагонял. Совершенно ясно, что скорость возбуждает ее, и ей хочется продолжать бег тем же смелым аллюром.

Итак, теперь галоп становится чем-то вроде преследования, в котором Питеру Клэру приходится пускать в ход кнут, и ему кажется, что Франческа в развевающемся по воздуху плаще полна решимости обогнать его. Когда тропа поворачивает на север, у него на какое-то мгновение мелькает мысль отпустить ее вперед, а самому отдохнуть здесь до тех пор, пока она не соблаговолит вернуться, но гордость заставляет его продолжать преследование, гордость, все возрастающее возбуждение и внезапно вспыхнувшее жадное любопытство – не ведет ли его Графиня к некоему заранее определенному месту, которое лишь она способна отыскать.

Его конь весь в мыле, но Питер Клэр знает, что он не споткнется, даже если устанет. Это те самые Арабские скакуны, которых Король использует на турнирах, потомки тех, на которых он и Брор Брорсон некогда скакали по этому лесу. Стройные и неутомимые, как танцоры, с крепкими сердцами и сильными ногами. Они будут послушны седоку, пока не упадут.

А лес, в котором Кристиан так любит охотиться на кабанов, окружает Фредриксборг на многие и многие мили. Его тропы, кажется, никогда не кончаются. По ним можно ехать день напролет и не проехать даже половину. Поэтому Питер Клэр понимает, что в это зимнее утро передышки – пока – не будет. Существует лишь то, что отличает данный миг от всего остального, то, что ведет игру со временем, сообщая ему безумное, фантастическое ускорение: шпора, кнут, пульсирующая кровь, преследование.