Текст книги "Музыка и тишина"

Автор книги: Роуз Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

– А это глупость, – сказала Вибеке самой себе. – Глупость, какая могла бы прийти в голову только Кирстен.

Но Вибеке по-прежнему смотрит на луну, смотрит, как та прибывает, убывает и снова прибывает, словно давний знакомый из прошлого, который вновь и вновь появляется из тьмы, поскольку еще не все ей сказал.

Обструганная палка

– Никто не знает, – говорит Йоханн Тилсен врачу, – откуда на ее теле появились эти ссадины, ведь она отказывается нам сказать.

Магдалена лежит в постели. Текущая из нее кровь заливает белые простыни. Красные ссадины на нижней части ее живота постепенно становятся багровыми.

Врач переводит взгляд с них на Йоханна Тилсена и говорит:

– Я знаю, что мужчина иногда… на минуту забывшись… в порыве гнева, даже того не желая…

– Пред Богом клянусь, я ее и пальцем не тронул, – говорит Йоханн.

Тогда врач обращается к Магдалене, но так тихо, что Йоханн не слышит его слов; Магдалена молча качает головой. Врач снова укрывает ее одеялом и вместе с Йоханном выходит из спальни, в которой так сильно пахнет Магдаленой, словно в ней лежит не одна, а десять, сто истекающих кровью Магдален.

Они спускаются в гостиную, и врач останавливается перед камином с видом человека, готового разразиться гневной проповедью.

– Ее телу были нанесены повреждения, в этом нет сомнения, – говорит он. – Если ее не ударили, то она упала с…

– Ее никто не мог ударить, —снова заявляет Йоханн. – Клянусь вам, я не прикасался к жене.

– Но, – говорит врач, – помимо всего, что с ней случилось, у нее будет выкидыш.

У Йоханна дрожат руки. Он запускает пальцы в остаток своих седых волос.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает он в смятении.

Врач с удивлением смотрит на Йоханна Тилсена. Он знаком с ним уже несколько лет и всегда считал его хорошим человеком.

– Она потеряет ребенка, – повторяет он и, видя озадаченный, испуганный взгляд Йоханна, добавляет: – Возможно, она вам не говорила?

– Нет, – слабым голосом отвечает Йоханн. – Не говорила.

– Вот так-то, Йоханн. Кто может сказать, почему она вам не говорила? Но, как бы то ни было, я уверен, что ребенка вы потеряете.

Пообещав вернуться, врач уходит.

Йоханн Тилсен садится и остановившимся взглядом смотрит на горящий в камине огонь.

К нему подходит Маркус с Отто на руках и кладет кота Йоханну на колени, словно подарок. Затем он прижимается к плечу отца и через некоторое время спрашивает:

– Магдалена умрет?

Кот тихо мурлычит. В камине горит яркий огонь.

– Не знаю, Маркус, – отвечает Йоханн.

Через несколько часов тело Магдалены отдает крохотный плод, врач его уносит, кладет в мешок и хоронит подальше от дома.

Но кровотечение не останавливается. Сколько же в ней крови, спрашивает себя Йоханн, если столько уже вытекло?

Магдалена слабым шепотом говорит о том, что ее беспокоит: она просит Йоханна вернуть Ингмара из Копенгагена, ведь он уже и так достаточно наказан. Она говорит, что для Уллы надо найти заботливую кормилицу. Она просит Йоханна простить ее.

– За что простить? – спрашивает Йоханн.

– Ты знаешь, за что, – отвечает она и закрывает глаза, тем самым лишая его возможности продолжать.

Эмилия сидит рядом с Магдаленой, поит ее с ложки бульоном, даже полощет и меняет тряпки, засунутые между ее ног с целью остановить кровотечение, но ни один из мальчиков к ней не подходит. Борис и Матти решают задачи за столом в классной, а Маркус, лежа с «Картинами нового мира» на полу рядом с ними, рисует насекомых и колосья маиса.

Застав сыновей в классной погруженными в занятия, таких хороших и тихих, Йоханн спрашивает, где Вильхельм, но они отвечают, что не знают. Его комната пуста, он не был там с завтрака, за которым отказался от еды, сказав, что чувствует «боль где-то внутри. Боль от тошноты».

Йоханн отправляется его искать и наконец находит сидящим на ступеньке перед конюшней. Вильхельм не поднимает глаз на подошедшего отца. Он поглощен работой. Выбрав из груды палок, предназначенных для подвязывания кустов малины, ту, что подлиннее, он тяжелым ножом вырезает на ней простые узоры. Вильхельм уже там и здесь порезал пальцы, и алая кровь просочилась на очищенное от коры белое дерево, но он не обращает на это внимания и, когда Йоханн к нему обращается, продолжает обстругивать твердое дерево, прикрывая пальцем серо-коричневые участки, которые хочет оставить нетронутыми, и поворачивая палку в руках, чтобы проверить, ровно ли ложится узор.

– Как твоя тошнота? – спрашивает Йоханн. – Не прошла?

– Нет, – говорит Вильхельм.

– Тогда тебе, может быть, лучше не сидеть здесь на холоде?

Вильхельм молчит. Он продолжает работать, словно соревнуется со временем, словно должен выполнить свою задачу до захода солнца. Именно в этот момент и ни в какой другой момент до него в голове Йоханна Тилсена вспыхивают определенные мысли, связанные с его вторым сыном, и, видя, как Вильхельм сидит с ножом и палкой в руках, он обдумывает последствия одного-единственного вопроса, к нему обращенного.

И Вильхельм словно слышит вопрос, который еще не сорвался с уст отца. Йоханн замечает испуг в его опущенных глазах и окончательно убеждается, что Вильхельм смотрит вовсе не на палку, которую держит в руках, и даже не на землю, усыпанную легкой, темной стружкой, нет, взгляд его устремлен в глубь собственной души, и он думает о тех секундах, которые, если наступят, навсегда изменят его жизнь и жизнь его отца.

Отец и сын застывают: Йоханн, сверху вниз глядя на Вильхельма, Вильхельм, вперив взгляд в землю. Секунды проходят и сливаются в минуту. Минута проходит и прирастает секундами. День тих и спокоен, ни дыхания ветра, ни шороха деревьев.

Но вот Йоханн неожиданно поворачивается и идет прочь. Через плечо он спокойно говорит сыну:

– Вильхельм, не сиди на холоде. Лучше вернись домой.

И лишь когда Йоханн скрывается из виду и не может его слышать, Вильхельм обращается к пустому воздуху с мольбой понять его.

– Я не хотел ее убивать, – шепчет он. – Только оставить знак,чтобы она всегда помнила меня,ни отца, ни брата, а меня,Вильхельма. И говорила бы себе, что я единственный, лучший.

Даже малышка Улла притихла. Посетитель, зашедший в этот день в дом Тилсенов, никогда бы не догадался, что в нем происходит что-то ужасное.

Борис и Матти продолжают заниматься арифметикой. Маркус ведет беседы с жуком-рогачом, которого держит в выложенной мхом коробке. Кот Отто спит у камина.

Но в комнате с удушающим запахом, где ждут врач, Йоханн и Эмилия, агония Магдалены близится к неизбежному концу. Она впала в забытье. Когда врач пускает ей кровь из руки, «чтобы отвлечь ее поток от чрева и заставить остановиться», она даже не шелохнется.

Йоханн уже не гладит ее по руке, не кладет ладонь на ее холодный лоб, но стоит рядом и смотрит – будто она уже умерла и в спальне от нее остались лишь воспоминания: ее красные платья, легкий звон струи мочи о дно ночного горшка, который порой очень его возбуждал, ее ноги, прижатые к его телу, ее непристойные речи, ее смех, ее гордыня.

Ощущая осторожное отдаление отца от Магдалены, Эмилия понимает, что он хочет ее смерти, что в свои сорок девять лет он обессилел и мечтает о жизни, в которой ему не нужно будет мириться с ее присутствием.

Магдалена больше не обращается к Йоханну. Шумная всю свою жизнь, она безмолвно приближается к смерти, и, когда этот миг наступает, когда расплачиваются с врачом и темные волосы Магдалены скрываются под простыней, Йоханн и Эмилия молча спускаются в гостиную, где Вильхельм, сидя на корточках, раздувает в камине огонь.

Йоханн садится в свое привычное кресло, и вся семья собирается вокруг него. В стороне остается только поглощенный огнем Вильхельм, и, глядя на него, Йоханн замечает, что он сломал обструганную им палку на три одинаковых куска и бросает их в камин. Мальчик делает это так небрежно, словно палка была как раз той длины, какая подходит для растопки, словно на превращение гладкой поверхности в узор не было потрачено никакого труда.

Трудный выбор Его Величества

Наступает апрель.

В надежде подышать запахом сирени Король Кристиан выходит в сад, но видит, что бутоны еще скованы холодом и придется немного подождать, чтобы насладиться ароматом настоящей весны.

Если это и раздражает его, если долгая задержка смены времен года из-за ненастья и заставляет его вновь вспомнить о том, что опаснейший из годов его жизни может принести самые неожиданные события, он не позволяет себе над этим задумываться. Он обещал себе впредь не размышлять о том, что его беспокоит, ведь с того дня, как во дворец вернулась Вибеке Крузе, в его душе постоянно растет чувство, которое он может назвать лишь одним словом – счастье.

Король уже так давно не чувствовал себя счастливым, что почти забыл, как должно вести себя в этом состоянии, дабы не выглядеть глупо. Его одолевает искушение отказаться от всех удовольствий, отложить все дела и час за часом, день за днем, ночь за ночью расшнуровывать и зашнуровывать платья Вибеке, щекотать ей ноги, заставляя ее смеяться, кормить ее с ложки сливками и вареньем, позволять ей массировать его ноющие плечи и живот, боли в котором медленно проходят под воздействием целебной воды из Тисвильде.

Король не хочет глупо выглядеть, но не хочет он и вновь оказаться рабом любви, а посему строго дозирует время, проводимое им с Вибеке, и порой предпочитает скорее отказаться от визитов к ней, когда всей душой жаждет ее общества, чем избаловать ее, как избаловал Кирстен, и ограничивается случайными и не особенно ценными подарками.

Его глубоко трогает восторг, с каким Вибеке принимает от него шелковый бант, кружевной платок или маленькую перламутровую шкатулку. Жизнь (как его долгая жизнь с Кирстен) с женщиной, которую никогда ничто не радовало, кроме самых дорогихвещей, ради которых ему приходилось идти на слишком большие жертвы – денежные и моральные, – теперь ему представляется ужасным испытанием. И он еще больше ожесточается против Кирстен, торопится с разводом и, хоть теплая погода еще не наступила, решает вернуться в Росенборг, чтобы там, во дворце, который он построил для Кирстен и который для него всегда был связан с ее именем, Вибеке Крузе могла заменить ее, в качестве его жены.

Король вызывает Йенса Ингерманна и велит ему подготовить оркестр к возвращению в Копенгаген.

Ингерманн отвешивает поклон и спокойно спрашивает:

– Нам опять предстоит играть в погребе. Сир?

– Конечно, в погребе! – грозно отвечает Король. – Где же еще можно добиться такого волшебного звучания?

– Нет. Больше нигде…

– И я желаю, чтобы весна и лето были полны песнями! Начните репетировать вещи приятные и веселые, герр Ингерманн. Никаких грустных арий. Распорядитесь, чтобы Паскье послал во Францию за самыми последними танцами.

– Будет исполнено, Сир.

Ингерманн стареет, отмечает про себя Король. Возможно, в сыром, холодном погребе он заработал ревматизм или катар? Но ничего не поделать. Невидимая музыка при Датском дворе – это источник восхищения для всех прибывающих в Росенборг, а восхищение – вещь преходящая. Ингерманн уже собирается уходить, но Король останавливает его и говорит:

– Еще одно, Musikmeister [20]20
  Маэстро ( нем.).


[Закрыть]. Если не ошибаюсь, с Питером Клэром что-то случилось. Временами он бывает очень рассеянным. В чем здесь причина?

Йенс Ингерманн отвечает, что не может сказать, что английские музыканты для него всегда были загадкой, и этот не исключение.

Король собирается послать за Питером Клэром, когда ему подают письмо от его племянника Короля Английского Карла I.

Учтивое и ласковое, письмо это, тем не менее, представляет собой загадочный документ. В нем Королю Кристиану предлагается значительная сумма в сто тысяч фунтов, «дабы помочь Вашему Величеству в длящейся со времен войны бедности»,но при одном условии. Король Карл просит «вернуть в Англию в качестве бессрочного займа или аренды нашей особе Вашего превосходного лютниста по имени Питер Клэр».Ни объяснения подобной просьбы, ни принятых в таких случаях любезных фраз в письме нет. В нем просто говорится, что деньги будут отправлены в Данию, «как только я увижу Клэра здесь, в Уайтхолле»,и выражается надежда вскоре услышать его «прекрасное соло»на лютне, каковым он так славится.

Король Кристиан незамедлительно посылает за Английским Послом Сэром Марком Лэнгтоном Смитом.

– Посол, – спрашивает он, – каким образом эта идея пришла на ум Его Величеству? Уж не вы ли ее заронили, будучи в Лондоне?

Посол отвечает, что о прекрасной игре лютниста он упомянул лишь невзначай,полагая, что это не суть как важно, и очень удивился, когда Король «загорелся идеей иметь его при себе в Уайтхолле».

Кристиан вздыхает.

– Вы должны понимать, – говорит он, – что я не могу его отпустить. При моем рождении было предсказано, что 1630 год будет самым опасным годом в моей жизни. Я могу не пережить его. Но я верю, что мне следует держать при себе всякого человека, который помогает мне жить в эти дни, а не мешает.

Лэнгтон Смит останавливает на Короле надменный взгляд, утомленный взгляд Английского рационалиста, который отрицает (или делает вид, что отрицает) отдаленные во времени пророчества и нелепые суеверия.

– Осмелюсь предположить, – говорит он, – что крупные суммы денег могут служить вам лучшей защитой, чем одинокий лютнист.

Размышляя над этим замечанием, Король смотрит в окно, за которым небо серо, а бутоны сирени отказываются распускаться, и наконец говорит:

– Мой племянник Карл женат на француженке и расположен к французскому стилю. Почему нам не предложить ему Паскье?

Посол качает головой.

– У меня создалось впечатление, что в сердце ему запал мистер Клэр.

– Тогда мне предстоит сделать трудный выбор, – вздыхает Король.

В тот же вечер он просит Питера Клэра прийти и поиграть для него и Вибеке.

Вибеке все время улыбается, обнажая зубы слоновой кости, и Питер Клэр убеждается, что женщина она далеко не красивая, однако беспокойство Короля в ее присутствии проходит, словно по волшебству.

Он начинает исполнять любовную песнь – первую, на которую осмеливается после отъезда Кирстен, – и замечает, как при звуке ее сентиментальных слов Король кладет руки на пальцы Вибеке.

Когда музыка замолкает и Вибеке удаляется, Питер Клэр тоже собирается уйти, но Король приглашает его сесть рядом с собой. Как всегда внимательно изучает Кристиан лицо Питера Клэра. Через некоторое время Король говорит:

– У вас что-то неладно, мистер Клэр. Может быть, вы скажете, что именно?

Питеру Клэру так надо хоть с кем-нибудь поделиться своими тревогами, хоть кому-нибудь описать внезапную, необъяснимую тишину и страшную боль в ухе, которая возникает без предупреждения и вызывает в нем чувство оторванности не только от будущего, в котором он может быть счастлив, но и от всего мира, и тем не менее решает, что Королю признаваться в этом нельзя. Какой здравомыслящий человек станет платить музыканту, который, возможно, теряет слух?

– Со мной все в порядке, Сир, – говорит он. – Просто…

– Просто?

– Иногда меня преследует мысль… Иногда у меня возникает чувство… что я недостаточно думаю о некоторых людях, которые…

– Вы имеете в виду вашу семью в Англии?

– Да. Но не только…

– Они пишут вам письма, в которых просят вернуться к свадьбе вашей сестры, не так ли?

– Да.

– Я понимаю, что вам хочется поехать в Англию. Почему вы не попросите сестру отложить свадьбу до…

– До, Сир?

– До… до того времени, когда я окончательно удостоверюсь в том, что вы мне больше не нужны.

Питер Клэр уходит, а Кристиан направляется в спальню, где его ждет Вибеке, которая, перекинув тугие косы за плечи, втирает в десны гвоздичное масло.

Расставаясь, и лютнист, и Король размышляют обо всем, что могло быть сказано, но так и осталось невысказанным; и знание того, что часто живет в тишине между словами, не дает им покоя и вызывает изумление перед поразительной сложностью и запутанностью человеческого общения.

Александр

Он прибывает в сумерки той же дорогой, какой со своим мизерным грузом цыплят и ткани приехал Герр Гаде, представитель Короля.

У него желто-красные глаза, больные от резкого холода, перенесенных лишений и всего увиденного за время пути из России. От него смердит, как от дьявола.

На сей раз не Крысеныш Мёллер видит его первым. Но люди, заметив в деревне человека в изодранной меховой шубе и с перевязанными руками, сразу догадываются, кто это, и ведут его в дом Мёллера, ибо уверены, что заниматься пришельцем дело проповедника, а вовсе не их. Им же остается лишь ждать, сумеет ли Мёллер, который выучил несколько русских слов, его понять.

Его зовут Александром.

Мёллер разводит в очаге огонь, сажает прибывшего рядом с собой, снимает с его рук, на которых недостает трех пальцев, повязки и посылает за лекарем. Глаза Александра гноятся, и гной стекает по щекам и густой бороде. Иных слов, кроме русских, он не знает и по-русски горько жалуется на боль в глазах, на обмороженные руки, оплакивает гибель товарищей и коллег-инженеров, которые вместе с ним отправились в путь от Саянских гор ^{105} , но так и не прошли его до конца.

Жители Исфосса вновь в ожидании. Будет Александр жить или умрет? Хватит ли у одного-единственного инженера знаний, чтобы снова открыть копи? Останутся ли эти знания навсегда скрытыми от них, поскольку у него нет возможности ими поделиться?

Мёллер, который должен заботиться об Александре и которого по ночам будят его крики, говорит своей пастве, что, по его мнению, он не выживет. Его тело истощено. На грифельной доске он рисует лежащих на снегу собак и людей, которые обдирают с них мясо и едят его. Среди его немногих вещей есть серебряный крест, который перед сном он прикладывает к губам.

Проповедник просит людей поделиться хоть какой-нибудь пищей, наловить в лесу птиц, чтобы он мог сварить питательный бульон. Лекарь делает ртутную пасту и прикладывает ее к глазам больного.

Меховую шубу Александра уносят, чтобы выстирать в реке и починить. Заворачивая его в чистое полотно, Мёллер думает о странном сходстве тела русского, его тонкого лица и темной бороды с телом, лицом и бородой Христа, как он их себе представляет, и начинает жарко молиться, чтобы этот человек выздоровел. То, что в его доме, возможно, произойдет воскресение из мертвых, которое восполнит все жертвы, принесенные ради серебряных копей, наполняет душу Мёллера лихорадочным возбуждением.

Идут дни, Александр становится немного сильнее. Он уже в состоянии дойти до окна комнаты Мёллера и посмотреть на дорогу. Однако это зрелище, очевидно, приводит его в отчаяние, и проповедник мало-помалу начинает понимать, что мучительные чувства вызывает в русском не сама дорога, а то, что на ней не видно его погибших спутников. Слезы смешиваются с гноем, который все еще сочится из его глаз. Иногда он бьет себя кулаком по голове, по груди и принимается бормотать о своих горестях на бессвязном языке, понять который у Мёллера нет ни малейшей надежды. И кажется, что за всем этим скрывается вопрос.

– Скажи мне, – с трудом подбирая слова, говорит Мёллер. – Скажи мне, что это?

Тогда Александр иногда опускается на колени у ног Мёллера и даже кладет голову на каменный пол, но Мёллеру дано постигнуть лишь то, что дух русского пребывает в мучительной агонии.

Однажды Александр снова берет грифельную доску и делает еще один набросок, изображающий поедание плоти. Затем, повернув доску, показывает рисунок Мёллеру. И проповедник, который так долго боролся за спасение жителей деревни Исфосс через возрождение серебряных копей, смотрит на рисунок застывшими от ужаса глазами. Но ужас сменяется жалостью, ведь в этот холодный апрельский день 1630 года он понял, что его борьба достигла предела. Он кладет руку на голову Александра.

С помощью лекаря Мёллер осторожно приводит Александра в церковь, где есть только одна красивая и ценная вещь – картина распятия, написанная масляными красками на круглом потолке. Александр уже без слез и рыданий опускается перед ней на колени, а Мёллер взывает к Богу «простить раба Его Александра за тот способ, к которому он прибег, чтобы остаться в живых, и даровать ему покой».

Вскоре после этого Мёллер созывает всех жителей деревни Исфосс на сходку.

Обращаясь к ним, он напоминает, что до того, как в их любимых горах нашли серебро, они были вполне довольны своей жизнью. Он говорит, что после перенесенных Александром страданий наконец убедился, что за продолжение разработок уже заплачена слишком высокая цена и на этом следует остановиться. Он говорит, что иные мечты и стремления могут повлечь за собой еще большие страдания и бедствия, которые уже ничем не оправдаешь. Он говорит, что, по его суждению, вход в копи надо навсегда закрыть и посадить там деревья, «способные прижиться на скалах», дабы будущее поколение только по окрестным могилам знало, что там некогда было что-то открыто.

Как Крысеныш Мёллер и ожидал, люди начинают перешептываться и выражать недовольство. Он говорит:

– Подумайте, чтоэто за шахта. Вы скажете, что шахта – это полная кладовая, шахта – это прекрасные одежды, шахта – это возвращение Короля, шахта – это дружество и пирушки, шахта – это музыка под звездами. Но с каких пор она стала всем этим?

К небу поднимаются недовольные возгласы.

– Она былавсем этим! – настаивают жители Исфосса. – Время ее работы было лучшим временем нашей жизни. И оно снова придет. Должно прийти!

– Я тоже в это верил, – спокойно говорит Мёллер. – Изо дня в день я жил ожиданием того момента, когда шахту снова откроют. Но я был не прав. И все вы были не правы.

Люди обмениваются сердитыми фразами. Затем они говорят:

– А как же Александр? Если сегодня у него хватает сил прийти в церковь, то завтра он достаточно окрепнет, чтобы начать работу, и когда потеплеет…

– Нет, – говорит Мёллер. – Говорю вам, Александр сделал все, что в человеческих силах, и сделать большего не может.

Но люди продолжают кричать, что Александр – это их последняя надежда и что Крысеныш Мёллер не имеет права лишать их ее.

– Я даю себе такое право, – говорит Мёллер. Он по-прежнему спокоен и не обращает внимания на стоящий вокруг шум. – Погубить человека ради желания получить то, чего он не может вам дать, жестокость и грех. Я этого не совершу.

Собравшиеся видят решимость Мёллера и ненадолго замолкают, обдумывая его слова. Но вскоре опять начинают переговариваться: «О чем говорит эта Крыса?», «Кто дал Крысенышу власть решать судьбу шахты?»

Затем они принимаются кричать:

– Кто дал тебе право разбивать наши надежды? Король? Ты бедный проповедник и не лучше любого из нас.

– Согласен, – говорит Мёллер. – Я, конечно, не лучше любого из вас. Но заслуживаю гораздо большего наказания. Ведь это я написал Королю! Вспомните об этом и никогда не забывайте. Если бы не мое вмешательство, к этому времени шахта постепенно ушла бы из ваших сердец и вашей памяти, и вы бы вновь стали тем, чем были. И я извиняюсь перед вами за то, что поддерживал в вас эту ложную надежду. Я прошу у вас прощения.

Сходка заканчивается, люди расходятся, так и не приняв никакого решения. Пока Крысеныш Мёллер поднимается к своему дому на вершине холма, озлобление против него достигает предела. Он не знает, долго ли ему придется страдать за то, что он теперь считает правильным. Но он знает, что не ошибся в своем решении.И, увидев Александра, еще живого, со всеми его терзаниями и сожалениями замкнутого в никому не ведомый язык и потому лишенного истинной дружбы и понимания, проповедник говорит ему, что не отступит и что в этом доме инженер может по своему усмотрению сражаться за жизнь или умереть, но его уже больше ни о чем не попросят.

«Немного золота, совсем немного…»

Эллен Марсвин застает бывшую Женщину Торса за самым простонародным занятием: она штопает ночную рубашку Короля.

– Вибеке, – вздыхает Эллен. – Право, тебе пора отучиться от привычек служанки.Пусть штопкой занимается какая-нибудь прачка. Ты должна быть подругой Короля, а не его горничной.

Вибеке кивает, но вместо того чтобы отложить рубашку в сторону, расправляет ее на колене, поглаживая руками мягкую ткань.

– Штопать эту рубашку для меня удовольствие, – говорит она. – Поэтому я буду ее штопать, и оставим это.

– Нет, – твердо говорит Эллен, – не оставим. Штопая ночные рубашки и выполняя прочую недостойную работу, ты мало-помалу в глазах Короля снова превратишься в обычную женщину, тогда как цель и задача нашего плана совсем иные.

Вибеке подносит руку к губам.

– Фру Марсвин, – говорит она, – не вспоминайте больше ни о каком плане. Потому что, когда я думаю, что… когда я вспоминаю, что… все это может показаться тайным умыслом, мне становится стыдно…

– Вибеке, что ты, в конце концов, имеешь в виду? – спрашивает Эллен. – Тебе прекрасно известно, что это и был тайный умысел. Боже мой, этот план стоил времени и денег – платья, уроки чистописания, зубы, – даже, не побоюсь сказать, страданий для нас обеих, и вот…

– Знаю, – отвечает Вибеке, – но сейчас мне бы хотелось ничего этого не знать.

– Что за причуды! Еще не было плана, так прекрасно задуманного, так точно осуществленного…

– Пожалуйста, перестаньте! – восклицает Вибеке. – Пожалуйста, делайте как я прошу и никогда больше не упоминайте ни о хитрости, ни о расчете. Возможно, с них все началось, но не ими закончилось. Если Король узнает о наших интригах, я этого не перенесу.

Эллен подходит совсем близко к Вибеке и продолжает шепотом:

– А это зависит от тебя, узнает он или не узнает. Это зависит от того, Вибеке, насколько хорошо ты сыграешь свою роль.

При последнем заявлении Эллен в одном из круглых голубых глаз Вибеке появляется слеза и скатывается по щеке.

– Это не роль, —грустно говорит она. – Сперва я тоже так думала, но я ошибалась. – Она хватает ночную рубашку Короля и подносит ее к лицу. – Он ко мне добр, и я знаю, что после всех страданий, которые ему причинила ваша дочь, я даю ему немного счастья. И я все для него сделаю, все на свете…

Эллен молча смотрит, как по щекам Вибеке скатывается еще несколько слезинок, и та вытирает их ночной рубашкой. Затем она начинает смеяться.

– Отлично, Вибеке, отлично, я даже не знаю, что сказать.

– Тогда и не говорите, – страстно парирует Вибеке. – Не надо.

Все еще улыбаясь, Эллен покидает дворец Короля Кристиана и приказывает кучеру везти ее в Кронборг.

Несмотря на то, что Вдовствующая Королева София всегда ненавидела Кирстен, или, возможно, оттого,что она ненавидела Кирстен не меньше и не больше, чем ненавидела ее Эллен, и оттого, что она разделяла мнение Эллен Марсвин, согласно которому если обе они хотят вести сносное существование, то Королем надо управлять,она до сих пор видит в матери своей невестки важную союзницу. Поэтому, услышав о ее прибытии в Кронборг, Королева София спускается вниз и тепло ее приветствует.

Приносят самовар, задергивают портьеры, и обе женщины попивают чай, слушая вздохи кипящей воды и развлекаясь тем, что придают лимону формы полумесяцев и звезд.

Слуги отосланы, и Эллен с увлечением рассказывает замечательную историю рождения своего плана, начав с самого начала, с того дня, когда она решила заполучить Вибеке к себе в Боллер, и кончая словами о преданности, которые недавно услышала из ее уст.

Королева София внимательно слушает и время от времени поздравляет Эллен «с поразительным пониманием важности таких мелочей, как чистописание». Когда рассказ подходит к концу, она наливает себе еще одну чашку чая и говорит:

– Наконец-то, Фру Марсвин, дела моего сына пойдут на поправку. Я сердцем чувствую, что будет именно так. И меня оставят в покое. Скажу вам, что в последнее время я пережила тяжкие испытания, Король присылал сюда своих людей и сам приезжал обыскивать мои подвалы. В них, разумеется, ничего нет. Но когда-то пустили слух, что я собираю здесь свои сокровища…

– О да, – говорит Эллен. – Думаю, что его пустила моя дочь. Она ведь никогда не могла отличить правду от лжи.

– Конечно, у меня есть немногозолота, совсем немного. Женщине не следует встречать старость без определенных сбережений… мало ли что может случиться.

– Согласна, – говорит Эллен. – Вы так предусмотрительны.

– А как же иначе? Ведь в наши беспокойные времена даже мать Короля…

– Да нет. Чрезвычайно предусмотрительны. И вы ничего не должны уступать. – Эллен издает долгий вздох, гораздо более глубокий и скорбный, чем вздохи самовара, и продолжает: – Видите ли, Ваше Величество, ведь все, чем я владею,находится в Боллере. А моя дочь выгнала меня из моего собственного дома, захватила мою мебель, картины, и я просто не знаю, что со мной будет.

Королева София потрясена.

– Ах, дорогая, – говорит она, – как ужасно. Как такое могло случиться?

– Не знаю. Я думаю, что все движется по кругу. Король выставил Кирстен, она сама виновата, но куда ей было идти, как не ко мне? И поскольку она еще жена Короля, то может – или полагает, что может, – делать почти все, что ей заблагорассудится. Вот я и оказалась бездомной. Даже в моем погребе, полном варенья, которое я сварила собственными руками, распоряжаются…

Выслушивая этот перечень ужасов, Королева София приходит в смятение.

– О Боже, – говорит она. – Ах, и главное – варенье! Фру Марсвин, нам надо немедленно действовать. Я едва не сказала, что пошлю своих людей, чтобы выдворить вашу дочь из Боллера, но у меня вдруг родился куда лучший план. Почему нам не послать просто за вареньем и теми вещами, которыми вы больше всего дорожите, а вам не поселиться со мной, здесь, в Кронборге? Я живу очень просто. Питаюсь рыбой из Зунда. Возможно, вы согласитесь, ведь, не стану отрицать, мне часто бывает очень одиноко…

Эллен Марсвин отказывается от подобной щедрости достаточно долго, чтобы Вдовствующая Королева смогла убедиться, что она действительно оказывает своей союзнице величайшую честь, но затем соглашается, и обе женщины, довольные друг другом, снова садятся и слушают шум волн, гонимых усиливающимся ветром на берег Кронборга.

– Разумеется, будут бури, – после недолгого молчания говорит Королева София. – Но здесь мы в безопасности. Отсюда мы будем следить за всем, что происходит.

Эллен Марсвин соглашается.

Внутри и снаружи

Со смертью Магдалены, как только ее тело выносят и предают земле, на дом Тилсенов нисходит покой.

Словно все мы, думает Йоханн Тилсен, перенесли необычную болезнь, заразную лихорадку, которая возбуждала и едва не убила нас, но теперь лихорадка прошла и мы выздоравливаем. Мы все еще слабы (особенно Вильхельм и я). Мы быстро устаем. Мы выезжаем верхом не так часто, как прежде. Мы спокойно разговариваем за завтраком, обедом и ужином. Но мы знаем, что лихорадка не вернется и что со временем мы окончательно поправимся.

Желая изгнать запах Магдалены – из спальни, из кухни, из каждого уголка дома, – Йоханн сложил в сундук все ее вещи и одежду (красные юбки, башмаки, поваренную книгу, гребни и щетки, нижнее белье) и отправил его в Копенгаген, чтобы там их раздали бедным. Он не оставил ничего, кроме нескольких украшений, чтобы отдать их Улле, когда та подрастет; из них запах Магдалены, похоже, уже изгнан, будто эти броши и ожерелья были давно у нее отняты, а то и вовсе ей не принадлежали.