Текст книги "Музыка и тишина"

Автор книги: Роуз Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)

Она пытается выбросить все это из головы. Она говорит себе, что такой мужчина, как этот (к тому же, возможно, тщеславный, пустой, не способный на сострадание и жалость), за год выдумает сотню подобных «пониманий».

Эмилия твердо решает вернуться к прежним мыслям о своей жизни, в которой любовь мужчины не играла никакой роли. Она подходит к зеркалу еще один, последний, раз и накрывает его шалью.

Дорогая мисс Тилсен(говорится в записке, которая прибывает двумя днями позднее), есть дела, о которых мне надо срочно с Вами поговорить.

Я буду ждать Вас в погребе, где мы играем (под Vinterstue) в пятницу в семь часов утра.

Заверяю Вас в моем глубоком к Вам почтении и уважении и прошу Вас верить мне, когда я говорю, что Вам не следует бояться этой встречи.

Питер Клэр,

лютнист в оркестре Его Величества

Эмилия несколько раз перечитывает записку.

Затем складывает ее, убирает в ящик, где хранит кружева и ленты для юбок, и решает забыть о ней.

Через несколько часов она идет к ящику, вынимает записку и перечитывает ее еще пять раз. Вновь осторожно складывает, убирает и плотно закрывает ящик, словно одним этим движением и запирает ящик, и выкидывает ключ.

В тот день Кирстен ей говорит:

– Эмилия, твои мысли заняты отнюдь не игрой. Ты сдала Червового Валета, прекрасно зная, что у меня Дама.

Итак, наступает Пятница.

Питер Клэр страстно ждет ее прихода и в то же время хочет, чтобы этот момент бесконечно отодвигался.

Без десяти минут семь он уже в погребе. Он подходит к щелям в стенах, через которые зимой влетает снег, и смотрит наружу. Теплый воздух раннего утра почти неподвижен.

Затем он бродит по погребу, вдыхая смолистый запах винных бочек, рассматривая клейма и наклейки. По мере того, как он их читает, клейма и наклейки претерпевают метаморфозу и превращаются в вопросы:

Что мне делать, если она не придет?

Если она не придет, следует ли мне заключить, что она ни о чем не догадывается или что просто боится?

В погребе круглый год стоит холод, однако Питеру Клэру тепло, почти жарко. Он садится на стул, который обычно занимает, когда оркестр играет или репетирует, и старается дышать медленнее, чтобы к семи часам Эмилия застала его спокойным и безмятежным. И вот в середине того времени, которое, по его расчетам, еще оставалось до семи часов, церковные часы начинают бить. Питеру Клэру кажется, что, спеша добраться до начала следующего часа, церковные часы предательски проглотили три или четыре минуты его существования.

Он ждет не двигаясь. И вот он слышит стук двери. Но других звуков нет, только куры скребутся и квохтают в пыльной клетке. Он оборачивается, смотрит на кур и видит на земле множество коричневых перьев, наверное, они тщетно искали зерно, которое никто не удосужился им насыпать.

Затем он слышит: дверь открывается и затворяется; ее шаги на каменной лестнице. И вот она здесь. На ней коричневое платье и черная бархатная лента вокруг шеи.

Питер Клэр поднимается и идет ей навстречу. Он кланяется ей, она останавливается, с удивлением оглядывая место, в котором оказалась. Он протягивает ей руку (после секундного колебания она ее принимает), подводит ее к полукружию стульев, теперь так хорошо ему знакомых, и спрашивает, не угодно ли ей сесть. Но она качает головой и продолжает озираться, разглядывая все собранные в погребе предметы.

Лютнист замечает, каким слабым вдруг сделался его голос. Трогательная слабость собственного голоса заставляет его смеяться в душе, поскольку теперь, когда Эмилия пришла к нему, ничто не имеет значения, даже то, что он едва может говорить. Она с ним, он рядом с ней, свершилось то, чего он так жаждал.

– Мисс Тилсен… – начинает он слегка окрепшим голосом. – Эмилия…

Он хочет, чтобы она заговорила и тем самым помогла ему, но она молчит. И даже не смотрит на него. Она в смятении разглядывает клетку с цыплятами.

Он следует за ее взглядом и сразу понимает, что должен извиниться за то, что привел ее в такое странное место, но прежде чем успевает хоть что-то сказать, она спрашивает:

– Зачем вы их держите здесь, внизу?

– Ах, – с трудом произносит он, – не знаю. Я имею в виду, что они не наши, не оркестра. Это была не наша идея. Нам бы и самим хотелось, чтобы их здесь не было, ведь иногда довольно трудно услышать самих себя, наши гармонии из-за…

– Им дают воду?

– Нет. Да. Вода всегда была в маленьком железном корыте…

– В корыте сухо, мистер Клэр. Взгляните.

Он смотрит на корыто и видит, что в нем действительно пусто. Как бы ему хотелось, чтобы здесь, внизу, был колодец или ведро с водой, тогда он смог бы наполнить посуду и перевел бы внимание Эмилии с кур на себя. Она озирается вокруг, словно надеясь найти такой колодец или такое ведро, которых раньше не замечал, когда Эмилия говорит:

– Их тюрьма кажется такой сухой, одна пыль. Кто заботится об этих созданиях?

– Я, право, не знаю.

– Но я думала, что вы здесь играете каждый день?

– Так и есть. То есть зимой. Большинство зимних дней, когда Король находится в Vinterstue…

– Но о курах никто из вас не заботится?

Эмилия! – хочет сказать он. – Зачем вы говорите об этом? Почему не помогаете мне найти слова, которые открыли бы вам мою любовь?

Но сейчас он не знает, что ответить. Он проклинает себя за то, что назначил свидание в этом погребе. Почему не выбрал беседку или сад, где они впервые встретились? Наверное, потому, думает он, чтобы, придя в это холодное место, где ему приходится проводить значительную часть своего времени, она поняла бы, что он за человек – что он способен на самопожертвование.А из-за этих несчастных кур он выглядит в ее глазах невнимательным и жестоким.

– Эмилия, – произносит он наконец, – Эмилия. Через минуту мы принесем им воды, но прошу вас, выслушайте меня…

Теперь она смотрит на него. Держится она очень спокойно, и тем не менее он видит, что она дрожит. Он знает, что ее мысли перелетают с него на кур, перелетают и вновь возвращаются, не зная, на чем остановиться. Она опускает глаза, и он неуверенно продолжает:

– Когда я в первый раз увидел вас в саду, а потом в коридоре… я пережил неведомое мне прежде чувство, совершенно новое чувство. Я хочу назвать его любовью. По-моему, любовь – это слово, которое для него подходит. Может быть, вы скажете мне, что вы об этом думаете? Может быть, вы скажете мне, что вы сами чувствуете?

– Что я чувствую? Но я вас совсем не знаю, мистер Клэр. Какие чувства могут у меня быть к тому, с кем я едва знакома?

– Разумеется, мне не следовало спрашивать об этих вещах так скоро. Однако я знаю, что между нами есть некоторое понимание. Я знаю, что есть!

Она дрожит. Ее маленькие руки судорожно сжимают ткань платья. Она предпочитает верить, что не хочет отвечать, что ответ у нее есть, но она просто не позволит себе высказать его. Ее серые глаза смотрят уже не на него, а на небольшой квадрат пыли, где в полутьме куры ведут свое монотонное существование.

– Мне не следовало приходить, – шепотом говорит она. – Извините, мистер Клэр. Право, мне не следовало приходить.

Из дневника Графини ОʼФингал

«La Dolorosa»

В ту ночь, когда Джонни был в Дублине, я прочла мистеру Питеру Клэру некоторые строки из сонетов Шекспира, которые запомнила с тех давних пор, когда Джонни терпеливо обучал меня английскому языку. Я выучила эти строки как набор слов, лишенных смысла, и только теперь поняла всю глубину заключенных в них чувств. Мы с Питером уже довольно долго молча лежали рядом; вскоре после того, как я их произнесла, запела первая птица, и мы поняли, что ночь кончилась и наступил рассвет.

 
…Твоя любовь, мой друг, дороже клада,
Почетнее короны Королей,
Наряднее богатого наряда,
Охоты соколиной веселей.

Ты можешь все отнять, чем я владею,
И в этот миг я сразу обеднею. ^{74}
 

Однако я не знала, сколь ужасен будет этот миг и сколь велика моя потеря.

На следующий день Джонни возвратился из Дублина. Он был так болен и слаб, что не мог стоять на ногах, и слугам пришлось на руках вносить его в дом.

Мы уложили его в постель, и он заснул глубоким сном, который длился около двадцати часов; он проснулся лишь один раз, чтобы попросить воды.

Проведя рядом с ним очень много времени, я наконец пошла в свою комнату отдохнуть, но среди ночи меня разбудило ощущение странного холода во всем теле.

Я посмотрела на себя и увидела, что все постельное белье убрано и я лежу на матраце совсем голая. Протянув руку, чтобы нащупать одеяло и натянуть его на себя, я поняла, что в темноте рядом с моей постелью стоит мой муж.

– Джонни, – сказала я.

– Она никогда не была моей, – объявил он.

Он держал в руке мои постельные принадлежности, и я не могла их забрать. Сознание того, что я лежу перед ним совершенно замерзшая и без одежды, в то время как в другой части дома спит мой любовник, причиняло мне немалые страдания. Я вынула из-под головы подушку и положила ее на живот. Джонни по-прежнему смотрел на меня сверху вниз, словно увиденное вызывало у него отвращение, и моей первой мыслью было, что слова Она никогда не была моей!относились к моему телу, я его предала, и это предательство стало ему известно.

Дрожа и с сильно бьющимся сердцем я проговорила:

– Джонни, скажите, что вы имеете в виду.

Тогда, словно утратив последние силы и больше не в состоянии держаться на ногах, Джонни сел на кровать. Он уронил голову на руки. Я зажгла свечу, затем встала на колени, подняла одеяло и один его конец набросила на себя, а другим укрыла Джонни, словно это могло облегчить его горе.

Тогда он и рассказал мне о том, что произошло в Дублине.

В свой второй вечер в городе он отправился в церковь Св. Иеронима, где хор и оркестр давали концерт духовной музыки. Он пришел рано и занял место перед самым нефом, откуда в смятении разглядывал музыкантов, будто они были не реальными человеческими существами, а порождением его мысли.

Он не знал, какие арии будут исполняться, но у него было предчувствие, что, как только зазвучит первая нота, произойдет что-то ужасное. Он уже собирался встать и уйти, как оркестр начал играть. Музыканты играли, а хор подхватил и вознес к небесам ту самую мелодию, которую Джонни ОʼФингал слышал в своем сне.

Он сидел на моей кровати и рыдал.

– Я думал, что моя мысльоткрыла эти божественные звуки, – задыхаясь от рыданий, говорил он. – Я верил, что они льются из меня, из моего существа, из моего сердца… но они никогда не были моими, Франческа! Их автором был один из ваших соотечественников, Альфонсо Феррабоско! Теперь я знаю, что во мне нет ничего благородного, ничего, что раздвигает границы обыденного и будничного. Я потратил годы и годы жизни на поиски, и все они пошли прахом. Я стал жалким посмешищем – вот все, чего я добился.

Я уложила его в свою постель и обняла. Мне действительно было очень жаль его. Сколько он выстрадал! Скольким пожертвовал! Я всем сердцем прочувствовала горечь его бесплодных страданий. И все же, пока я лежала, держа голову Джонни на груди, мысли мои покинули его и улетели к моему любовнику и к страсти, которую мы познали. И я поняла – это все, что мне суждено о ней узнать. Завтра не будет. Поиски Джонни ОʼФингала подошли к горестному концу, он заплатит лютнисту то, что ему причитается, и отошлет его.

Мысли Маркуса Тилсена

четырех с половиной лет от роду

Эмилия.

Она была моей сестрой и она рассказала мне стишок. Я не знаю из чего сделан мир иногда он сделан из танцующего снега.

Иногда он сделан из темноты.

Потом приходит мой Отец и говорит Ах нет нет нет нет Маркус я не буду повторять тебе что мы не разрешим чтобы это продолжалось. Нет нет нет нет нет. Считаю. Пять. Нет нет нет нет нет нет. Шесть. Пять и шесть будет одиннадцать. И первые четыре. Пятнадцать. А потом на меня кладут мою попону с лямками и пряжками меня привязывают к моей кровати и я кричу. Лямки и пряжки слышат меня и пищат. Мой кот Отто не слышит. Его унесли и выбросили на свежий воздух.

Отто Отто Отто! Три. Отто Отто Отто Отто Отто Отто Отто! Семь.

Там где он есть он не слышит. Отто. Один.

Эмилия.

Приезжает посыльный с Отто в корзине. Этот посыльный и Отто прилетели ко мне по небу неся ее имя. Имена могут разбиться. Все время пока летишь их надо держать очень осторожно тогда их можно будет произнести. Э-М-И-Л-И-Я.

А Отто похож на нее серый и белый.

Она говорила мне что я убил мою маму и что сейчас мама может видеть меня с облака где она лежит и когда дождь падает на воду в корыте для лошадей то это она плачет по мне прямо в этом маленьком месте.

Мой папа говорит что вода не для тебя Маркус не будь таким глупым отойди от корыта ты заболеешь. Я говорю да она для меня это моя мама плачет а он говорит я не знаю что с тобой делать Маркус я в Отчаянии.

Отчаяние это место совсем близко. Магдалена меня обматывает и обматывает шерстью поэтому мои руки плоские а она говорит это игра Маркус. Что с тобой происходит. В конце концов ты всех нас приведешь в Отчаяние.

Я думаю Отчаяние это деревня. Трактир и несколько домов и старик который точит ножи.

Снова приехал посыльный тот же самый.

Я слышал его голос. Меня привязали к кровати попоной и лямки и пряжки пищали. Посыльный сказал что привез в этот раз красивую вещь чудо Копенгагена, но потом больше не было никакого звука поэтому я позвал посыльный посыльный посыльный посыльный! Четыре.

Посыльный посыльный! Два. Но Магдалена спрятала посыльного она ведьма и может заставить людей пропасть или заставить замолчать или заставить улететь.

На ужине я сказал что слышал голос моего посыльного и мой брат Ингмар сказал Маркус сходит с ума и Магдалена сказала какой посыльный здесь не было никакого посыльного и ты должен прекратить свои выдумки Маркус мы очень терпеливы с тобой, но наше терпение кончается.

Терпение сделано из шерсти. Оно меня обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает и обматывает…

Теперь птица у Магдалены. Она говорит посмотри Маркус это не настоящая а механическая птица и когда я поворачиваю эту маленькую ручку она поет для меня и ты можешь слушать но не должен ее трогать должен держать руки далеко от нее а то можешь ее сломать. Я сказал как ее зовут а она сказала я говорила тебе Маркус она не настоящая и не имеет имени и пожалуйста присмотри чтобы твой кот Отто не вошел сюда и не принял мою птицу за живую и не попробовал ее съесть.

Я говорю что эту птицу привез посыльный а Магдалена ударяет меня по уху и говорит на сегодня мне хватит.

Сейчас я строго разговариваю с Отто на лугу около корыта для лошадей потому что он старается поймать пчелу. Я говорю Отто не будь таким глупым или я приведу тебя в Отчаяние.

Сокровенный корень мяты

Во время путешествия в Ютландию Вибеке, Женщина Торса Кирстен, страдала морской болезнью. Ее тошнило не только при переезде по бурному морю, но и в поездке по суше, поэтому карете приходилось то и дело останавливаться, когда у бедной Вибеке начиналась рвота после каждой съеденной ею черничной тарталетки, каждого куска шоколадного пирога и каждого горшочка ванильного крема. Мшистый пол огромных лесов южной Ютландии впитывал в себя разноцветные остатки ее чревоугодия. В Боллер она прибыла в состоянии прострации.

Эллен Марсвин распорядилась приготовить для нее элегантную комнату, один вид которой – Турецкий ковер, кровать, убранная камчатной тканью, серебряный, инкрустированный слоновой костью несессер – разжигал в слугах зависть. Они начали сплетничать и перешептываться. Спрашивали друг друга, что задумала Фру Марсвин в отношении этой неизвестной особы.

Но Эллен Марсвин молчала. И когда бедная, мокрая от пота, ослабевшая Вибеке с трудом вышла из кареты, Эллен приказала ей отдохнуть, «пока вы снова не станете собой, и я буду иметь удовольствие показать вам поместье Боллер».

Был послан и с жадностью выпит бульон. Сверху попросили настоя мяты. Эллен Марсвин самолично отправилась в сад, где росли травы, и наклонилась, чтобы сорвать несколько стебельков мяты. Она восхищалась тем, как растет мята, заявляя права на почву, которая некогда взращивала полынь и тимьян, сметая с пути другие растения и появляясь из земли на таком большом расстоянии от своих корней, словно намеревается завоевать весь сад. Эллен Марсвин пришло на ум одно сравнение, которое ей очень понравилось, и она прошептала про себя: «Вибеке – это мой сокровенный корень мяты».

Спустя неделю после приезда Вибеке, когда ее лицо вновь обрело естественный цвет и ей показали леса и луга Боллера, прибыли две белошвейки, чтобы снять с нее мерку для новой одежды.

Белошвейки получили особые инструкции Эллен Марсвин, о которых поклялись не рассказывать Вибеке. Они привезли с собой по штуке шелка и бархата, клубки шнуров, картонки с кружевами, коробки с жемчужными пуговицами и суетливо кружились вокруг Вибеке со своими сантиметрами, пока та ласкала все эти предметы руками, которые никогда не были тонкими и белыми, но, напротив, грубыми и красными, словно их обладательница всю жизнь провела в молочницах. Пока белошвейки снимали мерки, Вибеке предавалась мечтам. В ней затеплилась надежда на чудесное будущее.

Было заказано пять платьев.

К ним понадобилось пришить столько шнуров, лент и маленьких жемчужин, столько раз отутюжить кружева и плоеные воротники, что готовы они были только через три недели.

Как раз пришло время закатывать ягоды в банки. Из имения Тилсенов каждый день прибывали телеги с земляникой и первым крыжовником. На кухне в Бодлере воздух от мытья банок и бутылей наполнился паром, который вбирал в себя запах ягод. Для Вибеке спуститься вниз значило сойти в знойный, пропитанный ароматами рай, где одно лишь дыхание могло ублажить (но и подвергнуть искушению) ее желудок.

Она предложила помочь разобрать и вымыть землянику, однако столь многим ягодам позволила на волнах пара подплыть к своим губам и упасть в рот, что количество заполненных бутылей разошлось с предварительными расчетами Эллен Марсвин в сторону уменьшения.

«Как странно, – заметила Эллен. – Обычно я не ошибаюсь в подсчетах».

Когда белошвейки вернулись с пятью новыми платьями и, чтобы их надеть, Вибеке разделась до нижних юбок, Эллен Марсвин внимательно ее осмотрела.

Платья были великолепны. Натягивая на плечи первое и чувствуя, как дорогой шелк ласкает ей руки, Вибеке снова воспарила на крыльях мечты. Она видела себя во главе роскошного праздничного стола. Но куда более замечательным, чем подносимые блюда из фазанов, перепелок, куропаток, говядины и дикого кабана, было почтение, которое выказывали ей гости, их улыбки, энергичные кивки и одобрительный смех.

Но, увы, возникло неожиданное затруднение!

Вибеке чувствовала, что белошвейки сжимают, почти сдавливают ее тело, чтобы втиснуть его в это красивое платье. Они тянули и сражались. Эллен Марсвин наблюдала за их усилиями, но лицо ее выражало лишь легкую досаду. Мечты Вибеке расползлись по швам, осталась одна реальность – слишком узкое платье и собственное лицо в зеркале, беспомощное и глупое, как у цесарки.

– Я не понимаю. Фру Марсвин, – сказала она задыхающимся голосом, – мерки с меня сняли, а платье не подходит.

– Да, не подходит. Я вижу. Какой стыд, – сказала Эллен. Затем она повернулась к белошвейкам: – Вы правильно сняли мерки с Фрейкен Крузе?

Они в унисон кивнули.

– Да, Мадам. Мы были очень внимательны.

– Вы не могли ошибиться в расчетах, когда шили платье?

– Нет, Фру Марсвин. Материал очень дорогой, и мы просто не могли ошибиться.

Эллен Марсвин вздохнула и сказала:

– Ладно, возможно, остальные подойдут. Примерьте другие, Вибеке.

Расстегнули крючки, распустили шнуры, и Вибеке почувствовала, как платье спадает с нее. Она смотрела, как белошвейки откладывают его и берут другое – бесподобное произведение из синего бархата с золотым бисером и шелковыми бантами. Лишь только Вибеке прикоснулась ко второму платью, как в ней с прежней силой пробудилось страстное желание вернуться на воображаемый банкет, где она уже побывала почетной гостьей. Но этому не суждено было случиться. Несмотря на все усилия белошвеек, плоть Вибеке не вмещалась в прекрасный наряд, и она видела, как и это чудо уплывает из ее рук.

Когда были примерены все пять платьев и ни одно не подошло, Эллен Марсвин села и закрыла лицо руками.

– Поистине, – сказала она, – это страшное разочарование, Вибеке. Цена этих платьев слишком велика, и я не могу заказать их заново. К счастью, вы привезли собственный гардероб, и он может вам послужить…

– Ах, нет! – воскликнула Вибеке. – Должно быть, после приезда в Боллер я позволила себе прибавить в весе. Если бы только платья можно было отложить для меня, то я пообещаю меньше есть, признаю за собой эту слабость. Умоляю вас, Фру Марсвин, не отсылайте их! Пусть белошвейки через месяц вернутся, и, клянусь, тогда все будет в порядке.

– Ах, – сказала Эллен, – но ведь теперь лето, Вибеке, то есть время, когда в Боллере такое изобилие еды, когда сливки самые густые, когда баранина самая вкусная и нежная…

– Я знаю, – сказала Вибеке, почти рыдая (хотя при упоминании «нежной баранины» она ощутила острый приступ голода). – Знаю, Фру Марсвин, но, клянусь вам, я придумаю какой-нибудь режим и буду строго его соблюдать, только бы эти платья были моими…

Эллен покачала головой и с грустью посмотрела на Вибеке, словно говоря: ты этого не сделаешь, не устоишь перед искушением и проиграешь,но потом вдруг повернулась к белошвейкам, чьи лица были сама серьезность и огорчение, и сказала:

– Подержите эти платья для Фрейкен Крузе шесть недель. Если ее размеры станут уменьшаться, я пошлю за вами, если же нет, отошлите их в Росенборг для одной из женщин моей дочери.

Из горла Вибеке вырвался некий звук. Впоследствии Эллен Марсвин будет сравнивать этот страдальческий хрип с криком болотной выпи, которая после засухи 1589 года встречается в Ютландии крайне редко. «Когда бы я ни услышала крик болотной выпи, – будет говорить она, – мне вспоминается корень мяты и его коварство».

Благовещение

Пришел июль, месяц, когда Король Кристиан ожидает увидеть первые слитки серебра, привезенные в Копенгаген из Нумедалских копей.

Перед его мысленным взором такое несметное количество серебра, что хватит на уплату всех долгов, дает надежную отдушину его мятущейся душе. Когда память о поражении Дании в Религиозных войнах ^{75} мучит его бессильной яростью и раскаянием, он обращается мыслями к долине Исфосса и миллионам и миллионам далеров, плененных в скале. Эти далеры (которые ему видятся уже не глыбами руды, а заново отчеканенными монетами) он наделяет сознанием и волей. Они жаждут оказаться в его казне, жаждут служить ему. Бесчисленные ночи взывает он ко сну из этого убежища, надежно охраняемого мечтаниями о деньгах, и сон почти сразу приходит.

Июль на исходе, а серебро все еще не прибыло. Кристиан начинает тревожиться.

Он сидит в своем кабинете, занимается государственной арифметикой и всегда приходит к балансу, который не улучшает пищеварение. Куда он ни посмотрит, везде нужда. Нет ли чего-нибудь еще, размышляет он, какого-нибудь другого товара, кроме твердой валюты, который помог бы избавиться от нужды. Но чем может быть этот «другой товар»? Нельзя ли возводить дамбы, не используя землю и людей, насыпающих эту землю? Станут ли люди выполнять свою работу, если им не платить? Стоит ли сомневаться, что другие Короли тоже мечтали о таких подданных, которые довольствовались бы тем, что собирали осенние листья и называли их золотом. В результате нет от нужды лекарства, кроме денег и еще денег – в количествах, которые со временем только возрастают, – и вчерашние мечты становятся сегодняшней необходимостью.

Король составляет список под названием Крайние Меры на Случай Краха Копей.Среди этих мер переплавка его личного столового серебра и заклад Исландии консорциуму гамбургских купцов. Он также вносит в список слово «Матушка». Добавляет после него несколько вопросительных знаков, но не вычеркивает. Не кто иной, как Кирстен, однажды сказала ему, будто Вдовствующая Королева, «как оконный паук, сидит в Кронборге на огромном состоянии», но Кирстен не могла привести никакого доказательства, кроме того, что «всем известно, что это правда», и поэтому, особенно если вспомнить бесконечные ссоры обеих женщин, он не знает, истина это или чистый вымысел. Когда бы он ни заговорил с матерью про деньги, она всегда жалуется на бедность. «Мне едва хватает, – говорит она, – на корзину анчоусов».

Однажды вечером, когда он в десятый или одиннадцатый раз сводит суммы, к нему приходит Кирстен. За окном еще светло, и Кирстен останавливается перед ним в такой позе, что последние золотые лучи дня падают на ее лицо, превращая белую кожу в янтарь, и яркое пламя играет в ее волосах.

Кристиан откладывает перо и закрывает чернильницу крышкой. Он смотрит на Кирстен. И вместо раздражения и злобы замечает в ней кротость, почти нежность, которая напоминает ему первые дни после их свадьбы, когда она была мягка и податлива в его руках.

– Ну что, Мышка? – говорит он.

Она садится в кресло очень прямо, и в уголках ее губ появляется слабая улыбка.

– Я вас отрываю? – спрашивает она.

– Только от работы, от которой у меня болит живот.

– Что это за работа? – спрашивает она, и лишь теперь он замечает, что она нервничает. В руках у нее маленький флакон с лечебной солью, и она беспокойно водит им по колену.

– Подсчеты, – ласково отвечает он. – Но когда из Нумедала прибудет серебро, все будет хорошо. В чем дело, Мышка?

Она поднимает голову, и волосы ее заливает поток золотого света.

– Так, пустяки, – отвечает она, – по крайней мере, я надеюсь, что вы отнесетесь к этому как к «пустяку» или обрадуетесь. Дело в том, что, когда придет зима, я положу вам в руки еще одного ребенка.

Кристиан чувствует, что не может говорить. Осознание того, что Кирстен, несмотря на все вспышки раздражения и отказы, дурное настроение и обвинения, приступы рыданий и буйное поведение, по-прежнему с ним, по-прежнему его верная жена, что ее тело смогло принять его семя и растить теперь новую жизнь, тем самым вновь скрепляя связующие их узы, заливает его грудь такой волной любви и благодарности, что на глазах у него появляются слезы. В мгновение ока все тревоги, связанные с бедственным финансовым положением страны, отлетают и забываются. Он протягивает к ней руки.

– Кирстен, – говорит он, – иди ко мне. Возблагодарим Бога за то, что он свел нас в доме Своем и удерживает тебя рядом со мной.

Солнце быстро движется к закату, золото исчезло с лица Кирстен, и вся она погружена в тень. Она открыла флакон с лечебными солями и поднесла его к носу, словно боится потерять сознание. Затем, похоже, справляется со слабостью, встает и подходит к Королю. Он страстно протягивает к ней руки, как в тот день, когда впервые стал ее любовником. Он усаживает ее к себе на колени и целует в губы.

У Короля Кристиана есть записная книжка, куда он время от времени заносит мысли и размышления, когда те незваными гостями приходят ему в голову.

Эти Наблюдения-Призраки,как он их называет, держат его в плену сильнее, чем то, что он окрестил своим «привычным земным философствованием». Частично это объясняется тем, что он не знает, откуда они проистекают и как пришли ему на ум. Неужели человеческий мозг подобен участку земли, где в зависимости от направления ветра или от маршрутов перелета птиц могут ронять семена зерновые культуры, цветы, травы и даже могучие деревья? Если так, то не заполнит ли его целиком всякий вздор – словно гигантские корни и чертополох, – и не останется места для процветания разума? И значит, не следует ли человеку углубляться лишь в те мысли, которые логически вытекают из других мыслей, и тем самым защитить себя от всего, в чем присутствует чувство незванности?Или истина в том, что некие ценные прозрения могут прорасти в нас, как несомое ветром зерно прорастает на заливном лугу, и происхождение их навсегда так и останется для нас тайной?

Кристиан не знает ответа ни на один из этих вопросов. Они не поддаются определению. Но год за годом его записные книжки наполняются этими призраками, этими тенями, которые, когда он их перечитывает, порой кажутся так же лишенными смысла, как записки сумасшедшего. Однажды он говорит себе, что разожжет из своих книжек погребальный костер и позволит записанным в них мыслям и полумыслям вместе с дымом вознестись в пустоту, из которой они явились.

В тот вечер, когда после ухода Кирстен, объявившей о своей беременности, наступает тьма и Кристиан вновь остается один, его неожиданно начинает мучить одна из этих незваных мыслей: приход Кирстен ему всего лишь приснился.Когда мозг перегружен заботами – как сейчас его мозг, – он способен видеть странные явления, порождать фантазии, и сегодня ему явилась не Кирстен, а бесплотное видение. В действительности Кирстен не входила в его комнату, не сидела там, где свет озарял ее лицо, не произносила ни слова. В действительности ее там вообще не было.

Кристиан выбрасывает свое крупное тело из кровати и берет лампу. Слуг он не будит и один идет босиком по холодным мраморным полам, пока не подходит к комнатам Кирстен.

На его стук дверь отворяет молодая женщина, Эмилия, и он видит, что в комнате горят свечи, словно Кирстен решила допоздна не ложиться, чтобы поиграть в карты или поболтать со своими женщинами. Но, пройдя мимо Эмилии и сделав несколько шагов, он понимает, что спальня пуста. Кровать разобрана на ночь, но в нее не ложились.

– Она приходила ко мне? – спрашивает Король.

Эмилия смущена.

– Приходила к вам, Сир?

– Сегодня вечером. Перед заходом солнца. Она приходила в мои комнаты?

– Я не знаю…

Эмилия держится очень спокойно, но не смотрит на Короля, когда говорит:

– Она отправилась в Копенгаген, Ваше Величество, только на этот вечер…

– В Копенгаген? С какой целью? В чей дом?

– Она не сказала. Сир. Она просила меня дождаться ее, вот и все.

Король Кристиан подходит к кровати Кирстен и смотрит на нее. Затем протягивает руки, берет простыню за кружевную оторочку и начинает натягивать ее в сторону изголовья. Он делает это очень нежно, словно видит спящую Кирстен, волосы которой огненным пятном рассыпаются по подушке, и старается укрыть ее от ночной прохлады.

Горчица и ленты

После свидания с Эмилией в погребе Питер Клэр жил в состоянии легкого удивления.

Ему трудно поверить, что сказанное там вообще может быть сказано.Он снова и снова проигрывает их разговор, словно это музыкальное произведение, ведь каждое новое исполнение способно его значительно улучшить. Однако лучше не становится. Остаются голые факты: он предложил Эмилии Тилсен свою любовь, и Эмилия Тилсен ему отказала. В любой версии их диалога, каким бы образом ни переставлялись слова и выражения, звучит ее отказ, и с этим нельзя не считаться.