Текст книги "Музыка и тишина"

Автор книги: Роуз Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

–  Эмилия, —снова шепчет он. – Эмилия.

Мысли Маркуса Тилсена пяти лет от роду в канун Рождества

Магдалена говорит если ты хороший то когда будешь спать прилетят ангелы и насыплют в твои башмаки золотых пуговиц но если ты проснешься и увидишь их они сразу улетят и тогда утром ничего не будет только твои пустые башмаки и какой это будет стыд.

Я пошел в лес посмотреть не ждут ли там ангелы сушат крылья и ждут чтобы полететь ко мне я спрятался в деревьях и позвал ангела только не громко чтобы не услышал мой отец.

Мой отец всегда говорит Маркус твоя привычка бродить далеко от дома мы не знаем где и когда очень дурная привычка и однажды ты заблудишься и мы не будем знать что с тобой стало.

Он не знает что в лесу есть голоса они везде в листьях и в ветре.

Я спросил где ангелы с испачканными крыльями и голоса сказали жди спрячься и будь тихим как белка Маркус обними руками ствол бука и не двигайся и ты увидишь их и я спросил а они придут ночью и насыплют в мои башмаки золотые пуговицы и голоса сказали что не знают.

Однажды пошел снег и я спросил моего отца где он прячется когда не падает и он сказал что несмотря на все мои старания ты неправильно видишь мир Маркус и это меня очень сердит.

На ангеле был серый плащ и он копал землю а потом он повернулся ко мне и голоса сказали что это не ангел а Эмилия которая издалека посылала гонцов чтобы тебя найти а они не доехали но сейчас она нашла тебя и ты можешь побежать к ней и она заберет тебя от ведьмы Магдалены и ты никогда не вернешься ты никогда не вернешься ты никогда не вернешься.

Мой кот Отто остался дома.

Я в кровати в комнате Эмилии и мои башмаки выставлены за дверь для ангелов и Эмилия сидит рядом со мной и шепчет куда ушли все твои слова Маркус поднялись на небо на черное небо над снежными тучами или ты оставил их в лесу и как мы снова найдем их и я протянул руку и дотронулся до ее волос и она поет мне песню про снег.

В коридоре собираются ангелы и я слышу их они не такие тихие как думают они смеются пока наполняют мои башмаки и их крылья трутся о стены.

Рождественский подарок Магдалены

Йоханн Тилсен и его сыновья искали Маркуса в темноте до самой полуночи. Когда они вернулись домой, Магдалена заставила их выпить горячего вина, чтобы согреться, и сказала:

– Маркус не найдется до тех пор, пока не захочет, чтобы его нашли, поэтому к чему понапрасну выбиваться из сил?

Йоханн кивнул. Он предвидел исчезновение Маркуса. Это было делом времени. Ведь Маркус непоседлив, как ветер, как семя, подхваченное порывом ветра. В один прекрасный день Йоханн заглянет во все места, где он прячется, но не найдет его. Его нигде не удастся найти, ведь именно этого он и хочет: спрятаться там, где до него никто не доберется.

Тем не менее Йоханн объявляет, что утром, как только рассветет, поиски продолжатся, вместе с сыновьями он отправится верхом и обыщет не только лес и рощи, но и фруктовые сады, берег озера, остров посреди озера, а также заедет в Боллер.

– Мы знаем, – сказал он, – до Маркуса могли дойти слухи, что Эмилия приехала в Боллер, а этого-то мы и не предусмотрели.

Они отправляются спать. Как ни устал Йоханн Тилсен, он испытывает непреодолимое желание заняться с женой любовью, прежде чем сон окончательно не сморил его.

На Рождество низкое солнце поднимается над лесом и заливает окружающий ландшафт сиянием, какого уже давно никто не видел. Воображение рисует ему собирающихся на рождественскую мессу прихожан, черная одежда которых особенно четко выделяется на ослепительно белом фоне, фазанов, важно вышагивающих в новых ливреях из лоснящегося оперения. Он пытается представить себе, как сквозь пушистый снег навстречу ему идет Маркус, но его образ нечеток: он то появляется, то исчезает и наконец окончательно пропадает.

Йоханн, Ингмар, Вильхельм, Борис и Матти выезжают со двора около девяти утра, оставляя Магдалену надзирать за тем, как жарится гусь. Полновластная хозяйка на кухне, гоняя служанок за хлебными сухариками, сушеными абрикосами и гвоздикой, за орехами и сочащейся кровью свининой, Магдалена своими могучими руками начиняет гуся и говорит себе, что, возможно, сегодня, в Рождественский День 1629 года, заканчивается одна эра и начинается другая.

Занять место умершей жены, Карен, было не сложно. Соблазнить Йоханна составило не больше труда, чем прихлопнуть муху хлопушкой. В том, что четверо старших мальчиков ее верные рабы, она нисколько не сомневалась. Магдалена единовластно правила в доме, и ее собственный ребенок расцветал на обильных запасах материнского молока. В основном она была уверена, что будущее ее светло и безоблачно.

Однако время от времени она с тревогой видела, что еще не утратила своей власти Карен, замечала ее проявление в каком-то особом выражении, мелькнувшем в глазах Йоханна, в каком-нибудь хранимом им предмете одежды первой жены, который давно следовало выбросить, в обрывке песни, который запомнил один из мальчиков. Все это Магдалена ненавидела с такой страстью, что за считанные секунды могла прийти в бешенство.

Бешенство охватывало ее чаще всего в тех случаях, когда она оставалась вдвоем с Маркусом. Уже давно хотела она избавиться от него. Слухи об исправительном доме, учрежденном в Архусе по образцу Королевского исправительного дома в Копенгагене, пробудили в ней страстное желание отправить туда мальчика, позволив ему вести свое призрачное существование подальше от ее глаз. Ее уверенность, что Йоханн на это не согласится, несколько уменьшилась после того, как она заявила дочери Карен, что ее брат уже там, поскольку он заслуживает наказания, поскольку он отказывается быть счастливым, поскольку он часто надолго замолкает и никто не может добиться от него ни слова.

В тот день, когда Кирстен и Эмилия посетили их дом, Йоханн спрятал Маркуса в подвале из опасения, что он станет упрашивать Эмилию взять его к себе.

– Пусть она его забирает, – сказала Магдалена. – Разреши ему ехать, куда он хочет.

Но Йоханн не сдался. Магдалена ясно видела, что ему далеко не безразличен ребенок, чье появление на свет стало причиной смерти Карен.

И вот сейчас Маркус чудесным образом исчез. Ушел в то место, которое сам выбрал, туда, где его никогда не смогут найти. Магдалена поет, начиняя гуся орехами и абрикосами. Она поглаживает влажную, пупыристую кожу гуся, которая, поджарившись, станет янтарно-желтой и сочной.

Когда гуся перекладывают на противень, в кухню входит Ингмар.

Он рассказывает Магдалене, что его конь захромал и он потихоньку привел его домой, а Йоханн тем временем с остальными мальчиками направился в сторону озера. На след Маркуса они пока не напали.

Ингмар останавливается у противоположного края деревянного стола; Магдалена, склонившись над гусем, расправляет ему лапы, после чего начинает натирать его солью. Ингмар стоит совершенно неподвижно и во все глаза смотрит на Магдалену.

– Большой, красивый гусь, – не поднимая головы, говорит Магдалена.

Она знает, что Ингмар смотрит вовсе не на птицу, которую всем им вскоре предстоит отведать, а на ее груди, все еще налитые молоком, все еще слишком полные для платья, которое на ней надето.

Она протягивает руку за еще одной пригоршней соли. Еще ближе подается в сторону Ингмара, ее покрасневшие руки трудятся энергичнее прежнего, груди раскачиваются из стороны в сторону. Ей незачем поднимать голову и смотреть на Ингмара, чтобы узнать, чего он хочет, и понять, что их желания совпадают. Когда-то давно она хотела того же, позволяя своему дяде заниматься с ней любовью в свинарнике, и вскоре поняла, что туда, где побывал отец, жаждет отправиться и сын. А значит – играть с обоими, соблазнять обоих, лгать обоим, внезапно появляться перед ними и так же внезапно исчезать.

Власть.

Старшего мужчину держать в неведении; распалять его аппетит сознанием собственного греха. Младшего мужчину держать в состоянии томления и ожидания; распалять его страсть знанием того, чем занимается его отец.

Что сравнится с властью, которой однажды вкусила? Только повторение. Теперь эту власть можно обрести в семье Тилсенов. Магдалена знает, что для нее нет ничего более желанного.

Она медленно ходит по кухне, отдает дополнительные распоряжения служанкам, приподнимает верхние листья кочанов красной капусты, дотрагивается до их сочного основания, пальцем пробует соус из белой миски и дает Ингмару облизать его…

Затем она развязывает передник и молча, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую Уллу, поднимается по лестнице; Ингмар следует за ней. Наверху, вдали от кухонной суеты дом пуст и тих, в окна заглядывают солнечные лучи.

Магдалена выбирает бельевую кладовку, ту самую, где Йоханн Тилсен задрал ей юбку и без всяких церемоний и извинений овладел ею, тем самым доказав, что, как хозяин, имеет полное право вступить с нею во внебрачную связь.

Он полагал, что сможет сделать это и потом забыть ее. Но он не знал, какой силой она обладает. Не знал, как умно она ею воспользуется.

И теперь, с наслаждением видя в Ингмаре то же нетерпение, то же мучительное томление, она запирает дверь кладовки, проводит жадной рукой по его темным волосам, затем прислоняется к полкам с чистыми простынями, медленно расшнуровывает корсаж платья и приподнимает грудь с твердым влажным соском.

Магдалена знает, что, когда Ингмар, как младенец, начнет сосать, ее молоко потечет обильной рекой и Ингмар Тилсен станет пить его. Она накормит грудью пасынка, и он навсегда станет рабом той минуты, когда соединяется несоединимое и семнадцатилетний юноша пьет молоко из груди женщины, мысли о которой тревожат его сны.

Затем она касается губами его уха и нашептывает в него те же фразы – грязные и непристойные, – которые когда-то надолго лишили рассудка ее кузена, зародив в нем мысли об отцеубийстве.

И все это время Магдалена улыбается. Сегодня Рождество, начало новой эры. И начинается она именно сейчас…

Немного позднее, когда день начинает идти на убыль, семейство Тилсенов в полном составе садится за стол и служанки подают жареного гуся.

Йоханн и Магдалена занимают противоположные концы стола, Ингмар сидит рядом с мачехой. Он ест с жадностью. Кажется, голод его не имеет предела. Магдалена смотрит на него и не может сдержать улыбки.

Йоханн рассказывает ей, что вместе с сыновьями ездил в Боллер, но дом оказался пуст и все окна наглухо закрыты ставнями. Они стучали в парадную дверь, но им так никто и не ответил.

– Странно, не правда ли, – говорит Йоханн, – что никто из слуг не появился?

– Эллен Марсвин и Кирстен наверняка уехали, – говорит Магдалена.

– Но Фру Марсвин не оставила бы дом без присмотра.

– Возможно, его и не оставили без присмотра. Возможно, слуги перебрали Рождественского вина! Поэтому и закрыли все ставни. Вы не слышали смеха, музыки или храпа?

– Нет, – раздраженно ответил Йоханн, – не слышали.

– Возможно, Король смягчился и вызвал свою жену в Копенгаген со всей ее свитой?

Йоханн качает головой. В голосе Магдалены ему слышатся ироничные нотки, причина которых ему непонятна.

– Всей Дании известно, – говорит он, – что они окончательно разошлись.

Какое-то время все сидят молча. В комнате витает аромат дымящегося гуся и абрикосового пюре; проникая в холл, он привлекает внимание котенка Отто, который подходит к дверям, садится и ждет, не бросят ли ему кусочек. Матти и Борис во все глаза смотрят на котенка.

– Если Маркус не вернется, – спрашивает Борис, – может Отто быть моим?

Йоханн Тилсен ласково смотрит на Бориса.

– Пока мы не узнаем, куда Маркус ушел, – говорит он, – об этом рано думать.

– Он ушел в свой мир, – говорит Борис.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Йоханн.

– Мир, в который он ушел. До того, как Маркус перестал говорить, он рассказывал мне про него. Там есть буйволы и точильщик ножей.

Кирстен: из личных бумаг

Рождество мы провели в темноте.

Я приказала запереть двери, закрыть ставни, задернуть на окнах занавеси, чтобы все, кому вздумается приехать к нам с визитом, решили, что мы отправились в Аравию или утонули в Саргассовом море.

Моя Мать была недовольна и возражала, но я пришла в Ярость и сказала, что ее ждет Смерть в одиночестве, если она не станет более внимательно относиться к Другим Людям, вместо того чтобы замыкаться в своем Собственном маленьком Мире, добавив, что это единственный способ уберечь Маркуса от Похищения.

В ответ она заявила, что это еедом и мой приезд сюда не что иное, как Вторжение,такое же, как вторжение солдат Императора ^{92} в Ютландию во время войн, а я ответила:

– Очень хорошо, значит, я буду вести себя как твой Враг. И советую правильно оценить, во что может обойтись тебе эта новая Вражда!

Она тут же схватила медную кочергу и двинулась на меня, чтобы ударить, но я увернулась, и ее удар пришелся по дубовому столу, отчего кочерга согнулась почти вдвое. С погнутой кочергой в руке у моей матери был очень глупый вид, и я громко рассмеялась ей в лицо, хотя по ее глазам заметила, что она желает мне Смерти, это наблюдение меня несколько расстроило, поскольку она моя Мать и должна любить меня, на самом же деле не любит и никогда не будет любить.

Тем не менее я одержала верх, и Боллер был наглухо закрыт.

Нормальному дневному свету я предпочитаю темноту и свет свечей. Тогда мне кажется, что весь злокозненный Мир отправился на черное небо и никогда не вернется, чтобы вновь причинять мне неприятности. Даже ветра почти не слышно. Огонь в камине горит ярче. При мягком свете ламп я выгляжу моложе. Я держу Доротею на коленях и вижу – в пламени свечей, которые стоят на часах в моей комнате, в пламени неподвижном, поскольку нет сквозняка, – черты моего Любовника. И я принимаюсь сочинять молитву (в тот самый день, когда родился Иисус Христос), в которой прошу простить мне мои Грехи и вернуть мне Отца моего ребенка.

В Рождественское утро я говорю Эмилии:

– А теперь я открою дверь и посмотрю, положили ли Ангелы хоть что-нибудь в мои туфли!

Она смеется, но потому, что я обнаруживаю в своих туфлях не что иное, как два крашеных Яйца. И я знаю, яйца снесла ее курица Герда, а Эмилия сама их сварила и расписала красками. И я объявляю, что люблю эти Яйца больше всякого Золота и буду держать их при себе, пока они не стухнут, ведь в них доказательство нежной привязанности Эмилии ко мне.

Я показываю их Эллен, моей Матери.

– Когда ты последний раз дарила мне нечто подобное? – спрашиваю я ее, но она отказывается даже взглянуть на них. Она Отвратительная Женщина, Жестокая, как Море, и просто удивительно, что в моем теле есть Сердце, ведь в ее теле его нет.

Теперь – после того как ей не удалось ударить меня медной кочергой – она, как я и предсказывала, придумала какой-то замечательный План, на что она большая мастерица. (Господи, как я ненавижу Чужие Планы, в которых всегда есть привкус коварства!) Когда придет Новый Год, она и Вибеке отправятся в Копенгаген – вот все, что соблаговолила сообщить мне Эллен.

– Ах, неужели? – говорю я. – Зачем? Повидаться с Королем?

Но она не отвечает, и ее поджатые губы похожи на лепестки какого-то старого, засохшего Цветка.

Уродливо поджатые губы моей Матери, разумеется, скрывают какую-то задуманную Гадость, задуманную с целью мне навредить. Возможно, они попробуют добиться, чтобы Король выставил меня из Боллера? Но не думаю, что им это удастся, ведь Король еще не излечился от любви ко мне и не потерпит, чтобы его «Мышку» выгнали на холод. Но чтобы обезопасить себя на этот счет, я тайно написала ему письмо, в котором рассказала о Злобности моей Матери. Я пишу ему, что счастлива в Боллере, и повторяю, что его ребенок живет и набирается сил в холодном воздухе Ютландии и что нас, то есть меня и Эмилию, нельзя отсюда увозить.

В то же время я предприняла опасный шаг и снова написала Английскому Лютнисту.

Перед самым Рождеством, за несколько дней до того, как Эмилия нашла малыша Маркуса, от Питера Клэра пришло еще одно письмо, и мне снова удалось его перехватить.

Этот Лютнист оказался еще более глупым и Мягким, чем я предполагала. Его Мягкость может означать, что он слишком труслив, чтобы выполнить мои инструкции относительно Финансовых Бумаг Короля, в таком случае все мои Планы превращаются в ничто. Но я так томлюсь по Отто, моему обожаемому Жеребцу, моему Дивному Немцу, что решилась пойти на что угодно, лишь бы вновь с ним соединиться.

Письмо, которое Лютнист шлет Эмилии, полно вздохов. Я слышу их в тиши моей комнаты. Так и вижу Англию – страну, в которой со всех сторон раздаются Стенания.

Питер Клэр спрашивает Эмилию, почему она не отвечает на его первое письмо, и умоляет ее сказать, что она по-прежнему его любит, потому что без ее любви он может начать терять Рассудок.Все влюбленные преувеличивают, и Питер Клэр не исключение. К моей немалой досаде, он делает вид, будто они с Эмилией невинные жертвы времени, на которых пала, как он это называет, Великая Тень Развода Короля с его Женой,тем самым давая понять, что, если бы не я, они могли бы быть абсолютно счастливы и свободны, как жаворонки. Подобное Искажение Событий помогает мне ожесточить сердце и спрятать письмо. Я говорю себе, что спасаю Эмилию от человека Глупого и Сентиментального и, уж конечно, далеко не такого, каким она его считает, к тому же как может она жить в Англии с ее ненормальной погодой? Для нее будет гораздо лучше остаться здесь со мной или поехать в Швецию и стать частью Семьи, которую я создам с Графом Отто Людвигом Сальмским. Возможно, у Графа найдется красивый кузен, за которого она сможет выйти замуж? И тогда мы никогда не расстанемся.

Итак, я сочиняю короткую записку Мистеру Клэру, в которой напоминаю ему про мои прежние инструкции относительно «важных бумаг, проясняющих состояние Королевских Финансов с тем, чтобы я могла выяснить, какое Будущее меня ожидает». Я пишу ему, что, если они будут незамедлительно отправлены мне, я забуду непозволительную грубость, которую он себе позволил, оставив без внимания мое первое письмо. Более того, в этом случае я передам Эмилии предназначенные ей слова и вздохи,но если ничего не получу от него в ближайшем будущем, то ни одно из его писем никогда не попадет ей на глаза.

В таких делах лучше всего быть откровенной и краткой. Мы входим в новый, 1630 год, когда я стану старше, чем была. Я должна разыграть эту карту, поскольку другой у меня просто нет.

И тем не менее, отдавая письмо Посыльному и видя, как он кладет его в сумку, я замечаю, что у меня дрожит рука.

Дело брата Эмилии Маркуса приняло крайне неприятный оборот.

Когда в Сочельник она привезла его домой и мы вместе обвели ее Отца и Братьев вокруг пальца, притворившись, будто в Боллере нас нет, я очень развеселилась и сказала Эмилии:

– Теперь, когда мы нашли Маркуса и Одурачили твоего Отца, все будет в порядке, и ты увидишь, как прекрасно мы заживем!

Но эта «прекрасная жизнь» еще не наступила. Не знаю, каким я представляла себе этого ребенка, но уж, во всяком случае, никак не ожидала, что он окажется для меня таким тяжким Испытанием. Откровенно говоря, я даже не уверена, смогу ли я допустить, чтобы он и дальше оставался в этом доме, такой он Странный и Неприятный.

Прежде всего, он отказывается говорить. Нам до сих пор неизвестно, посылали его в Исправительный Дом или нет, убежал он оттуда или вообще никогда не был в Архусе. Я очень терпеливо расспрашиваю его об этом, но он лишь смотрит на меня в полном недоумении и с глупо раскрытым ртом, а затем без всякого предупреждения отворачивается, убегает и прячется в самых удивительных местах, так что мы часами не можем его найти.

Я говорю Эмилии, что нам надо отучить его от Привычки Прятаться, но она объясняет мне, что он всегда прятался от своей мачехи Магдалены и будет продолжать делать это, пока не убедится, что ее здесь нет. Он такой маленький, что может спрятаться в ящик. Вчера он притаился в пустой дровяной корзине. Мне никогда не приходилось видеть такое призрачное существо.

К тому же он все время липнет к Эмилии. Минуты не может побыть без нее, и я уже раскаиваюсь, что посоветовала ей не спускать с него Глаз, поскольку она все время берет его на руки и баюкает, как младенца.

Я говорю ей:

– Эмилия, дорогая, позови кого-нибудь из слуг, и пусть Маркуса развлекают на кухне или в буфетной, а то мы и в карты не можем спокойно поиграть.

Когда она делает, как я ей говорю, Маркус отказывается уходить, пускается в слезы и зовет: «Эмилия, Эмилия!» Какая уж тут Игра.

Какое испытание моему Терпению. Я никогда не могла любить детей. Это дикие обезьяны. Они даже не пытаются изучить Правила, по которым Человек должен жить.

Как ни люблю я темноту Боллера, я открою все двери и ставни, и, если Йоханн Тилсен заявится к нам искать Маркуса, у меня будет серьезное искушение Вернуть Ему Мальчишку. Мне невыносимо видеть, как Эмилия превращается в Маленькую Мать, ведь прежде ее единственной заботой было моеблагополучие, моесчастье, и я с нежностью вспоминаю часы, проведенные нами в саду Росенборга, где мы вместе писали акварели и нам никто не мешал.

Но что мне делать с Маркусом после всех обещаний, которые я дала Эмилии? Я говорила ей, что мы будем Дружной Семьей. Сказала, что стану заботиться о Маркусе «как о собственном Ребенке». Сказала, что он наконец-то будет счастлив. Но он не проявляет никаких признаков счастья. Ночью он плачет в кровати. Эмилии приходится вставать, чтобы его утешить; она почти не спит, и под ее серыми глазами появляются темные круги. Хоть он и произносит на несколько слов больше, чем раньше (одно из них «Отто»), от этого ни речь его, ни поведение не стали менее странными. Ест он очень мало. Меня он боится и ни за что не берет мою руку. Он писает в постель. И – что хуже всего – его надо держать подальше от Доротеи, поскольку, когда он на нее смотрит, в его глазах появляется всякому заметная жгучая Ненависть и, заявляю, он с удовольствием Убил бы ее кочергой, столкнул бы ее колыбель с лестницы или поджег ее одеяльце.

Однажды я сказала Эмилии, что Маркусу надо нанять Няньку и найти для него комнату подальше от моей. Но она так привязана к своему маленькому Брату-привидению, что только плачет и умоляет меня проявить терпение.

– Эмилия, дорогая, – говорю я ей, – не говори мне о Терпении, ведь ты прекрасно знаешь, что его у меня нет.

Фигура в пейзаже

Наступление нового года празднуется на улицах Копенгагена с большой пышностью.

Некоторые детали праздника были заранее организованы – музыкальные представления, дрессированные животные, акробаты, паяцы на ходулях, – а иные родились из энтузиазма горожан, из жажды новизны,которые, в свою очередь, порождают стремление к неумеренному потреблению спиртного.

Опьяневшие люди становятся клоунами, фокусниками, жонглерами. Они мажут лицо мукой, грязью. Девственницы изображают из себя шлюх, старые девы – проституток. Они пробуют танцевать на спинах своих терпеливых лошадей, впряженных в повозки. Им приходит в голову, что они способны забраться на самые высокие шпили города и полететь.

И когда Новогодний карнавал заканчивается – или, скорее, обессиливает, поскольку некоторые упрямцы отказываются признать «окончание» этого дикого веселья, – улицы представляют собой ужасное зрелище. Пьяных волоком растаскивают по домам. Мертвых увозят. Разбитую черепицу сбрасывают и в без того переполненные, источающие зловоние сточные канавы. В этот зимний день горожане смотрят на город и, собравшись в своих каморках, недоумевают, отчего они еще живы в такое время, что утаивает от них Бог и что Он со временем им откроет.

Король тоже смотрит, и душа его в смятении. Он смотрит внутрь и смотрит наружу. И везде видит все ту же нищету и запустение.

Он томится по тому, чему не может дать имени. Чаще всего он переводит свое томление на язык еды и питья. Он приказывает поварам совершенствовать кулинарное мастерство, изобретать новые способы приготовления дикого кабана, на которого охотится в лесах Фредриксборга. Он пьет до тех пор, когда уже не в состоянии ни говорить, ни стоять на ногах, и его приходится относить в постель. Слуги замечают, что изо рта у него дурно пахнет, а десны кровоточат. Его живот подобен бочке, полной сырого пороха, собирающиеся в нем взрывы не находят выхода, что причиняет ему боль, от которой он порой плачет, как маленький мальчик.

Чем-то он даже напоминает городских акробатов, которые на скачущей галопом лошади балансируют между небом и землей, между несовместимыми друг с другом состояниями и убеждениями. То, охваченный эйфорией, полный радужных планов, он записывает самые невероятные идеи по спасению своей страны, то, погруженный в мрачные мысли, молит о смерти.

В такие минуты он с горечью сознает, что втянут в трясину материального и преходящего и не способен ощутить в душе присутствие божественного и вечного. Он бормочет молитвы, но знает, что они тщетны. Бог где-то далеко и не слышит его. Снова и снова Король обращает взоры к своему ангелу, чтобы тот развел его грусть грустными песнями.

Именно в такие дни нового года во Фредриксборг прибывает группа купцов из Гамбурга.

Они принадлежат к числу самых богатых людей Германии и делят между собой такую значительную долю богатства страны, что никто не может понять, каким образом такое огромное состояние может быть сосредоточено в руках столь небольшого круга лиц.

Король Кристиан даже не стремится это понять. Для его планов это не существенно. Он приглашает гамбургских купцов во Фредриксборг и излагает им свое предложение: им надлежит выступить в роли ростовщиков. Собрав купцов в Парадном Зале, где оркестр Йенса Ингерманна играет отрывки из Die Schlacht vor Pavia [18]18
  «Битва при Павии» ( нем.).


[Закрыть]Маттиаса Веррекора, он сообщает им, что предметом залога является Исландия.

Ни признаков удивления, ни волнения заявление Короля не встречает. Эти скромно одетые посредники в совершенстве овладели искусством принимать все неожиданное, не выдавая своих чувств; это чрезвычайно важное умение в их профессии. Они даже не обменялись взглядами.

– Исландия? – спрашивает один. – Со всеми правами и патентами на разработку полезных ископаемых?

– С какой шириной прибрежных вод? – спрашивает другой.

– На какой срок? – спрашивает третий.

Король Кристиан берет бумагу, которую он написал по-немецки, и приказывает огласить купцам ее содержание. Они неподвижно сидят на своих стульях и молча слушают. В бумаге излагается требование суммы в один миллион далеров. В обмен на него группе предоставляется «земля, ее холмы и горы, ее ледники и долины, ее реки, озера и пояс океана, который окружает ее на расстоянии до двенадцати миль, сроком на десять лет или до того времени, когда Король Дании возвратит означенную сумму со всеми процентами, которые накопятся к тому отдаленному дню».

Купцы как один поднимаются, кланяются Королю и просят разрешения удалиться, чтобы обсудить «это интересное предложение». Король кивает. Немцы гуськом переходят в приемную, и Король приказывает музыкантам прекратить игру.

Питер Клэр поднимает глаза. В Парадном Зале звучат только удаляющиеся шаги немецких купцов. Никто не двигается с места. Король неподвижно сидит на золоченом троне с ножками в виде серебряных львов, которые, кажется, всем своим видом умоляют его спасти их от плавильной печи. Йенс Ингерманн кладет дирижерскую палочку. Питер Клэр отмечает про себя, что все лица серьезны. Только немец Кренце тихонько посмеивается.

Будучи извещен о том, что в его контракте по залогу Исландии не учтены детали, и по этой причине его необходимо переписать в соответствии с немецким законом, Король Кристиан, тем не менее, уверен, что сделка будет совершена и затребованный миллион далеров скоро окажется в его руках.

Сперва его охватывает радость и удивление собственной смелостью. Почему он раньше об этом не подумал? Теперь с такими огромными деньгами можно организовать новую экспедицию в Нумедал, построить несколько новых китобойных судов, основать больше фабрик, отремонтировать больше мостовых, дорог, фортов и фортификационных укреплений, послать в Новый Свет больше торговых кораблей. Короче, теперь можно приступить к реставрации Дании. Еще до конца года он вновь будет править процветающим народом.

Он мечтает о времени, когда дворяне будут одеты в корсеты из китового уса, когда улицы Копенгагена будут ухоженными и чистыми, когда из Исфосса прибудет серебро. Но вдруг эти мечты без предупреждения исчезают и сменяются осознанием новой опасности: перед его взором встает Исландия, в которой он никогда не бывал, ее пустынный, в чем он, конечно, ошибается, ландшафт. В гамбургском документе не упоминаются люди Исландии,а люди там, разумеется, есть, и в большом количестве, как есть они в долине Нумедала. Что будет с ними, если их страна попадет в руки ростовщиков? Насколько все изменится?

Он принимается писать новую клаузулу, которую надлежит включить в соглашение с целью защитить жилища исландцев, их имущество, их едва зарождающиеся предприятия, их морские заграждения, их рыболовецкий флот, но слова – вне их связи с финансовыми расчетами – не приходят, и уже через несколько минут Король чувствует, что тьма вновь окутывает его мысли, подобно тому как поверх бумаги, на которой он пишет, ложится тень.

Он откладывает перо и приказывает принести вина. Он пьет, пока не засыпает в кресле. Бумага падает на пол.

Король Кристиан спит, и ему снится Исландия, где черное небо нависает над белым сверкающим ледником и со всех окрестных холмов доносится волчий вой.

На его ногах лыжи.

Он должен идти, пока не пересечет ледник и не доберется до холмов. Ветер завывает у него над головой, а лыжи начинают давать трещины и разваливаться.

Вдруг он замечает, что впереди навстречу движется какая-то фигура, совсем крошечная в безбрежном белом просторе и такая же одинокая, как он. Вид этой фигуры успокаивает его и придает ему силы. Они встретятся и обменяются приветствиями. Незнакомец скажет ему, как починить лыжи. Поделится с ним шнапсом, который держит в кармане шубы, чтобы не замерзнуть…

Он идет вперед.

Вперед и вперед.

Тьма начинает покрывать снег, и фигура почти теряется из виду.

Король принимается звать незнакомца, который теперь должен быть совсем недалеко, но ответного крика он не слышит. И в этот момент ему становится ясно, кто идет впереди.

Это Брор Брорсон.

Брор Брорсон не умер в Люттере. Все, что Кристиан видел собственными глазами и чего никогда не забывал, опровергается тем неоспоримым фактом, что Брор жив, что он идет под черным небом по Исландии, вот-вот окажется рядом с ним и они обнимутся.

Король прибавляет шагу. Он старается бежать, даже несмотря на то, что его лыжи разламываются и обломки дерева пронзают снег, отчего сам он едва не падает.