Текст книги "Музыка и тишина"

Автор книги: Роуз Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Тихо Браге дал точные указания относительно корпуса: «плетеная Клетка с безукоризненно плотным дном, в самом центре которого надлежит оставить Маленькое Отверстие, после чего убедиться, что прутяной Хвост, служащий грузилом и воздушным каналом, приделан надлежащим образом. Эта Ракета должна иметь заостренную крышу точно сбалансированной конструкции. Эту Клетку должно покрыть прочной кожей или пергаментом, чтобы воздух проникал только через Отверстие в ее основании».

Кристиан и Брор выехали из ворот Фредриксборга, сказав конюхам, что отправляются подразнить в лесу диких кабанов, пробуя свои силы в стрельбе из лука. Сперва они направились к плетельщику корзин, которого им порекомендовали дворцовые повара, а от него к торговцу бумагой, которому перед уходом отдали необходимые распоряжения и оставили рисунки. Они уже были на дороге в Копенгаген, намереваясь переправиться из города в Слотсхольм, когда их нагнала карета Королевы. Начинало темнеть, небо затягивали снежные тучи, и сердитый голос Королевы, доносившийся из глубин ее мехов, приказал им вернуться.

– Существует завтра, – сказал Кристиан, когда они разворачивали своих коней. – Завтра состоит из одного слова, и принадлежит оно мне.

Хлопоты, связанные с приобретением частей и начинки для ракеты, и многие часы, которые Кристиан и Брор провели за ее сборкой, сделали их скрытными. Младшим братьям Кристиана Ульриху и Хансу не разрешалось входить в комнаты и принимать участие в этой затее. С раннего утра и до позднего вечера Общество Однословных Подписей было занято своими тайными, загадочными делами.

Если мир забыл о Кристиане, то и он мгновенно забыл о мире. И он вправе решить, чтобы Брор всегда жил во Фредриксборге и никогда его не покидал. В его снах Брор превращался в магическое существо. Он утвердился во мнении, что, пока Брор рядом с ним, ему ничего не грозит. Бог и Каллиграфия помогли ему спасти жизнь Брора. Теперь Брор будет охранять его.

Когда ракета была готова, ее украдкой принесли в комнаты Герцогини Елизаветы Мекленбургской, где та ее внимательно осмотрела на предмет наличия малейшей дырочки или трещины и, ничего не найдя, поставила на широкий подоконник, нацелив ее в потолок.

– Прекрасная работа, – сказала она. – Твой отец, покойный Король, гордился бы ею. А теперь мы подошли к очень важному моменту, и не думайте, что я над ним не размышляла.

Герцогиня Елизавета выбрала дату – тринадцатое апреля. В этот день в Копенгагенском замке собирался Херредаг, Народный Суд, на котором, как надеялся будущий Король, ему позволят председательствовать.

– Мы поедем в закрытой карете, – сказала Герцогиня, – и, даже если будет светить солнце, прикажем кучеру зажечь фонари, чтобы иметь огонь для фитиля.

Пока приближался этот день, Общество Однословных Подписей вместе с герцогиней Мекленбургской сочинило декларацию, которую Кристиан должен был зачитать сразу после того, как ракета исчезнет в небесном эфире, и прежде, чем собравшиеся дворяне придут в себя от благоговейного ужаса, вызванного ее огненным полетом.

Декларация призывала Ригсрад и всех судей Херредага «помнить о своем Короле Кристиане IV и с сего дня разрешить ему Полное Участие в Делах Государства, дабы ничто от него не скрывалось и он имел возможность научиться Доброму Управлению еще до того, как его коронуют».Кристиан написал ее столь прекрасным почерком, что Брор, бросив на нее взгляд, объявил, что она «похожа на музыку».

Кристиан молился, чтобы тринадцатого апреля небо было голубым, и его молитвы были услышаны. Рано утром два мальчика, Герцогиня, ракета и глиняный молочный кувшин отправились в Копенгаген в черной карете с фонарями, ярко пылающими в свете солнечного весеннего дня.

Въехав во двор замка, они с удовлетворением увидели, что там собралось множество знати. Герцогиня очень разволновалась и, чтобы не упасть в обморок, стала энергично обмахиваться веером, а тем временем Брор и Кристиан вышли из кареты, держа в руках закутанную в бархатный воротник ракету. Герцогиня велела кучеру поставить молочный кувшин немного подальше от лошадей и затем поджечь фитиль.

По ошибке, приняв фитиль за веер, она принялась обмахивать им лицо и тем самым в считанные секунды разожгла очень красивое пламя; почувствовав пальцами жар, она испуганно вскрикнула. Брор сразу оценил степень опасности и выхватил фитиль из рук Герцогини; тем временем Кристиан, сердце которого билось, словно от быстрого бега, осторожно раскутал ракету и поставил ее на край кувшина.

Король Кристиан помнит, что, когда он ставил ракету на кувшин, собравшиеся на дворе представители знати обернулись и посмотрели на него и на Брора с подожженным фитилем в руке. Затем Брор окунул фитиль в кувшин и поджег запал. «Ah, bon Die» [6]6
  С Богом ( фр.).


[Закрыть], – сказала по-французски стоявшая неподалеку от них Герцогиня, и молочный кувшин заполнился шипящим пламенем.

В следующее мгновение ракета взлетела.

«Никогда в истории времен, – любит говорить Король Кристиан, – ни один предмет, сделанный человеком, не взлетал над землей с такой великолепной грацией». И действительно, ракета устремилась вверх, туда, где в весеннем воздухе парили птицы, затем еще выше, оставляя за собой хвост сернистого дыма, и наконец с грохотом взорвалась в пустом небе, и медленно, подобно почерневшему в знак национального траура снегу, мелкие кусочки обуглившегося пергамента и обгоревших прутьев стали падать на головы людей и лошадей, которые ржали и вставали на дыбы. Двор огласился судорожными вздохами и криками. Брор и Герцогиня аплодировали.

Король Кристиан развернул свою декларацию и смело поднялся по ступеням ратуши.

Конвой

Под салют из трех пушек «Три короны» входит в Кристианию ^{54} .

Этот новый город, основанный по приказу Короля и спроектированный тремя датскими архитекторами, расположен в глубине фьордов ^{55} , в самой отдаленной точке, до которой доходят воды Скагеррака, – предмет гордости Кристиана. В городе прямые улицы, и его жители, привезенные сюда с острова Оттер, охотно – Король может в этом убедиться – гуляют по свежевымощенным тротуарам. Гавань просторна, и корабли стоят на якоре ровными рядами. Кристиания вся пропахла рыбой, смолой и соленым ветром.

Когда Король сходит со своего прекрасного корабля, вокруг него собирается огромная толпа. Судно будет ждать здесь, чтобы отвезти его обратно домой, а тем временем гении копей будут руководить добычей серебра из гор Нумедала. Затем корабль вернется в Кристианию до следующего плавания. Он будет ждать прибытия серебра. Когда руду погрузят в трюм, к грузу будет приставлен постоянный дозор. В Копенгагене орудия производства Королевских Копей смажут и починят. Изготовят новый портрет Короля (соответствующий его нынешнему возрасту, с потяжелевшей нижней челюстью, с более тревожным взглядом), чтобы со временем отчеканить его на сотнях тысяч далеров ^{56} .

В холоде весеннего утра жители Кристиании проталкиваются ближе к Королю. Они хотят прикоснуться к нему. Поднимают детей на руки, чтобы он их благословил. Некоторые из них помнят, как он мальчиком приезжал в Норвегию со своим отцом, Королем Фредриком, и матерью, Королевой Софией, и посещал гильдии ремесленников. Они вспоминают, каким устрашающим стало тогда слово «дешевка», как преследовало оно их в ночных кошмарах. Но в это холодное утро их поражает огромность Короля. В высоких сапогах и широком парчовом плаще он выглядит гигантом из древних легенд. «Сир! – кричат они. – Сир!»

Но Кристиания всего лишь сборный пункт, откуда конвой отправляется на место разработок. В крытых фургонах и телегах движется теперь Королевский отряд на северо-запад, к скалистым долинам Нумедала. Двое музыкантов путешествуют в продуваемом всеми ветрами сооружении, обтянутом парусиной и влекомом мулами. Забравшийся на груду мешковины Кренце замечает:

– В Копенгагене зима уже начала отступать, мы же снова с ней встретились. Это невыносимо.

Питер Клэр не отвечает. Немец смотрит на него, и молодой человек чувствует, что под его упорным взглядом снова погружается в меланхолию, которая становится все плотнее и глубже по мере того, как за милей тянется миля и конвой с трудом пробивается сквозь сугробы и снежные заносы. Пропасть между его прежней и теперешней жизнью столь велика, что он начинает думать, будто вернуться к ней уже невозможно. Если в Копенгагене он сохранял еще в душе хоть малую толику былых надежд и грез, то здесь, в Норвегии, они окончательно его покинули. Человек может оказаться слишком далеко от родного дома, заблудиться и никогда не найти дороги назад, и ему в этом случае остается только продолжать двигаться вперед и молиться, чтобы хоть надежда его не покинула.

Итак, пока запряженный мулом фургон, кренясь то в одну, то в другую сторону, везет его к одинокой заставе, которой суждено со временем стать поселком при серебряных копях, и немигающие глаза Кренце наблюдают за ним с груды мешковины, Питер Клэр вдруг начинает понимать, что дни свои ему суждено закончить без любви и общества его Графини. Она состарится в Ирландии. Ее дочери вырастут и унаследуют частицу ее красоты, но она сама – такая, какой она живет и всегда будет жить в душе Питера Клэра, – никогда больше не предстанет перед ним.

Он старается как можно яснее представить себе ее образ, словно для того, чтобы взглянуть на нее в последний раз, прежде чем время вырвет у него даже память о ней. Он укладывает ее рядом с собой в этом фургоне, гладит ее блестящие волосы и слышит, как она, смеясь, говорит ему:

– О, Питер, на какую неудобную постель вы меня уложили!

– Вот увидите, у него лопнет сердце, – неожиданно говорит Кренце. И хрупкое видение лежащей рядом Франчески исчезает.

– У кого лопнет сердце?

– У Короля. Только подумайте, что ему предстоит сделать. Нанять людей, построить поселок, доставить в город все необходимое для жизни, взорвать скалу, извлечь серебро, перевезти серебро по этому адскому пути. А потом… самое сложное.

– И что же это?

– Ха! Вы не знаете? Вы, кто полностью погрузился в собственные грезы?

– Нет, думаю, что не знаю.

– Подумайте, лютнист, подумайте. Возможно, вы и догадаетесь, что я имею в виду.

– Так вы не скажете?

– Нет. Замечу лишь, что Король ступил на путь, который окажется для него роковым. Не исключено, что мы приплывем назад в Данию с его трупом в ящике на дне корабельного трюма. Что вы об этом думаете, Герр Клэр? Тогда вы, без сомнения, будете свободны. Свободны вернуться в те места и к тем людям, о которых грезите.

– Нет, – говорит Клэр. – Я не буду свободен.

Всю ночь они продолжают путь, сделав одну остановку, чтобы дать отдых лошадям и мулам; тем временем повара разводят на снегу огонь и готовят еду. Теперь на Короле Кристиане огромное пальто из кожи, которая поскрипывает при каждом его движении. Он выпивает три фляги вина, заявляет, что освещенные огнем сугробы вдоль всего пути напоминают нагих женщин, которые скорчились, «соблазняя меня своими прелестными бедрами», и, пока его укладывают в неудобную постель в королевском фургоне, признается, что сон больше не дает ему отдохновения от забот. Когда его уносят, Кренце плюет на талый снег.

Питер Клэр просыпается от резкого толчка и брани, которой возница осыпает мула. Кренце тоже просыпается и принимается ворчать, что в мешковине полно вшей и что к утру они оба заболеют чумой от их укусов, когда один из приближенных Короля отдергивает кусок парусины, который служит дверью фургона, и, высоко держа факел, приказывает Питеру Клэру взять лютню и следовать за ним в Королевский фургон.

Под мешковиной тепло, однако Питер Клэр покидает с неохотой свою импровизированную постель, послушно натягивает сапоги, берет инструмент и следует за Королевским гонцом в морозную ночь. Над ними россыпи холодных звезд, а под холодными небесами тела бедных мулов, выдыхаемый лошадьми пар и лед на бородах и бровях возниц.

– Его Величество нездоров, – говорит посланец Короля, так четко выговаривая каждое слово, что кажется, будто звучит голос английского дворянина. – Его замучили боли в желудке и беспокоят непонятные страхи.

Воздух в Королевском фургоне спертый, свою лепту вносит и дыхание Короля, и когда Питер Клэр приближается к груде коричневого меха, из которой, словно картофелина из земли, высовывается беспокойная голова Его Величества, чувствует запах рвоты. Перед Королем стоит таз и слуга с мокрыми тряпками и чистым полотенцем в руках. При мысли провести остаток ночи в этом вонючем помещении Питер Клэр начинает ощущать спазмы в собственном желудке, но старается справиться с ними и останавливается перед ложем Короля.

– Так умер мой отец, – говорит Король Кристиан. – От болезни желудка и кишечника. Мне было одиннадцать лет, и я при этом не присутствовал, но мне сказали врачи. – Он отпивает глоток воды и добавляет: – При нем, конечно, не было ангела-хранителя.

Питер Клэр хочет ответить, что лишь очень немногие способны победить болезнь или медленное угасание внутренних органов, но Король говорит:

– Наши иллюзии и воображение утешают нас не меньше, чем реальные и достоверные вещи. Разве не так, мистер Клэр?

Питер Клэр думает о том, какие иллюзии он питал относительно своей будущей жизни с Франческой ОʼФингал, и отвечает:

– По-моему, Сир, иллюзии, которые нас утешают, должны сменять друг друга, чтобы мы не слишком долго тешились какой-то одной и внезапно не поняли ее обманчивости.

Король открывает рот, и на его лице появляется выражение ужаса. Он несколько раз глотает слюну, словно удерживая подступающую к горлу рвоту. Слуга подносит Его Величеству таз и держит наготове полотенце.

Но Король, похоже, оправился, он показывает рукой на лютню Питера Клэра, придворный, склонившийся перед ними со свечой, говорит шепотом:

– Играйте, мистер Клэр. Но ничего бурного, ничего страстного.

Он настраивает лютню, слегка сгибается в пояснице, словно прислушиваясь к звуку, который вот-вот польется из фургона, и начинает арию Маттиаса Верекора ^{57} . Он играет и слышит, как храпят и переступают с ноги на ногу лошади, но конвой остается там, где был, он не движется, словно скопище людей и мулов замерло на месте и слушает его песню.

Произведение закончено, Король кивает и жестом просит сыграть что-нибудь еще. Со времен Клойна Питер Клэр помнит ирландскую павану, которой обычно утешал Франческу ОʼФингал, но которую не исполнял после приезда в Данию. Он уже сыграл начальные такты, как вдруг осознал, в какую глубокую меланхолию погружает его эта мелодия. В этой музыке живет и дышит воспоминание о том, как при ее звуках голова Графини склоняется на руку, ее карие глаза, огромные, сияющие и вместе с тем исполненные желания, ласкают его, следя за игрой. Он может лишь покориться этой памяти и, даже переполненный ею, дать себе клятву, что думает о Франческе в последний раз.

Как только павана заканчивается, снаружи долетают крики возниц, перезвон конской упряжи, и конвой медленно трогается с места.

Теперь Питеру Клэру кажется, что эта ночь сковала морозом не только пустынные просторы залитого звездным сияньем Нумедала, но и само время, внезапно остановив его. И когда Король отталкивает от себя таз, кажется, будто он отталкивает саму болезнь, дабы понять, что творится в душе того, кого он выбрал своим ангелом. Лютня замирает в руке Питера Клэра, двое смотрят друг на друга, и в измученной голове каждого из них роятся вопросы.

Кирстен: из личных бумаг

После отъезда Короля в Норвегию, теперь, когда я могу не видеть, не слышать его, не ощущать его запаха, моя душа пребывает в глубоком и надежном Успокоении. Короче говоря, в его Отсутствие я начинаю расцветать и, рассматривая свое Отражение в новом (очень мне льстящем) Зеркале, с большим удовольствием вижу, что с каждым днем становлюсь все красивее.

Я молюсь, чтоб он отсутствовал как можно дольше. Выкапывание Серебряной Копи – колоссальное Дело (как он мне объяснил), и, полагаю, мой Муж – имея склонность надзирать над всем во Вселенной – захочет остаться, чтобы управлять Рудокопами, и вернется с кораблем, груженным таким количеством серебра, что он чего доброго затонет в Скагерраке.

Возможно, он действительнозатонет в Скагерраке?

Возможно, еще до конца этого года мне суждено стать Счастливой Вдовой?

О, Боже Милостивый, ведь нетрудно представить себе огромный вес Серебряной Руды, которая, как валуны, перекатывается в киле корабля, пока паруса еще стараются удержать его на плаву и провести сквозь ветер, но им это не удается, мачты начинают раскачиваться, корабль дает крен, а люди внизу чувствуют, что судно идет ко дну, и, пока у них хватает дыхания, пытаются собрать Серебро и выкинуть его в воду, но не могут, ни один не может, ведь им нечем дышать, они тонут и, бледные, плавают в море…

Однако что мне делать, если ничего этого не случится?

Вчера ночью мне приснилось, будто я поселилась в высокой Башне, у ее ворот и у двери моей комнаты стоят стражники, и ко мне допускают лишь тех, кто знает мой тайный Пароль – fantasma [7]7
  Призрак ( ит.).


[Закрыть]но, увы, все, включая Графа Отто, забыли этот проклятый Пароль и никак не могли его вспомнить, так что я осталась совсем одна, и мне пришлось стареть в безысходном Одиночестве.

(Сны, подобные этому, очень раздражают, и в моем затруднительном положении от них нет никакой пользы.)

Если бы только я могла проводить свои дни, как провожу их сейчас, делая все, что мне заблагорассудится, а ночи – принимая моего любовника, то я была бы довольна.

Мы с Отто так пристрастились к взаимной Порке во время Акта, что стали приверженцами этой Практики и не можем отказаться от нее, даже несмотря на то, что наши тела покрыты синяками и рваными ранами. Отто говорит, что, когда меня нет рядом, он может сильно возбудиться от одной мысли о том, как я его бью. Он приказал сделать несколько шелковых Плетей (портьерные шнуры в моей спальне и смежной с ней туалетной уже превратились в лохмотья).

Я знаю, что, увидев эти замечательные Плети, мне так захочется испробовать их на Отто, что в неистовстве я могу порвать ему брюки, и на губах у меня появится Пена, такая же, какую пускают Сумасшедшие Люди. Судя по этому, моя рабская привязанность к Отто, а его ко мне, есть не что иное, как Умопомешательство, будто оба мы обитатели Другого Мира, в котором нет никого, кроме нас, и где обычные дела вовсе не обсуждаются, а важна только одна Вещь – та, которая нас связывает и от которой мы не откажемся ни за что на Свете.

Наши Свежевания и Порки становятся более утонченными и доходят до степени Абсолютного Вожделения посредством Слов. Я не посмею написать, какие Оскорбления мы выкрикиваем друг другу, отмечу только, что Отто обвиняет меня в том, что я «бл…, шл…, пот… и так далее…» Эти звания вполне банальные, даже мягкие, вежливые, и мы так далеко зашли в Оскорблении друг друга, что я утверждаю – нам в помощь нужен какой-нибудь Словарь, где мы нашли бы новые названия, которые еще не зачерствели.

Ах, Отто, мой любовник, мое единственное Удовлетворение, что с нами будет?

Не умрем ли мы от наших божественных Ран?

Когда Отто нет со мной, я люблю проводить время во Сне или часть каждого дня посвящать какому-нибудь благородному Занятию, такому как Вышивание, игра в монетку или короткие прогулки по саду с моей милой Блуждающей Женщиной Эмилией.

Из всех моих Женщин только ее могу я терпеть по той причине, что она меня не ненавидит.Я убедилась в том, что вся моя Злобность происходит от груза Ненависти и что, если бы Знать, Вдовствующая Королева и мои собственные Дети меня любилии ценили,вместо того чтобы презирать и ненавидеть, я была бы Другой и Доброй и имя Кирстен связывали бы только с Добродетелью.

Ведь в известной степени мы таковы, какими нас считают другие. И поскольку Эмилия меня любит и считает Почтенной и Внимательной, то с нею я действительно могу быть такой и проявлять к ней только самые добрые чувства.

Чтобы ее высокое мнение обо мне не испортили слухи о моих Амурах с Графом, я заставила своих Женщин поклясться хранить эти дела в тайне и отвела ей комнату подальше от своей, там она не услышит ни малейшего Шума, который мог бы открыть ей глаза на то, что я делаю с шелковыми Плетьми, и все такое.

Йоханна, моя Женщина Головы, упрямилась больше всех и даже нахально мне заявила: «Мадам, я не понимаю, как можем мы держать в тайне Вещь, которая совершается далеко не в тайне», и это так меня разозлило, что я схватила золотую статуэтку Короля на вздыбленной лошади и не швырнула ее ей в голову только потому что внезапно поняла, что от этого она может стать совсем Мертвой. Но я не удивлюсь, если обнаружу, что они плетут против меня козни. Я уверена, что из-за титула «Женщина Головы» Йоханна вбила себе в голову, будто она и умна и хитра, но никакого ума я в ней не замечаю, только зависть и злобу.

В часы, что я провела с Эмилией за вышиванием, она рассказала мне немного больше о своей семье, которую оставила в Ютландии, про то, как все ее братья, кроме одного, поддались чарам их вульгарной крестьянской Мачехи Магдалены и как она боится за Маркуса, «единственного, кто не поддался чарам», прекрасно понимая, как он грустит после ее отъезда в Копенгаген. У Эмилии доброе сердце, и неприятности брата трогают ее гораздо больше, чем меня неприятности моих детей. Я, в свою очередь тоже захотела утешить ее. Я поцеловала ее в мягкие волосы и назвала Моей Маленькой Любимицей. И вот мы собираемся купить несколько хорошеньких колокольчиков и послать их Маркусу для его пони, чтобы он знал, что Эмилия его не забыла.

Эмилия поворачивается ко мне (в ее серых глазах горит обожание) и говорит:

– Мадам, вы так добры, так внимательны, я не знаю, чем смогу отплатить вам.

Я так удивлена, что чуть не плачу.

Столь приятно мне присутствие Эмилии, что меня осенила Идея, которая может помочь в тот злосчастный день, когда Король вернется из Норвегии. Я сказала ей, что в определенные ночи месяца мне в голову вползают жестокие страхи и в это время я люблю, чтобы рядом со мной была какая-нибудь милая особа, с которой я могу вести Полуночные Беседы.

Так я устроила, что, когда у меня менструации и Граф не может меня посещать, в комнате, соседней с моей (через которую должен пройти всякий, кто хочет войти ко мне), ставится небольшая кровать и Эмилия спит рядом с моей дверью. Я велела ей никого не впускать. Я ей сказала:

– Эмилия, ты должна обещать мне, что ни одной душе на земле – даже Королю, если он потребует, – в эти ночи не будет позволено пройти мимо тебя, потому что голова у меня в таком расстройстве, что мне невыносимы беседы ни с кем в Дании, кроме тебя.

Итак, она расчесывает мне волосы, согревает постель грелкой – жара уменьшает менструальные боли, я вижу, что ее руки с такой любовью исполняют любое поручение, и начинаю гладить их мягкую детскую кожу.

– Эмилия, – говорю я, – надеюсь, ты никогда меня не покинешь.

Ночью, если я просыпаюсь с головой, бурлящей от Ужаса, то, вспомнив о своих Великих Затруднениях, имеющих отношение к Королю и Отто, я кричу, и Эмилия приходит ко мне со свечой, мы посылаем за горячим молоком и ореховым кексом, разжигаем в моей комнате огонь и задергиваем портьеры от холодного ночного воздуха. Эмилия без малейшего отвращения меняет мне окровавленные повязки. Затем мы разговариваем о Гадостях и Жестокостях мира и о том, что в коридорах этого самого дворца из уст в уста передаются обо мне самые гнусные сплетни.

Обычный дом

Селедочная флотилия выходит в море.

В спокойное море при южном ветре медленно выходят под парусами рыбачьи лодки из гавани Харвича, где несколько городских жителей, любителей рано подниматься с постели, стоят и машут руками, пока суда не потеряются из вида в утреннем тумане.

Люди медленно расходятся, каждый отправляется к своему дому или месту работы, каждый по своим делам, и вот у причала остается только один человек; солнце поднимается все выше, стаи чаек, кружа, провожают лодки, и часы церкви Св. Бенедикта Целителя отбивают седьмой удар.

Этот человек – Преподобный Уиттакер Клэр. Он стоит неподвижно и продолжает смотреть на море, словно решил прождать здесь все часы, оставшиеся до возвращения селедочной флотилии. Будущее – вот что занимает его мысли. Ему пятьдесят лет, у него седые волосы и седая борода. Ночь он провел в непривычном для себя бессонном унынии и стоит здесь уже час, придя еще до восхода солнца в надежде, что соленый воздух и шутливые разговоры рыбаков прольют бальзам на его смятенную душу.

Его жена Анна и дочь Шарлотта дома, и он знает, что они занимаются своими утренними делами, присматривают за тем, как выпекается хлеб и накрывается стол к завтраку, рассыпают зерно и зовут во дворе кур. Он понимает, что его женщины безмятежны и счастливы в это февральское утро, он всей душой жаждет разделить их безмятежность, но не может. Он утирает глаза и поворачивается спиной к морю. Он медленно идет к своей церкви.

Прошлым вечером поклонник Шарлотты мистер Джордж Миддлтон приходил к Преподобному Клэру просить ее руки.

Джордж Миддлтон – Норфолкский ^{58} землевладелец, у него большое поместье в Кукэме близ Линна и годовой доход в тысячу фунтов. Шумный человек за тридцать лет с громким смехом и крепким рукопожатьем, он хорошая партия для дочери священника. Более того, Шарлотта заявила, что любит его «больше, чем любое другое существо в Норфолке и за его пределами»; и когда Джеймс Клэр дал благословение на этот союз, Шарлотта обвила его шею руками и заявила, что «она самая счастливая девушка в Англии». Щеки у нее раскраснелись, а глаза сияли. Джордж Миддлтон, смеясь, закружил ее на руках.

Свадьба состоится осенью. Анна Клэр уже принялась составлять несколько разных списков. Свадебные заботы будут занимать обеих женщин с утра до ночи. И Джеймс Клэр рад за них. Однако в глубине души он страдает, и страдания его настолько глубоки, что, идя по дороге, он начинает спотыкаться.

Он видит свое будущее.

Он видит утра без Шарлотты. Видит дни, которые проходят в непривычной тишине. Видит своих прихожан, собравшихся на вечерню, и не находит среди них лица дочери. Он видит, как стареет, скорбя о своих уехавших детях.

Пока Шарлотта оставалась с ним, было хоть какое-то отвлечение, возмещение за отсутствие Питера. Иногда Джеймс Клэр видит страшные сны, будто его сын пропал во время шторма, утонул в замерзшем северном море или просто впал в ледяную забывчивость, и воспоминания об Англии и родительском доме неслышно улетучиваются из его мыслей.

Но рядом с дочерью, которая напоминает ему, что любовь Питера к музыке всегда одерживала и всегда будет одерживать верх над желанием отца, чтобы сын последовал его примеру и стал священником, Джеймс Клэр мог переносить его отсутствие. Лишь теперь, зная, что с наступлением зимы Шарлотта перестанет быть частью его жизни, он ощутил – утрата Питера на срок, длительность которого предсказать не может никто, становится для него невыносимо тяжелой.

Он и Анна останутся одни с курами, яблоневым садом и ежедневными молитвами. Время от времени Шарлотта и Джордж Миддлтон будут приезжать к ним из Норфолка, но эра семьи миновала. Много лет назад, еще до рождения Питера и Шарлотты, Джеймс Клэр рыдал над ребенком, который прожил один-единственный день и безропотно умер с наступлением ночи. И сейчас, понимая, что его горе эгоистично и необоснованно, он все же не может избавиться от чувства, что на него готова вновь опуститься трагическая тьма.

Хлеб испечен, масло и варенья расставлены на столе, Анна и Шарлотта ждут возвращения Джеймса Клэра из гавани. Они проголодались, служанка Бесси покорно ждет у плиты, чтобы сварить яйца, но, не обращая особого внимания ни на голод, ни на бег времени, они сидят перед бюро и на простом листе бумаги выводят чудесные слова: Список Приданого.

– Знаете, матушка, – говорит Шарлотта, – когда мы все закончим, надо послать Питеру письмо и сообщить ему, что я скоро стану миссис Джордж Миддлтон.

– Да, разумеется, – говорит Анна Клэр. – Интересно, ему дадут отпуск, чтобы съездить домой? Его игра на свадьбе очень порадует наши сердца, особенно сердце твоего отца.

– Надеюсь, Джордж ему понравится, – говорит Шарлотта, – и они с Джорджем встретятся с глазу на глаз.

– С глазу на глаз, – замечает Анна, – странный выбор выражения, моя дорогая, разве ты не помнишь, что в глазах Питера, при всей их голубизне, всегда отражается какое-нибудь другое место, куда за ним невозможно последовать?

Шарлотта на минуту задумывается, вспоминая, как брат, чьей красоте она обычно болезненно завидовала, стоит у окна, голова его залита солнцем, и он говорит ей, что уезжает в Ирландию, а позднее, вернувшись, сообщает, что его время в Ирландии закончилось и теперь он едет в Данию, где будет играть в оркестре Его Величества.

Сперва она обрадовалась, но потом, обнаружив, что ей его не хватает, огорчилась. Потом, после встречи с Джорджем Миддлтоном, отсутствие Питера стало ей безразлично, и теперь она надеется лишь на то, что Питер приедет домой в торжественный для нее день.

– Да, – говорит она матери, – конечно, помню. Но это только взгляд. И это вовсе не значит, что он не мог бы сыграть с Джорджем в шары на лужайке Кукэма, разве нет?

Под заголовком «Список Приданого»Анна Клэр уже написала:

12 пар шелковых чулок

12 пар нитяных чулок

5 простых льняных нижних юбок

2 простые жакетки для утра

Она поднимает голову и говорит:

– Шары в Кукэме? Ах, нет, Шарлотта. Конечно, нет.

Из дневника Графини ОʼФингал

«La Dolorosa»

В тот день, когда Питер Клэр приехал в наш дом, в вересковой пустоши я услышала жаворонков и поняла, что вернулась весна.

Следуя совету отца, я послала за музыкантом, но музыкант мне представлялся непременно пожилым человеком с медлительной походкой и в черном камзоле. Когда я увидела стоявшего в холле Питера Клэра, у меня перехватило дыхание.

Казалось, он принадлежит иному миру, миру вне времени, где все живые существа обрели наконец совершенство. В определенные моменты жизни мне доводилось мельком видеть других обитателей этого дивного места: гнедая лошадь на лугу в нескольких милях от Болоньи; ребенок в лохмотьях смотрит на меня из-за прилавка на рынке во Флоренции; молодая женщина, сидя у фонтана, расчесывает волосы. И я всегда знала, что их пребывание среди нас, здесь, на земле, будет кратким, что Бог протянет вниз длань Свою и снова заберет их к Себе прежде, чем они состарятся, познают зло или увидят, насколько страдание может изменить живой человеческий облик.

Когда Питер Клэр отдохнул после путешествия из Англии, я изложила ему все подробности нашей трагедии.

– Верьте мне, мистер Клэр, – сказала я, – когда я говорю, что мой муж некогда был хорошим и достойным человеком. Сейчас он покажется вам жестоким и буйным, как душевнобольной… И тем не менее я не могу поверить, что навсегда он утратил самое главное. Он вновь обретет себя, если только вы будете терпеливы и поможете ему своими музыкальными знаниями и мастерством, каковым, как мне говорили, обладаете.