Текст книги "Передел мира (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 35
Единый круг

Молотов вернулся к столу, сел, куда сидел, и приготовился слушать. Он не спросил, зачем оставлен: он вообще редко спрашивал, знал, что хозяин скажет сам, когда сочтёт нужным, а торопить хозяина было и бесполезно, и неумно. Сел и стал ждать, ровный, непроницаемый, как всегда.

Сталин между тем поднялся, прошёлся по кабинету, разминая ноги, затёкшие от долгого сидения, налил себе и Молотову ещё чаю – сам, не зовя никого, – и, вернувшись, сел не сразу, постоял ещё у стола, глядя на карту, что висела на стене. Карта была новая, послевоенная, и на ней много было закрашено по-новому, не так, как до войны.

– Жукову это знать пока незачем, – сказал он наконец, кивнув на дверь, за которой скрылся маршал. – Он солдат. Ему дай врага да фронт – он тебе всё сделает. А это дело не солдатское. Это твоё, Вячеслав. По твоей части.

– Слушаю, – сказал Молотов.

Сталин сел, отхлебнул чаю, помолчал, собираясь с мыслью.

– Вот смотри, – начал он. – Кончилась война. Мы победили, взяли много. Германия под нами вся, целиком. Польша с нами. Чехи, венгры тоже в нашем кругу. Половина Европы, считай, легла под руку. Хорошо. А дальше что? Вот я спрашиваю: дальше что? Взять-то взяли. А как удержать?

– Удержать труднее, чем взять, – согласился Молотов. – Это давно известно.

– Труднее. И вот я думаю: как держали до сих пор всякие завоеватели то, что нахватали? Силой. Штыком. Посадил гарнизон, поставил наместника, и держи, пока штык остёр. А чуть ослаб, и всё рассыпалось, разбежалось, как только силу почуяли слабину. Так держались все империи, и все в свой срок развалились, потому что на одном штыке долго не простоишь. Штык, он ведь ржавеет.

– Ржавеет, – кивнул Молотов, ещё не понимая, к чему клонит хозяин, но чувствуя, что к чему-то важному.

– А я не хочу на штыке, – сказал Сталин. – Штык оставим, куда без него, но не на нём одном. Я хочу связать их с нами так, чтоб им самим было выгодно с нами быть. Чтоб не мы их держали, а они сами держались, потому что врозь им хуже, а вместе лучше. Чтоб отойти от нас им было не с руки, и не оттого, что штык в спину, а оттого, что без нас они пропадут, обеднеют, останутся одни против всего света. Вот это прочно. Штык ржавеет, а выгода не ржавеет.

Молотов слушал внимательно, чуть подавшись вперёд. Он начинал видеть, куда идёт мысль хозяина, и мысль эта ему нравилась своей основательностью.

– Как же их связать? – спросил он.

– А двумя вожжами разом, – сказал Сталин, и поднял два пальца. – Первая вожжа – это хозяйство, экономика. Связать их с нами торговлей, поставками, общим делом так, чтоб мы им были нужны до зарезу, а они нам – полезны, чтоб заводы их работали на наш рынок, а без нашего сырья вставали, чтоб всё переплелось и не разорвать, да только узел этот держали бы мы. Чтоб чех знал: без нашего угля и хлеба ему худо. А мы знали: без чешских станков нам труднее. Повязать хозяйством, чтоб врозь всем стало невыгодно.

– Разумно, – сказал Молотов. – Экономически привязать надёжнее, чем гарнизон держать.

– То-то. И тут, Вячеслав, есть ещё один прок, о котором сразу и не подумаешь. – Сталин отставил стакан. – Мы им дадим то, чего им поодиночке не поднять. Большой рынок. Один чех, один венгр – это что такое? Мала страна, мал рынок, крутись как хочешь. А в нашем кругу у него разом полмира покупателей, рынок огромный. Ему это прибыльно, страсть как прибыльно: вырваться из своей тесноты на большой простор. И заводы можно строить такие, каких в одной маленькой стране не окупишь, зато на весь круг окупишь. Один делает станки на всех, другой ткани, третий уголь. Разделили труд, и каждому лучше, чем в одиночку тянуть всё сразу. Вот это их к нам и привяжет крепче любого штыка: не страх, а прибыль, не принуждение, а расчёт. От прибыли своей волей не уходят никогда.

– Верно, – согласился Молотов, подумав. – От прибыли не уходят. Только тут, Иосиф, обратная сторона есть. Раз мы им даём рынок и выгоду, значит, и платить придётся. Не даром же они к нам пойдут. Кому кредит, кому цену получше, кому завод построй. А у нас у самих не густо, самим бы подняться. Не выйдет ли, что мы их кормить будем, а они станут сидеть на нашей шее да ещё и нос воротить?

– Может и выйти, – сказал Сталин серьёзно, потому что возражение было по делу. – Если задаром давать, сядут на шею, это верно, человек так устроен: даровое не ценит. Оттого давать надо не задаром, а в обмен. Дал кредит, но с условием; дал завод, но за долю, за поставки, за то, что он потом на нас работает. Чтоб не милостыня была, а сделка, где обоим выгодно. Тонкая это работа, Вячеслав, не всякому по плечу. Тут надо и дать, чтоб привязать, и не переплатить, чтоб самим не разориться. Впритирку. Оттого я тебе и поручаю, а не кому попроще.

Молотов молча кивнул: это он понимал, это была его стихия – считать, где дать, а где придержать.

– Так вот, это была первая вожжа. А вторая – оборона, военный союз. Чтоб они были под нашим щитом, а мы им были щитом. Нападёт кто на одного, так все за него, и мы во главе. И вот тут хитрость, Вячеслав, слушай внимательно, тут вся соль. – Сталин наклонился к нему. – Эти две вожжи нельзя разделять. Нельзя, чтоб отдельно был союз хозяйственный, а отдельно военный. Надо, чтоб это было одно. Единое. Кто с нами в хозяйстве, тот и под щитом, а кто под щитом, тот и в хозяйстве. Одно с другим повязано намертво, не выдернешь. Хочешь нашей защиты, вставай в наш рынок. Хочешь нашего хлеба и угля, вставай под наши знамёна. Одно без другого не дают. Вот тогда это будет не два договора, которые можно порознь разорвать, а один узел, единый круг, из которого не выскочишь, не потеряв всего разом.

Молотов молчал, обдумывая. Он видел уже всю красоту и прочность этого замысла – как всё в нём подпирало одно другое, как экономика держала оборону, а оборона экономику, и как трудно было бы союзнику вырваться, не потеряв сразу и щит, и хлеб. Он это оценил. Но, по обыкновению, не заторопился хвалить, принялся искать слабое место, потому что в том и состояла его служба – искать слабые места, покуда их не нашли другие.

– А если, Иосиф, – сказал он медленно, – найдётся такой, что захочет к другим? На Запад поглядит: там ведь, за океаном, тоже не с пустыми руками ходят, тоже позовут, тоже посулят. Что тогда? Выгодой одной удержим ли? Выгода, она ведь как ветер: сегодня у нас больше сулят, завтра у них.

– Оттого и связываю двумя вожжами, а не одной, – ответил Сталин. – Кто в нашем кругу связан и хозяйством, и обороной, у кого всё переплетено, тому к Западу не переметнуться, даже если захочет. Не потому что не пустим, а потому что не с чем идти: заводы под наш рынок заточены, армия с нашей связана, всё хозяйство в нашу сторону развёрнуто. Развернуть обратно – это всё ломать, всё заново, годы разрухи. Кто ж на это пойдёт? Разве безумец. А безумцев в правители редко выбирают. Вот тебе и удержание: не забором, а тем, что уйти дороже, чем остаться. Дороже уйти, чем остаться, Вячеслав, – вот вся хитрость. Сделай так, чтоб им расходиться было накладно, – и не разойдутся, сами не захотят.

– Дороже уйти, чем остаться, – повторил Молотов, будто взвешивая эти слова на ладони, и, видно, нашёл их увесистыми. – Да. В этом что-то есть. – Он помолчал, потом заговорил уже о деле в целом, разом обо всём замысле: – Мысль, Иосиф, сильная. Крепкая. Но большая. Очень большая. Разом такое не подымешь. Стран много, у каждой своё, у каждой торг, обиды, своя выгода. Пока со всеми сговоришься, пока всё увяжешь, не год пройдёт и не два. А где-то и не сговоришься вовсе, упрутся. Замахнуться на всё сразу, так можно и надорваться, и осрамиться, если не выйдет.

– Верно говоришь, – кивнул Сталин, и Молотов увидел, что хозяин доволен возражением, будто ждал его. – На всё сразу нельзя. Оттого и не будем на всё сразу. Начнём с малого. С костяка. Возьмём не всех, а нескольких, самых надёжных, самых близких. Нас. Германию, она вся наша, с ней проще всего. Поляков. Чехов. Венгров. Пятерых для начала. Малый круг, тесный, проверенный. На нём и обкатаем всю механику: как вязать хозяйство, как строить оборону, как увязывать одно с другим, где что жмёт, где что рвётся. Отладим на пятерых, набьём руку, увидим свои промахи и поправим. А как отладим, как заработает гладко, тогда и станем расширять. Тогда и других примем, по одному, уже в готовое, отлаженное. Не строить разом дом на всю ораву, а сложить сперва крепкую комнату, обжить, а после пристраивать. Понимаешь мысль?

– Понимаю, – сказал Молотов, и в голосе его было одобрение, редкое у него, скупое. – Это верно. На малом обкатать, потом расширять. Так и надёжнее, и умнее. Не осрамимся, если что не заладится: на пятерых оно и поправимо, а на всех бы вышел позор на весь свет.

– Вот именно. Пусть будет пятеро. Сложим из них круг, тесный, крепкий, повязанный и хлебом, и штыком, и поглядим, как оно держится. Держится хорошо, тогда и расширим. А это, Вячеслав, уже твоя забота. Твоя и твоего наркомата. Продумать всё до тонкости: какие договоры, на каких условиях, что кому дать, что с кого взять, как увязать хозяйственное с военным в один узел. Садись и думай. И людей толковых подбери, кто в этом смыслит. Через месяц принеси мне первые намётки, не готовое, а хоть костяк, хоть скелет, лишь бы было от чего плясать.

– Сделаю, – сказал Молотов. – Продумаю и принесу.

– И вот ещё что. – Сталин поднял палец. – Где подписывать станем, когда до того дойдёт? В Москве. Не в Варшаве, не в Праге, не где-нибудь. В Москве. Пусть съезжаются сюда, к нам. Чтоб сразу было ясно всем и каждому, кто в этом круге старший, кто собирает, вокруг кого всё вертится. Это не мелочь, Вячеслав. Это тоже часть дела. Кто у себя дома принимает, тот и хозяин. Пусть едут в Москву.

– В Москве так в Москве, – согласился Молотов. – Это правильно. Дома и стены помогают, и всем видно, кто зовёт, а кто приезжает.

Помолчали. Сталин отхлебнул остывшего уже чаю, поглядел опять на карту, на новые границы, на закрашенную по-новому Европу.

– Понимаешь, Вячеслав, – сказал он тише, задумчивее, – я ведь чего хочу. Я хочу, чтоб это стояло крепко. Прочно. Не на моём веку только, а после. Империи, что на страхе да на штыке держатся, те с хозяином и умирают, развеиваются, как дым. А я хочу, чтоб держалось на другом. На выгоде, на общем деле, на том, что всем в кругу прибыльнее держаться вместе, чем разбегаться. Выгода не предаст, выгода вернее страха. Такое не с хозяином умирает. Такое само себя держит. Вот к чему я веду. Не гарнизоны ставить, а связать так, чтоб сами не расходились.

Молотов поглядел на него внимательно – он редко так глядел, – и что-то понял в этом взгляде хозяина, чего тот не договаривал. Но вслух этого касаться не стал. Не при нём заведён был этот запрет, не ему и нарушать.

– Сделаем крепко, Иосиф, – сказал он только. – Как задумал, так и сделаем.

– Знаю, что сделаешь. – Сталин поднялся, давая понять, что разговор окончен. – Оттого тебе и говорю, а не другому. Иди, Вячеслав. Поздно. Думай. Через месяц жду.

Молотов встал, застегнулся, кивнул на прощание – коротко, по-своему, без лишних слов, как всё, что он делал, – и вышел.

А Сталин ещё постоял у карты. Он глядел на закрашенную по-новому Европу и видел не то, что было на ней сейчас, а то, что задумал: незримые нити, которыми предстояло сшить эти разноцветные куски в одно полотно. Хлебные нити и стальные, торговые и военные, и всё это переплести, стянуть так, чтоб не расползлось, не разлезлось по швам, когда его самого не станет и некому будет держать. Карта молчала, разноцветная, разрозненная. А в голове его уже вставал тот единый круг, которого пока не было, и оттого разрозненность её не тяготила, а звала за работу.

Глава 36
Наметки

Через месяц, как условились, Молотов принёс проработку. Принёс не наспех, не для галочки – папку добрую, толстую, в которой было видно, что сидели над ней всерьёз, не одну ночь, и не он один, а с людьми, которых он для того подобрал. Молотов вообще, если брался, делал основательно, до последней мелочи, и Сталин это в нём ценил: другой нахватает верхов, наговорит красиво, а копни – пусто; Молотов же приносил не слова, а дело.

Разложились в кабинете, за большим столом. Молотов достал бумаги, разгладил, надел очки.

– Слушаю, Вячеслав, – сказал Сталин, придвигаясь. – Показывай, что надумали.

– Надумали вот что, товарищ Сталин, – начал Молотов, и голос его был ровный, деловой, без всякой торжественности, как и подобает, когда докладывают дело. – Пойду по порядку, как вы велели: сперва хозяйство, потом оборона, потом как одно с другим увязать. И под конец про то, кто в круге старший и как это обставить.

– Давай.

– Хозяйство. – Молотов положил ладонь на первый лист. – Главная мысль такая: замкнуть пятерых в единый рынок, свой, отдельный от западного. Пошлины меж собой убрать вовсе, чтоб товар ходил внутри круга свободно, как по одной стране. А наружу, к чужим, пошлины оставить, да высокие, чтоб торговать вовне было невыгодно, а внутри выгодно. Тем самым мы их торговлю развернём на себя: им же станет прибыльнее продавать своим, чем чужим. Само повернётся, без нажима.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Дальше.

– Дальше специализация. И вот тут, товарищ Сталин, главное различие, на нём всё и стоит. Им, союзникам, мы роли распишем узкие, каждому свою, чтоб ни один в одиночку не прожил. Немцам отдать машины, станки тяжёлые, химию: у них школа, у них руки. Чехам станки полегче, оружие, точную механику: тоже умеют, старая промышленность. Полякам уголь и сталь: у них Силезия. Венграм хлеб, скот, да ещё бокситы, глинозём. Каждому по одной-двум статьям, не шире, чтоб сидел на своём куске и без круга был гол. А вот себе, товарищ Сталин, мы никакой роли не расписываем. Мы не в этом ряду.

– Продолжай, – сказал Сталин, глянув на него с интересом.

– А себе мы, товарищ Сталин, ничего не расписываем оттого, что мы над рядом, а не в ряду. У нас всё, что делает нас им незаменимыми: тяжёлая промышленность полного круга, оборона, атом, сырьевая база (нефть, лес, руда), которой у них нет и взять негде, кроме как у нас. Мы им и рынок, мы им и щит, мы им и то сырьё, без которого их заводы встанут. Они друг без друга не проживут, это так, но пуще того – никто из них не проживёт без нас. Мы всем нужны, а нам поодиночке – никто из них не указ. Специализацию мы им раздаём, а сами держим то, что раздавать нельзя, чем поступиться нельзя. Вот тогда мы в круге не пятый среди равных, а тот, вокруг кого круг и вертится.

– Правильно, – сказал Сталин, и лицо его выразило полное одобрение. – Вот это правильно, Вячеслав. А то ишь: расписать всем поровну, и себе делянку. Нет. Им делянки, нам вся земля. Им ремёсла, а нам то, без чего их ремёсла ничего не стоят. Хозяин не встаёт с батраками в один ряд жать, хозяин им поля нарезает, а сам держит и землю, и воду, и семена. Продолжай.

– Расписать союзникам так, чтоб один другому не мешал, не дублировал, а дополнял, – продолжал Молотов. – Немцу нужен наш металл и польский уголь, поляку немецкие машины, чеху наш рынок и наше сырьё, венгру всё сразу. Повязаны меж собой, а поверх всех – мы, у кого то, без чего они все никуда. Врозь им не встать, а против нас – и подавно.

– Это верно, – сказал Сталин с удовольствием, потому что видел, что мысль его понята и развита правильно. – Чтоб не просто торговали, а чтоб жить друг без друга не могли. Дальше.

– Расчёт между собой. – Молотов перевернул лист. – Золотом гонять туда-сюда глупо, золота на всех не напасёшься, да и незачем. Заведём меж собой зачёт: чех нам столько-то станков, мы ему столько-то нефти, свели баланс, а доплата по мелочи. Все расчёты идут через Москву, через наш банк. И вот тут, товарищ Сталин, тонкость: раз все расчёты через нас, значит, все нити в наших руках. Кто сколько кому должен, у кого затор, кого подтянуть, кого прижать, всё видно, всё у нас. Это уже не просто торговля, это узда. Мягкая, незаметная, а узда.

Сталин усмехнулся в усы. Это ему понравилось особенно – не грубый обруч, а вот такая, через расчёт, через банк, через то, что все нити сходятся в Москву.

– Голова, – сказал он одобрительно. – Дальше давай, про оборону.

– Оборона. – Молотов взял следующий лист. – Тут проще, тут жёстче. Договор о взаимной защите: нападут на одного, все встают, и мы во главе. Армии у каждого свои, распускать не станем, ни к чему, но под общее согласование, под единый план, а план – наш. Штабы связать, вооружение унифицировать, чтоб патрон подходил, чтоб снаряд подходил, чтоб их армии, по сути, были продолжением нашей. И базы. Наши базы на их земле: где нам нужно, там и ставим. Это не обсуждается, это условие. Хочешь под наш щит, терпи наши гарнизоны. Без этого щита нет.

– Правильно, – сказал Сталин. – Щит наш, значит, и меч в наших руках. Дальше как увязать одно с другим.

– А это, товарищ Сталин, самое главное, тут вы верно указали. – Молотов подобрался, потому что подошёл к сердцевине. – Увязать так, чтоб не разнять. Один договор, а не два. Кто входит, входит во всё разом: и в рынок, и в оборону. Нельзя взять хозяйство, а от базы отказаться. Нельзя торговать со своими, а армию держать наособицу. Всё вместе, одним пакетом. И выход, если кому вздумается, тоже только целиком: уходишь и теряешь и рынок, и щит, и расчёт, всё сразу, остаёшься гол и одинок против целого света. Мы это в самый договор впишем, чёрным по белому: членство неделимо. Чтоб никто и мысли не держал повыдёргивать, что повыгоднее, а от тягот увильнуть.

– Вот, – сказал Сталин, и в голосе была та удовлетворённость, с какой мастер глядит на ладно пригнанную работу. – Вот это и есть узел. Одно держит другое. Молодец, Вячеслав. Понял правильно. – Он помолчал, подумал. – А скажи-ка. Равными их делаем или как? Как это на бумаге обставим, кто у нас старший?

Молотов чуть заметно улыбнулся – он ждал этого вопроса и приготовил ответ.

– А тут, товарищ Сталин, я предлагаю хитро. На бумаге пусть равные. Совет из пяти, у каждого голос, все подписываются как равноправные, суверенные, братские, ну и прочие хорошие слова, которых не жалко. Пусть тешатся равенством, оно ничего не стоит, а самолюбие им гладит, обиды снимает. Никому не обидно, все вроде при чести.

– А на деле?

– А на деле ведём мы. И ведём просто. Первое: председатель в совете наш, постоянно, не по очереди. Второе: главный вклад наш: сырьё, оборона, рынок держим мы, а кто платит, тот и заказывает. Третье, и это главное, – всё стратегическое под нами накрепко. Внешняя политика: согласуй с Москвой, а шаг к Западу без нас есть измена договору. Оборона: наш план, наши базы. Что кому производить для общего рынка, решаем мы, чтоб не разбегались, чтоб зависели. Вот это держим железно. А остальное, их внутреннее хозяйство, порядки, кого они там у себя как называют, пусть сами. Нам в их мелочи лезть незачем, только силы тратить да злобу наживать. Мелочь им, главное нам. Они и будут при своём равенстве довольны, и никуда при этом не денутся.

Сталин слушал, и лицо его выражало то редкое полное довольство, которое на нём появлялось нечасто.

– Правильно, – сказал он. – Совершенно правильно, Вячеслав. В самую точку. Равенство им на вывеску не жалко, вывеска дёшева. А что вертит, то у нас. Пусть будут равные, лишь бы слушались. – Он побарабанил пальцами по столу. – И ещё вот что скажу, добавь себе в мысли. Равенство это на бумаге даже полезно. Оно нам развяжет руки против Запада. Запад будет кричать, что мы их поработили, гарнизонами обсадили, под себя подмяли, а мы им бумагу: вот, глядите, равноправный братский союз, все добровольно, все довольны, все подписи стоят. И крыть им нечем. Форма приличная, а содержание наше. Это, Вячеслав, тоже оружие, не хуже дивизии.

– Я так и думал, товарищ Сталин, – сказал Молотов. – Форма пусть будет самая пристойная. Пристойная форма дорого стоит, а нам почти ничего.

– Именно. – Сталин поднялся, прошёлся. – Ну а как их звать станем? Кто первый пойдёт, кто заупрямится?

– С немцами проще всего, – сказал Молотов. – Германия под нами вся, там и спрашивать некого, как решим, так и будет, они не в том положении, чтоб торговаться. Считай, они уже в круге, только оформить. Поляки тоже пойдут, деваться им некуда, зажаты меж нами и немцами, одни в поле не воины, им наш щит нужен как воздух. Чехи посмышлёнее, эти станут выгоду считать, но как посчитают, так и увидят, что им в круге прибыльнее, чем без круга, промышленность у них хорошая, а рынка своего мало, наш рынок им золотое дно. Сговоримся. Венгры… – Молотов чуть помедлил. – С венграми, может, придётся повозиться. Народ гордый, недавно ещё против нас воевали, обиды свежие. Но и их приберём. Кнута покажем, пряника дадим, и куда денутся. Все пятеро будут наши, товарищ Сталин. Не разом, так по очереди, но будут.

– Хорошо. – Сталин остановился у стола, поглядел на разложенные бумаги, на всю эту ладную, продуманную работу. – Хорошо поработал, Вячеслав. Дельно. Вот это и есть то, что нужно. Теперь так. Бери это всё, доводи до чистого, до настоящих договорных бумаг, чтоб можно было подписывать. И начинай тихо прощупывать, поодиночке, каждого. Не в лоб, не оптом, а с каждым порознь переговори, пойми, кто чего хочет, кто на что пойдёт, где у кого слабина. А как прощупаешь всех – сведём их в Москву, всех разом, и подпишем. В Москве, я не забыл. Пусть едут к нам.

– Сделаю, товарищ Сталин. Начну с немцев, они у нас в руках, на них и обкатаем, как оно пойдёт.

– С немцев так с немцев. Действуй. И докладывай, как продвигается.

Молотов собрал бумаги, сложил в папку, аккуратно, лист к листу, как всё, что он делал. Поднялся.

– К осени, думаю, сведём, товарищ Сталин, – сказал он. – Если ничего не помешает.

– Не помешает, – сказал Сталин. – А помешает что – уберём то, что мешает. Иди, Вячеслав. Дело хорошее затеяли. Большое дело.