Текст книги "Передел мира (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 32
Дом для человека

Пятого января, отгуляв праздники, Сталин собрал совещание по строительству. Собрал немного, по-деловому: Кузьмина, что ведал у него всей стройкой, инженера по строительным материалам, архитектора да молодого проектировщика. Не большое заседание с речами, а рабочий разговор тех, кто в деле, кому решать. Сталин такие любил больше, чем многолюдные: на многолюдных говорят для протокола, а тут, вчетвером-впятером, говорят по существу.

Расселись. Сталин, по обыкновению, не сел за стол сразу, а прошёлся с трубкой вдоль окон, за которыми лежала январская, снежная, морозная Москва, помолчал, собираясь с мыслью, и начал.

– Товарищи, – сказал он. – У нас беда, о которой все знают, а вслух говорить не любят, – жильё. Война разорила полстраны. Города лежат в развалинах. Люди, миллионы людей, живут где придётся: в землянках, в подвалах, в бараках, по две-три семьи в комнате, в теплушках, которые так и стоят на путях с эвакуации. Солдат вернулся с фронта победителем, а дома его ждёт угол за занавеской в чужой избе. Это, товарищи, никуда не годится. За это мы воевали? Чтоб победитель ютился в землянке?

Он остановился, оглядел собравшихся.

– Значит, надо строить. Много. Быстро. Так много и так быстро, как мы ещё не строили. И вот тут я хочу вас послушать. Товарищ Кузьмин, доложите, как обстоит. Только честно, без победных реляций. Мне правда нужна, а не бодрость.

Кузьмин, Пётр Ильич, немолодой, грузный, с усталым лицом человека, который давно не высыпается, поднялся и стал докладывать. И доклад был невесёлый.

– Строим, товарищ Сталин, сколько можем, – начал он. – Но упираемся во всё сразу. Первое и главное: материалы. Цемента не хватает вопиюще. Дают вполовину против того, что нужно, а нужно ещё больше, чем просят, потому что просят уже урезанное. Довоенного уровня по цементу ещё не достигли, заводы кто разрушен, кто изношен вконец. Кирпич – та же беда: заводов мало, те, что есть, старые, маломощные, лепят почти кустарно. Леса не хватает, стекла не хватает, кровельного железа не хватает. Рабочих рук, и тех не хватает, мужиков война выбила. А строить надо, и мы строим, но строим медленно, дорого и мало. Вот вся правда, товарищ Сталин, как просили.

– А металл? – спросил Сталин. – С металлом как?

Кузьмин чуть замялся.

– С металлом, товарищ Сталин, оно… двояко. Строительного металла, арматуры, балок, не хватает, как и всего. А вообще-то металл в стране есть, чего греха таить, – только он не наш, не строительный, а оборонный. На заводах, что войну кормили. Броня, стволы, снаряды: вот куда сталь шла и идёт. Наши фонды против оборонных – как слёзы против моря.

– Спасибо за правду. – Сталин кивнул. – Теперь я скажу, что думаю. А вы поправьте, если совру, вы дело знаете лучше меня.

Он снова прошёлся вдоль окон.

– Мы строим, как строили сто лет назад, – сказал он. – Кирпич к кирпичу, вручную, каменщик кладёт стеночку по ниточке. Дом растёт медленно, как дерево. На один дом уходят месяцы. При таком способе мы этот жилищный голод будем расшивать двадцать лет, а у нас нет двадцати лет, у нас люди в землянках сейчас, этой зимой. Значит, старый способ нас не спасёт. Сколько его ни улучшай, а быстрее каменщик класть не станет, руки у него не казённые.

– Так а как же иначе, товарищ Сталин? – осторожно спросил Кузьмин. – Дом – он кирпичный или бревенчатый, третьего не дано. Или камень, или дерево.

– А вот тут, товарищ Кузьмин, я с вами поспорю, – сказал Сталин, и в глазах его мелькнуло то, что мелькало всегда, когда он подводил собеседника к тому, чего тот ещё не видел. – Третье дано. Скажите, а нельзя ли дом не класть на месте по кирпичику, а собирать? Как машину на заводе. Отлить на заводе большие части, стену целиком, готовую стену, с окном уже, с дверью, привезти на место и собрать, свинтить, как из деталей. Не класть, а собирать. Быстро.

За столом помолчали. Инженер по материалам, до того сидевший тихо, вскинул голову.

– Панели, – сказал он негромко, будто про себя.

– Что вы сказали? – обернулся к нему Сталин.

– Панели, товарищ Сталин, – повторил инженер, уже громче, оживившись. – То, что вы описываете, и есть панельное строительство. Крупноблочное, крупнопанельное. Об этом ведь думали ещё до войны, в Академии архитектуры разработки велись, у Кузнецова, да война всё оборвала. А годом раньше, в сорок пятом, на Урале, в Берёзовском, собрали же первый такой дом, опытный, из готовых панелей. Собрали! Стоит! Идея-то не новая, товарищ Сталин, идея живая, только ей ходу не давали, руки не доходили.

– Вот, – Сталин поднял палец, довольный. – Вот видите: я Америку не открыл, я в открытую дверь ломлюсь. Наши же люди это придумали, до меня. Так отчего не дали ходу?

– Оттого, что дело новое, неотработанное, – сказал инженер. – Нет ни заводов, чтоб эти панели лить, ни оборудования, а технологии и подавно толком нет: как их армировать, как формовать, чтоб прочные были и тёплые, – всё это надо создавать с нуля. А проще было по старинке, кирпич клали, кирпич, он привычный.

– Да как же вы их греть-то будете, панели эти? – не выдержал, вмешался Кузьмин, и в голосе его была стариковская недоверчивость человека, всю жизнь строившего из кирпича. – Стена бетонная, она же холодная, зимой промёрзнет насквозь, жди беды. Кирпич – он дышит, он тепло держит. А бетонная коробка – холодильник, а не жильё.

– А слоями, Пётр Ильич, – живо возразил инженер, повернувшись к нему. – Не сплошной бетон, а слоями: бетон, внутри утеплитель, как пирог, – снаружи прочно, а внутри тепло. Это уже придумано, немцы так делали, да и наши пробовали. Отработать надо, верно, но дело решаемое.

– Отработать, – проворчал Кузьмин. – Это всё отработать. А пока отработаешь, люди мёрзнуть будут в твоих пирогах.

– Так на то и опытный дом сперва, чтоб не на людях пробовать, а на опытном отработать всё до тонкости, – не сдавался инженер. – А как отработаем, тогда и в серию.

– Вот это верно, – вставил проектировщик. – Первый дом опытный, на нём и учиться. Зато потом, как пойдёт поток, дом будет расти не годами, товарищ Кузьмин, а неделями. Коробку поставим за считанные недели, а не за год, как сейчас. Вы представьте: панели привезли – и собирают, как из кубиков. Кран поставил стену, кран поставил другую, положил перекрытие, и этаж готов. Отделка, коммуникации – они, конечно, ещё времени возьмут, но сама стройка, коробка, – быстрее в разы.

– Неделями, – недоверчиво повторил Кузьмин, но видно было, что за этим словом ему уже что-то мелькнуло, какая-то заманчивая картина, в которую он и хотел бы, и боялся поверить, обжёгшись на своём веку на многих посулах.

Сталин слушал этот спор с удовольствием, не встревая. Пусть спорят, думал он. В споре и родится дело. Скептик Кузьмин нужен не меньше, чем горячий инженер: один рвётся вперёд, другой придерживает, проверяет на прочность, и на этом-то, на трении рвущегося и придерживающего, и выйдет толк, а не на голом восторге. Он дал им поспорить вволю и, когда выговорились, поднял руку.

– Слыхали, товарищ Кузьмин? – сказал Сталин. – Неделями, а не годами. Пирог, а не холодильник. Отработать, конечно, придётся, инженер прав. Но проще по старинке, а надо не проще, а быстрее. Значит, будем создавать. И заводы, и оборудование, и технологию. Раз наши люди дом такой уже собрали – значит, можно. От опытного одного дома до тысячи домов дорога, конечно, длинная, но дорога известная, надо только пойти по ней, а не топтаться.

Он сел наконец за стол, положил трубку, придвинулся.

– Давайте по порядку. Первое: материалы, без них никуда. Товарищ Кузьмин, готовьте программу: новые цементные заводы, крупные, современные, и не два-три, а сколько нужно, чтоб закрыть нужду с запасом. То же и по кирпичу: не латать старые заводики, а строить новые, большие, механизированные, чтоб кирпич шёл потоком, а не поштучно. Это основа, с этого начнём. Цемент – хлеб стройки, без хлеба никакой стройки не будет.

– Программа большая выйдет, товарищ Сталин, – сказал Кузьмин, и в голосе его была всегдашняя стариковская опаска. – Заводы – это ж самим сперва построить. А чтоб построить, нужен металл, нужен цемент, нужны станки, люди. То самое, чего нет. Замкнутый круг выходит: чтоб делать цемент, нужен цемент на завод. Чтоб дать металл, нужен металл на стан. А неоткуда. Мы который год по донышку скребём.

– По донышку. – Сталин покачал головой. – Вот тут, товарищ Кузьмин, вы неправы. Не по донышку. Вы сами минуту назад сказали: металл в стране есть. Есть! Только он оборонный. Так?

– Так, – осторожно согласился Кузьмин.

– А теперь подумайте вот о чём. – Сталин прошёлся вдоль окон, и в голосе его прибавилось силы. – Четыре года вся страна работала на войну. Всё для фронта. Заводы день и ночь гнали танки, пушки, снаряды. Металлургия разогнана так, как никогда в мирное время не бывало: гнали броневую сталь эшелонами, потому что надо было, потому что война. И вот война кончилась. А заводы стоят. Мощности остались. Люди остались, умелые, привыкшие давать план любой ценой. Танков нам столько больше не нужно, снарядов столько не нужно. Спрашивается: куда всю эту силу? Куда эту разогнанную махину?

За столом молчали, начиная понимать, к чему он клонит.

– А туда, – сказал Сталин, – на дома, вот куда. Завод, что делал танки, пусть делает панели. Сталь, что шла на броню, пусть идёт на арматуру, в стены домов. Стан, что катал бронелист, переставить, пусть катает балки да прутья строительные. Инженеры, что считали танк, пусть считают дом. Мы не с нуля создаём, товарищ Кузьмин, на голом месте. У нас есть целая военная промышленность, гигантская, разогнанная, – надо её только повернуть. С войны на мир. С танка на дом. Перековать мечи на орала, как в писании сказано, – а у нас этих мечей за войну накопилось, что на десять орал хватит.

Инженер по материалам оживился, подхватил:

– Это верно, товарищ Сталин! Тот же танковый завод: там прессы, там термичка, там краны мостовые, оснастка любая. Переоборудовать под железобетон – да там половина уже готова, только перенастроить. И металлурги дадут строительную сталь, если им план на неё спустить вместо брони. Дело не в том, что нет, а в том, что всё расписано на оборону. Перепишешь план – будет и металл, и мощности.

– Вот, – сказал Сталин. – Вот именно: не найти неоткуда, а повернуть то, что есть. Это не деньги искать под подушкой. Это план переверстать. Что вчера работало на войну, сегодня повернуть на жильё.

Кузьмин подумал, поскрёб подбородок. Возразил, но уже не так упёрто:

– Оно бы так, товарищ Сталин. Да только оборонку-то всю не разденешь. Время нынче знаете какое. Мир-то мир, а армию оголять нельзя, за океаном не дремлют. Снимешь всё с обороны на дома – а завтра опять припечёт, и с чем останемся?

– И это верно, – согласился Сталин, и это согласие Кузьмина порадовало: значит, слушают, значит, не с плеча рубят. – Всё не снимем. Оборону оголять не станем, тут вы правы, товарищ Кузьмин, тут голова нужна, а не топор. Оставим армии, сколько ей надобно, чтоб мы спали спокойно. Но ведь не всё же ей надобно, что война требовала! Война требовала всего, без меры. А мир – мир позволяет отмерить. Часть – армии, сколько нужно. А высвобожденное, лишнее против военного, – на дома. И этого высвобожденного будет много. Очень много. Хватит и на заводы стройматериалов, и на комбинаты, и на арматуру. Вот с этого и начнём считать: сколько армии оставить, а сколько повернуть на мир. Это на вас, товарищ Кузьмин: сесть с Госпланом, с военными, и расчесть по-честному, где у оборонки жирок, который можно снять без вреда. Снять – и в стройку.

– Это можно, – сказал Кузьмин, и видно было, что задача, поначалу пугавшая безнадёжностью, теперь обрела очертания, стала выполнимой. – Это, товарищ Сталин, уже разговор. Раз с оборонки перекладывать – тогда и металл будет, и мощности. Тогда осилим.

– Осилим, – кивнул Сталин. – Готовьте программу. Заводы цемента, кирпича – новые, крупные. А металл и мощности под них – с оборонки, с того, что война отпустила. Дальше.

Он повернулся к инженеру.

– Домостроительный завод. Или комбинат, как хотите назовите. Такой, чтоб лил эти самые панели – стены, перекрытия, всё, из чего дом складывается, – лил серийно, потоком, как завод льёт детали. Один такой комбинат – и он снабжает панелями целый район, целый город. Проработайте: что нужно, какое оборудование, где взять или как сделать самим, сколько времени на запуск. Начнём с одного, опытного, отладим – а как пойдёт, поставим такие по всей стране. Возьмётесь?

– Возьмусь, товарищ Сталин, – сказал инженер, и видно было, что загорелся. – Дело живое, интересное дело. Я так это вижу. Ставить комбинат надо не где попало, а у сырья – где рядом и цемент, и щебень, и песок, чтоб не возить за тридевять земель, вагоны не гонять. Внутри – формовочные линии: залил бетон в форму, проложил арматуру, пропарил, чтоб схватился быстрее, и готова панель. Не ждать, пока сама застынет неделями, а пропаркой гнать, за часы, – и тогда всё пойдёт потоком. Кран снял панель, на склад, оттуда на площадку, там собрали. Один такой комбинат средней руки даёт тысяч сорок квадратных метров жилья в год, а то и больше, если раскрутить.

– Сорок тысяч метров, – прикинул Сталин. – Это, считай, домов на тысячу семей в год с одного комбината.

– С одного, товарищ Сталин. А их по стране можно сотню поставить, а то и две. Вот и считайте.

– Считаю, – сказал Сталин, довольный. – Мне эта арифметика нравится. Что нужно, чтоб начать?

– Дайте людей. Кто в бетоне понимает, в железобетоне особо. И с Академией архитектуры свяжите, у них наработки довоенные, у Кузнецова, добро не должно пропадать. И ещё: первый комбинат, опытный, я бы ставил не на новом месте, а на базе какого-нибудь завода, что войну отработал. Там и корпуса, и краны, и энергия подведена, и люди рукастые. Переоборудовать выйдет быстрее, чем строить с нуля.

– Слыхали? – Сталин повернулся к Кузьмину. – Опять к тому же пришли. Не строить с нуля, а поворачивать военное. Верно инженер говорит. Подберите ему такой завод, из тех, что высвобождаются. Пусть с него и начнёт.

– Дам и свяжу. Всё дам, что нужно. Дальше – вы, товарищ архитектор, и вы, товарищ проектировщик.

Оба подобрались. Архитектор был постарше, солидный, из тех, что строили величественное, с колоннами, с лепниной; проектировщик – помоложе, худой, горячий, с быстрыми глазами, из инженеров, из тех, кто не украшает, а считает и строит, и Сталин, приглядываясь, отметил его особо.

– Вам, товарищи, задача такая. – Сталин повернулся к тем двоим. – Нужен дом. Не дворец. Дом для человека. Простой, дешёвый, быстрый в сборке, но чтоб в нём было по-человечески жить. И главное, самое главное, товарищи, слушайте: чтоб квартира была отдельная. На одну семью. Не коммуналка, где десять семей на кухню и очередь в уборную, а своя квартира, отдельная, пусть маленькая, пусть скромная, но своя. Чтоб человек пришёл с работы, закрыл за собой свою дверь – и он дома, у себя, а не в общем бараке. Понимаете, о чём я? Вот это – самое важное. Отдельная квартира для семьи. Это, может, главнее всех заводов.

Старший архитектор кашлянул.

– Товарищ Сталин, – сказал он с некоторым сомнением. – Дешёвый, простой дом – это понятно, это можно. Но ведь неказисто выйдет. Без архитектуры, без лица. Коробки. Город из таких коробок – это же некрасиво, бедно. Мы привыкли строить с достоинством, чтоб украшало.

– С достоинством, – повторил Сталин, и помолчал. – Я вам вот что скажу, товарищ. Достоинство – это хорошо. Колонны, лепнина – красиво, спору нет, я и сам люблю красивое. Но давайте по совести: что достойнее – красивый фасад, за которым десять семей в одной квартире грызутся, или скромная коробка, но в ней каждая семья живёт отдельно, по-людски? Что достойнее для человека? По мне, так достоинство человека – это когда у него своя крыша, свой угол, своя дверь. А колонны потом приложатся, когда всех расселим. Сперва – крыша над каждым. Красоту будем наводить на сытый желудок, а не на голодный.

Он повернулся к молодому.

– А вы что молчите? Вы, я вижу, сказать что-то хотите. Говорите, не стесняйтесь, у нас разговор рабочий.

Проектировщик подался вперёд.

– Я согласен с вами, товарищ Сталин, – сказал он быстро. – Совершенно согласен. Красота дома не в колоннах. Дом, в котором удобно и по-человечески живёт семья, – он уже красив, этой правильностью красив. И под панельное строительство как раз надо всё продумать заново: как расположить комнаты, чтоб ни метра зря, чтоб в маленькой квартире было удобно, светло, чтоб кухня, ванная – всё на месте и всё работает. Это целая наука – спроектировать хорошее маленькое жильё. Труднее, чем дворец, честное слово, труднее. Во дворце размахнулся – и лепи. А тут каждый метр надо выверить.

– Вот! – Сталин прихлопнул ладонью по столу, довольный. – Вот это разговор. Труднее дворца – верно! Дворец всякий дурак спроектирует, было бы место да мрамор. А ты спроектируй так, чтоб в тридцати метрах семье было хорошо, – вот это мастерство. Как вас звать?

– Лагутенко, товарищ Сталин. Виталий Павлович.

– Запомню. Вот вам, товарищ Лагутенко, и карты в руки. Вы это дело чувствуете. – Он обвёл взглядом обоих. – Задача вам обоим такая. Подготовьте не один проект, а несколько. Разных. Дом в три этажа, в четыре, в пять – поглядим, что выйдет дешевле и удобнее.

– Дозвольте, товарищ Сталин, – вставил проектировщик. – Насчёт этажности. Я так считаю: пять этажей – вот предел без лифта. Выше – уже лифт нужен, а лифт – дорого, сложно, машинное отделение, шахта, обслуга. А до пяти этажей человек и пешком взойдёт. Значит, самое выгодное это четыре-пять этажей, без лифта. Дёшево и людям терпимо.

– Разумно, – кивнул Сталин. – Без лифта. А планировка?

– А планировку надо вылизать до последнего вершка. – Проектировщик говорил всё увереннее, чувствуя, что слушают. – Коридоров лишних не разводить: коридор это метры впустую, за них плати, а жить в них нельзя. Кухню, ванную, уборную сгруппировать, чтоб трубы шли кучно, в одном месте: это дешевле и проще. Комнаты – проходную поменьше, спальни поотдельнее. Потолки не задирать: высокий потолок красив, да греть его дорого и кирпича на стену больше. Пониже потолок – и теплее, и дешевле, тут каждый вершок надо считать.

Старший архитектор поморщился было – низкие потолки, тесные кухни коробили его вкус, воспитанный на просторе и величии.

– Тесновато выходит, – заметил он. – Клетушки.

– Клетушки, да свои, – не уступил проектировщик. – Лучше своя клетушка, чем хоромы на пять семей. В хоромах-то нынче как раз по пять семей и живут, товарищ архитектор. А тут пусть тесно, да отдельно.

Старший архитектор развёл руками, не то соглашаясь, не то оставаясь при своём.

– Время рассудит, – сказал он с достоинством человека, который спорить не намерен, но и убеждён не до конца. – Может, вы и правы. А может, лет через двадцать проклянут нас за эти коробки, скажут: понастроили клетушек, ни красы, ни радости. Я своё дело знаю, спорить не буду, прикажете – спроектирую и коробку. Но что думаю – сказал.

– И правильно, что сказали, – отозвался Сталин без обиды. – Ваше сомнение тоже к делу. Может, и проклянут. А может, спасибо скажут, что крышу дали, когда крыши не было. Поживём – увидим. Только сперва – крыша, товарищ архитектор. Красота потом.

Сталин помолчал, дал улечься спору и перешёл к делу.

– Вот и делайте, – сказал он обоим. – Разной планировки, разной этажности. Чтоб быстро собирался из панелей, чтоб дёшево обходился, чтоб семье в нём жилось по-людски. Сделайте несколько, принесите, разложим, сравним, выберем лучшее – а лучшее размножим на всю страну. И помните главное: вы проектируете не дом. Вы проектируете, как будут жить миллионы людей. Десятилетиями. Это большая ответственность, товарищи. И большая честь.

Помолчали. За окном мело, синел короткий январский день.

– Понимаю, – сказал Сталин, уже тише, – что замахиваемся на многое. Заводы, комбинаты, новая наука целая. Сил стоит, средств стоит, времени. И не всё выйдет сразу, будут и промахи, и брак поначалу, и дома первые, может, выйдут неказистые, и смеяться над ними будут. Пусть смеются. Первый блин комом, а десятый – хорош. Зато мы кладём начало. Пройдёт срок, товарищи, годы пройдут – и по этому пути пойдёт вся страна, и будут вырастать не дома – целые районы, за год, за два, там, где было чистое поле. Миллионы семей въедут в своё, отдельное. И не вспомнят уже ни землянок, ни бараков, ни занавесок в чужой избе. Забудут, как страшный сон. Вот ради этого мы сегодня и сидим.

Он оглядел их – Кузьмина, инженера, архитектора, проектировщика, – людей, на которых сейчас взваливал ношу.

– Тяжело будет. – Сталин обвёл их взглядом. – Знаю, что тяжело. Но дело того стоит. Нет дела важнее, чем крыша над головой человека. Хлеб да крыша – с этого всё начинается: будет крыша, будет и всё остальное. За работу, товарищи. Программы, проекты, расчёты – жду через месяц. И не бойтесь замахнуться широко. Кто широко замахнулся, тот и далеко достанет.

Расходились уже в сумерках. Сталин задержал проектировщика.

– Товарищ Лагутенко. – Сталин придержал его у двери. – Вы не робейте там, среди солидных. Вы дело видите верно, вернее иных заслуженных. Держитесь своего. За панелями этими – будущее, помяните моё слово. Работайте.

И, оставшись один, подошёл к окну, поглядел на морозный город, на дымы над крышами, на редкие огни, зажигавшиеся в ранних сумерках, – на людей, которые сейчас, вот в эту минуту, возвращались с работы в свои землянки, подвалы, углы за занавеской. И подумал, что заложил сегодня, может, самое доброе дело из всех, что делал. Не завоевание, не бомбу, не передел границ, а простую вещь: крышу. Крышу над головой человека. Дом.

Не сразу, не завтра. Но заложил. А там пойдёт. Он ещё постоял у окна и вернулся к столу, к бумагам. Работы было много. Работы теперь всегда было много – мирной, доброй, долгой работы.