Текст книги "Солнце мёртвых (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Пробуждение 13. Солнце мёртвых.

Глава 1
Босфор

Из окон особняка на босфорском берегу вода была видна вся – от европейского мыса до азиатского, и по ней, чёрной и маслянистой в ранних декабрьских сумерках, ползли огни: рыбацкие фонари, ходовые огни каботажных судёнышек, дальний неверный отсвет маяка на той стороне. Исмет-паша стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел на этот пролив, как смотрел на него уже которую тысячу вечеров, – на воду, что делила и сшивала два материка, на воду, которая одна во всём свете принадлежала ему, туркам, и никому больше.

Он был человек осторожный. Всю жизнь, сколько он себя помнил на высоте власти, его называли осторожным, и в устах одних это звучало похвалой, в устах других – попрёком, но сам он ни тем, ни другим не смущался, потому что знал цену этому слову лучше всех. Осторожность спасла страну. Пока Европа горела с края до края, пока великие державы одна за другой ложились под гусеницы или под бомбы, его Турция стояла целая, не тронутая, торгуя хромом с обеими сторонами, продавая нейтралитет тому, кто дороже даст, и не платя за это ни единой турецкой жизнью. Он вёл страну по лезвию, как канатоходец ведёт себя над пропастью, – не глядя вниз, не спеша, чувствуя малейшее колебание каната подошвами. И довёл. Другие расплатились городами и флотами, а он не расплатился ничем. Это была его тихая гордость, которую он не высказывал вслух даже приближённым, потому что осторожный человек и гордость свою держит в тайне.

Но в этот вечер что-то в нём было не так, и он сам это чувствовал, стоя у стекла.

Всё качнулось за последний год, качнулось так, как он и вообразить не мог. Немец, которого он всю войну считал сильным, но смертным, оказался не просто сильным – оказался хозяином. Тот, новый, холодный немец, что сел в Берлине вместо бесноватого, перешагнул пролив пошире Босфора, ступил на английский берег, выжег британский флот, как выжигают осиное гнездо, и Британия – та самая Британия, столетиями пугавшая полмира своими дредноутами, – сидела теперь тихо, зализывая ожоги, и заискивала, и озиралась. А русский, огромный русский медведь, на которого он привык оглядываться с востока с почтительным страхом, – русский увяз. Увяз в своей бескрайней войне, истёк кровью до синевы, и хоть немца он от Волги отогнал, но какой ценой, боже, какой ценой, и главное – надолго ли сил? Вот на этой качке, недели три назад, он и оступился – он, осторожнейший из осторожных. Поддался, объявил русскому войну, ступил на ту тропу, с которой всю жизнь себя уводил. Не бросился очертя голову – по-своему, по-осторожному: занял пядь спорной земли в Закавказье, погромыхал на границе, показал немцу, что и турок при деле, а сам замер, выжидая, готовый и назад отыграть, если качнётся не туда. Эти недели он так и простоял на пороге, ни вперёд, ни вспять. И вот теперь пришёл час, когда стоять больше нельзя.

Он отошёл от окна, прошёлся по кабинету, где на стенах висели карты – старые, любовные, вычерченные ещё в те годы, когда молодым офицером он верил в вещи, в которые давно разучился верить. И на этих картах, если смотреть на них не глазами осторожного президента, а глазами того давнего офицера, лежало не сегодняшнее усечённое, обкорнанное турецкое государство, зажатое между морем и горами, а совсем иное. На них лежал простор. Тюркский простор, о котором шептались горячие головы, которых он всю жизнь осаживал, сажал, судил, – простор от Босфора на восток и на восток, через Кавказ, где живут тюрки, через Каспий, где живут тюрки, в самое нутро русских степей, где до сих пор, под русской пятой, кочуют, пашут, молятся народы одной с ним крови и одного языка. Великий Туран. Слово, за которое он ещё этой весной велел хватать студентов и профессоров, – потому что это слово было опасным, преждевременным, ставящим под удар осторожно возводимое здание нейтралитета. Он давил это слово. Он и сейчас считал, что давил правильно.

Но что, если, – в этом и был весь соблазн, тут-то и подламывался канат под осторожной подошвой, – что, если он давил его лишь оттого, что время было не то? Что, если правы были не он, разумный, а они, безумные, – только рано, только не в срок? Что, если срок пришёл теперь?

Ведь как ложилось, как дивно ложилось всё одно к одному. Немец, хозяин Европы, ищет на востоке союзника против русского – и кто ближе, кто естественнее в союзники, чем он, турок, испокон веку точивший зуб на московита? Русский обескровлен и не сможет драться на два фронта – а южный фронт, кавказский, вот он, уже открыт его, Исмета, рукой, только стоит недвижно, робко, огрызаясь у самой границы, не смея шагнуть вглубь. Англичанин раздавлен и не заступится. Американец далеко и занят своим океаном. Окно, узкое окно возможности, какое отворяется раз в столетие, а то и реже, – отворилось, и он, Исмет-паша, стоял перед ним уже которую неделю, всё не решаясь шагнуть, и сквозняк из этого окна кружил ему голову, старую, седую, всю жизнь холодную голову.

Взять Кавказ. Дойти до Баку, до нефти, до тюркских братьев. Собрать под одно крыло рассыпанный по чужим империям народ. Войти в историю не осторожным приказчиком, сберёгшим лавку, а тем, кто вернул нации величие, отнятое у неё четверть века назад, под Севром, когда Османов делили, как тушу. Не президент усечённой республики – вождь возрождённого Турана. Об этом можно было не говорить вслух. Об этом можно было даже не думать связными словами. Это входило в него помимо слов, тёплой волной, снизу, из-под той самой холодной осторожности, что была ему бронёй всю жизнь, – и броня, впервые за долгие годы, дала трещину, и в трещину эту, как вода, просачивалась мечта.

Он знал, умом он всё ещё знал, что это опасно. Что немец не бескорыстен и, натравив турка на русского, заплатит турком, как платил уже столькими. Что русский, даже увязший, страшен, и лучше бы не будить в нём той тёмной, всесокрушающей силы, которую он спускает с цепи, когда его тронут за живое. Что осторожность, которой он служил всю жизнь, не могла же вдруг взять и оказаться неправа именно теперь, на старости лет. Умом он всё это знал.

Но окна такие отворяются раз в столетие. А ему было уже за шестьдесят, и другого столетия у него не будет.

В дверь постучали, и вошёл тот, кого он сам вызвал, хотя теперь, когда тот встал на пороге, паша уже жалел, что вызвал: генерал Эркилет умел говорить вслух ровно то, что паше хотелось бы не думать про себя. Отставной, грузный, с тяжёлым татарским лицом и глазами, в которых горело то, что паша в других гасил всю жизнь, – Эркилет был из горячих, из тех, кого он ещё этой весной пересажал бы за одни разговоры. Но Эркилет был и умён, и на фронте бывал, и немцев видел вблизи, не по сводкам, – он ездил к ним, ходил по занятому Крыму, сидел за одним столом с их генералами и вернулся с той верой, которая заражает.

– Ты хотел знать, что там, – сказал Эркилет без предисловий, потому что знал, что паша не любит предисловий. – Я скажу, что там. Там всё кончено для русского на юге, вот что там. Немец стоит, где хочет, и идёт, куда хочет. Англичанина нет. Русский держится из последнего, а последнего у него немного. Я эту войну читаю по сводкам каждый день, паша, немецким и нашим, и вижу одно: русский ещё идёт вперёд, но идёт из последних жил. Так идёт борец, который вложил всё в один бросок и сам уже пуст, – толкает противника по привычке, а обопрись на него пальцем, и он сядет. Он выдохся в собственном наступлении. Другого такого часа не будет. – Он подошёл к карте, к той самой, старой, и положил на неё широкую ладонь, накрыв ею разом и Кавказ, и Каспий. – А вот здесь, под этой моей рукой, паша, живут наши. Наши, слышишь? Не турки Стамбула, а те, кого от нас оторвали, кого держат в русском ярме сто лет. Азербайджанец. Туркмен. Татарин. Они ждут. Они всю жизнь ждут, что кто-то придёт и снимет ярмо. И некому прийти, кроме нас. Немец не придёт их освобождать – немцу нужна нефть, а не братство. А мы придём за братьями и получим нефть в придачу. Одним движением, паша. Пока окно открыто.

– Окно, – проговорил Исмет-паша, и в голосе его была та мягкая, ленивая насмешка, которой он тридцать лет осаживал горячих. – Ты говоришь «окно», Хюсню, как мальчишка говорит про костёр: гляди, как красиво горит. А я старик, я знаю про костры одно: в них сгорают. Ты видел русских пленных. А я помню восемнадцатый год, Баку, когда наши туда вошли, – Нури-паша, Кавказская армия, тюркское братство, всё как ты поёшь. Взяли нефть, взяли город, обняли братьев. И где всё это через год? Война кончилась не так, как мы гадали, – и не стало ни Баку, ни братьев, ни самой империи, одни обломки, из которых мы с Мустафой потом четверть века складывали вот эту вот осторожную республику. Ты помнишь только, как входили. А я помню, как уходили. Русского нельзя добить наполовину. Его либо не трогай вовсе, либо добивай насмерть, а насмерть его не добил ещё никто, ни француз, ни немец, и мы не добьём. Мы только разбудим.

– Так его добивает немец, не мы! – Эркилет подался вперёд, и рука его сжалась на карте. – В том и вся тонкость, паша, в том вся Божья милость этого часа: нам не надо добивать. Немец делает грязную работу, ломает медведю хребет с запада, а мы всего лишь входим с юга и берём своё, покуда он занят. Не мы будим русского – он уже разбужен и уже при смерти. Мы приходим не на охоту, а на дележ. Опоздать на дележ – вот чего я боюсь, паша, не русского боюсь, а того, что придём к пустому столу, когда немец всё возьмёт один. Он ведь возьмёт Кавказ и без нас, если мы будем сидеть. Возьмёт нашу нефть, наших братьев – немецкой рукой. И вот тогда, паша, тогда нам будет стыдно перед историей: величие лежало под ногами, а мы, осторожные, боялись нагнуться.

Это било точно. Это било в единственное место, где старый осторожный человек был уязвим, – не в страх, страха он не знал, а в тщеславие, в ту тайную рану всякого правителя, которому мало сберечь, а хочется прославить. «Стыдно перед историей». Паша отвернулся к окну, чтобы Эркилет не увидел, как легло на него это слово.

– Ты плохой советчик, Хюсню, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Плохой, потому что говоришь не с моим разумом, а с моей гордостью. Разум мой знает, что ты ведёшь страну к пропасти. А гордость… – Он умолк. – Ступай. Я решу сам. Я всегда решал сам.

Эркилет поклонился и вышел, и в том, как он выходил – не согнуто, не как проситель, а прямо, уверенно, – было больше убеждения, чем во всех его словах: он уходил как человек, знающий, что своё дело сделал и семя брошено в готовую почву.

И почва была готова, вот что было страшнее всего. Паша стоял у окна, и всё, что говорил разум – про костёр, про разбуженного медведя, про немца, который заплатит турком, – всё это по-прежнему было верно, он ни от единого слова своего не отрёкся. Но поверх верного, заглушая его, звенела теперь чужая, брошенная Эркилетом фраза, и звенела она голосом не Эркилета, а его собственным, давним, молодым, из тех лет, когда он ещё верил: стыдно перед историей.

Он подошёл к столу, где лежала уже подготовленная бумага, – та, что решала. Не объявление войны, нет: война уже недели три как объявлена и всё это время вяло тлела у кавказской границы. Это был приказ иной – приказ о броске. О том, чтобы сдвинуть наконец застывшие на границе дивизии, бросить их за перевалы, вглубь, на восток, на Баку, покуда русский увяз и немец держит его за горло с запада. Приказ, который из осторожного пограничного тления делал войну настоящую, наступательную, безоглядную. Ту самую, от которой он все эти недели уклонялся. Он к этой бумаге ещё не притронулся пером, он был осторожный человек и над бумагами, которые решают, сидел долго. Но сегодня, в этот качнувшийся декабрьский вечер, глядя то на бумагу, то на старые карты с их зовущим простором, Исмет-паша впервые чувствовал не сомнение, а нетерпение. Впервые за всю войну ему хотелось не выждать, а шагнуть. Он взял перо. Повертел его. За окном, над чёрной водой Босфора, догорал короткий южный закат, и первые звёзды проступали в стынущем небе, ясные и крупные, как всегда бывают звёзды перед морозной ночью.

Он не поднял головы к этим звёздам. А если бы поднял, если бы всмотрелся в темнеющую высь над проливом, то и тогда ничего бы не увидел, потому что то, что шло к нему с севера, шло слишком высоко для человеческого глаза и слишком тихо для человеческого уха.

Далеко над Чёрным морем, на высоте, куда не доставал ни один истребитель и не дотягивался ни один зенитный снаряд, в разреженном ледяном воздухе, где солнце ещё светило, хотя внизу над Стамбулом уже легли сумерки, ровно и тяжело гудя четырьмя моторами, шёл на юг одинокий самолёт. Он был выкрашен так, чтобы сливаться с сумеречной высью, и шёл без огней, и экипаж его, одиннадцать человек в кислородных масках, молчал, потому что каждый знал, что́ у них под брюхом, в бомбовом отсеке, укрытом от мира до срока, и говорить об этом было нельзя, да и незачем.

Тем временем большой самолёт с севера, неся в холодном своём чреве смертельный груз, ложился на курс и заходил на Стамбул.

Глава 2
Вспышка

Перо было тяжёлым – тяжелее, чем должно быть перо. Исмет-паша держал его над бумагой, над тем местом внизу листа, где полагалось лечь его имени, и не опускал. Рука не дрожала – рука у него не дрожала никогда, ни под Сакарьей под огнём, ни на переговорах, где решалась судьба республики, – но эта рука вдруг сделалась чужой, будто перо в ней весило пуд и не желало идти вниз. Он усмехнулся про себя этой заминке. Столько раз он высмеивал в других нерешительность в последнюю секунду, а вот теперь сам стоял с занесённым пером и медлил, как барышня перед прорубью.

Всё было решено. Разум его сдался – не Эркилету, нет, а той тёплой волне, что поднималась снизу и звалась мечтой; сдался ещё час назад, когда он подошёл к столу. Оставалось движение руки, короткое, в один росчерк, – и застывшие у кавказской границы дивизии сдвинутся, пойдут за перевалы, на восток, к нефти, к братьям, к тому простору, что лежал на старых картах и звал его всю жизнь. Один росчерк. А перо не шло.

«Ещё минуту, – сказал он себе. – Осторожный человек имеет право на последнюю минуту. Не малодушие это, а привычка мерить семь раз. Дай себе минуту, старик, погляди на воду, а потом подпишешь».

Он и правда положил перо – не насовсем, а так, поперёк чернильницы, – и отошёл к окну, оттягивая, зная, что оттягивает, и находя в этом странное горькое удовольствие, какое находит человек, отсрочивающий сладкое и страшное разом. За стеклом лежал его Босфор, чёрный, в редких огнях, и была та тихая, стеклянная предночь, когда город уже засыпает, а спать ещё не лёг.

И в эту тишину вошёл вой.

Он поднялся откуда-то снизу, от воды, от портовых кварталов, – низкий, тягучий, набирающий высоту вой сирены, и к нему через несколько секунд подтянулся второй, дальше, и третий, ещё дальше, и вот уже весь город выл на разные голоса тем тоскливым, механическим воем, что был Исмет-паше знаком и ненавистен. Воздушная тревога.

Он поморщился – не испугался, а именно поморщился, с досадой, как морщатся на комара, зазвеневшего над ухом в минуту, когда думаешь важное. Опять. Опять эти учения, эта суета, этот испуг на пустом месте. С тех пор как он ввязался в войну – по-своему, осторожно, одной пядью границы, – противовоздушные его начальники словно с цепи сорвались: чуть что, чуть покажется им точка в небе или почудится гул, и давай выть на весь Стамбул, будить людей, гонять расчёты. Дуют на воду, обжёгшись на молоке, которого и не было. Сколько раз уже так выли – и всё впустую, всё учебная тревога, ложный испуг, ничего. Он даже думал отдать приказ, чтоб зря не тревожили город, да руки не доходили.

Он глянул вниз, на город, ожидая увидеть панику, – и не увидел паники. Город тревоге не верил, как не верил ей и он. Внизу, у пристани, всё так же горели фонари, которые полагалось бы гасить; каботажное судёнышко всё так же ползло к азиатскому берегу, не думая тушить огни; и редкие прохожие на набережной не бежали в укрытия, а шли себе, разве что кто-то поднял голову к небу – не со страхом, а с ленивым любопытством, как поднимают голову на далёкий гром, прикидывая, будет дождь или пронесёт. Никто не бежал. Никто не верил. Стамбул слишком давно жил в стороне от чужой войны, чтобы всерьёз поверить, будто война эта возьмёт да и придёт к нему в гости этой стеклянной декабрьской ночью.

Где-то на азиатской стороне залаяла зенитка – вразнобой, неуверенно, будто сама не веря, что стреляет по чему-то настоящему. Несколько хлопков ушли в темноту вверх и там смолкли, не встретив ничего, и зенитка тоже смолкла, словно устыдившись. Расчёт, видно, тоже решил, что это либо свои, либо померещилось, и незачем жечь снаряды в пустое небо.

И всё же – вот странность, вот первый холодок за весь этот тёплый, мечтательный вечер – что-то кольнуло Исмет-пашу под сердцем. Не мысль ещё, а тень мысли, безотчётная, из тех, что приходят к старому осторожному зверю раньше всякого рассуждения. Он ведь всю жизнь тем и жил, что чуял беду загодя – не умом, а кожей, спиной, затылком, – чуял и уводил страну в сторону за миг до того, как беда обрушивалась на то место, где они только что стояли. Этим чутьём он гордился больше, чем умом. И вот теперь это чутьё, дремавшее весь вечер, покуда он мечтал, вдруг встрепенулось и подало голос – глухо, неясно, но настойчиво: не так. Что-то не так. Эта тревога – не как те.

Он не послушался – привычка спорить с собственным страхом была в нём сильнее самого страха. «Вздор, – сказал он себе. – Нервы. Старческие нервы да недобрая совесть перед той бумагой на столе. Оттого и мерещится». Но чтоб унять эту глухую тревогу, чтоб доказать себе, что вздор, – он всё-таки подошёл к самому стеклу, вплотную, и всмотрелся в тёмное небо над проливом. В то самое небо, в которое давеча не поднял головы, когда думал о звёздах. Теперь поднял. Теперь искал – сам не зная чего, – искал глазами в стынущей вышине хоть что-нибудь, что оправдало бы этот кольнувший его холодок.

Небо было пусто. Высокое, чёрно-синее, с крупными звёздами, оно ничего не показывало глазу, потому что то, что в нём было, было слишком высоко, выше звёзд для человека, стоящего внизу, и шло без огней, и было тише всякой тишины. Осторожный человек, всю жизнь чувствовавший опасность заранее, стоял и глядел прямо на свою погибель – и не видел её. Не мог увидеть. Впервые чутьё подало голос слишком поздно, тогда, когда уводить страну было уже некуда, потому что беда была не рядом, не за поворотом, а прямо над темечком, отвесно, и падала уже вниз, беззвучно и неотвратимо, в последние свои секунды.

Он так и не понял, что высматривал. Постоял, вглядываясь, ничего не высмотрел и уже почти отвернулся – почти успокоился, почти убедил себя, что вздор, что нервы, что пора вернуться к столу и наконец подписать, – как вдруг ему сделалось досадно на себя за эту слабость, и он решил: подпишу немедля, вот сейчас, не сходя с места, чтоб не мучиться больше. Он повернулся к столу. Протянул руку к перу, лежавшему поперёк чернильницы. Взял его. Обмакнул. Поднёс к бумаге, к тому месту внизу, где полагалось лечь имени.

И в это мгновение ночь кончилась.

Не рассвело – рассвет приходит с края неба, медленно, снизу. А это пришло сразу, отовсюду. Мир, за долю секунды до того лежавший в синих декабрьских сумерках, вдруг залился светом – но не тем светом, что бывает от солнца, от молнии, от пожара, ни от чего, что Исмет-паша видел за свои шестьдесят с лишним лет. Это был свет, которому не было имени. Белый до того, что белым его назвать было мало. Он ударил в стёкла, и стёкла не отразили его, а как будто пропали, и вместе с ними пропали и тени – всё в кабинете, карты на стенах, бумага под пером, рука с пером, разом сделалось плоским и белым, будто из вещей вынули их тёмную сторону, ту, которой они прислоняются к миру.

Паша не успел ни испугаться, ни понять. Тело оказалось быстрее разума: он вскинул руку к глазам – и сквозь ладонь, сквозь кожу и кости, увидел собственные пальцы насквозь, тёмными жилками внутри розового, как видят на просвет у лампы, только не было тут никакой лампы. Всю жизнь он всему искал имя и меру. Этому он не успевал дать ни имени, ни меры, и последним, что смутно шевельнулось в нём, было даже не «что это», а просто детское, беспомощное: так нельзя, так не бывает.

И ещё он успел почувствовать тепло. Странное, мгновенное, пришедшее вместе со светом и раньше всякого звука, – не жар огня, что лижет и подбирается, а разом, всей кожей лица, тепло, как если бы дверцу исполинской печи распахнули в дюйме от него. Кожа щёк, лба, тыльной стороны поднятой руки ощутила это тепло за то же ничтожное мгновение, что и свет, и рассудок не вмещал такого: тепло пришло не по воздуху, не потоком, а как свет, – мгновенно, отовсюду, сверху.

И была тишина. Вот что было страшнее всего, чего рассудок не вмещал: такой свет, такое тепло – а тишина, полная, ватная, ни грома, ни треска, будто мир на один вдох онемел. Свет и жар уже были здесь, а голос их где-то запаздывал, ещё не дошёл, и в этот немой, залитый белым провал Исмет-паша, осторожный человек, всю жизнь чувствовавший беду загодя, подошвами, спиной, – успел не понять даже, а лишь ощутить одним оголённым нервом, что беда, которую он на этот раз не почувствовал, уже случилась, что он опоздал, впервые и непоправимо, и что перо так и осталось не донесённым до бумаги.

А потом свет вошёл в него весь, до конца, и не стало ни пера, ни бумаги, ни паши, ни окна, ни Босфора под окном, – ничего…