Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Роман Иванычук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

Утром Нестор шел безлюдными улочками, со щемящей болью всматриваясь в ту сторону, где должен был возвышаться над домиками белый дом, опоясанный узорчатой голубой каемкой. Он увидел его издали и ускорил шаг.

Ну что, что может быть там, где погибло в муках столько людей? Почему не разрушили его – это белое снаружи и черное внутри здание? Как может там кто-то жить или работать, если в каждом камне, в полу, в углах, в потолке застыли стоны пытаемых и впиталась живая кровь? Нестору показалось кощунством Само существование этого дома в зеленом, добром Городе…

Он со страхом подходил к нему. Еще издали увидел табличку с золотой надписью, приблизившись, прочитал: «Городская фармацевтическая фабрика». Нестору стало легче: нет, не живут тут люди, не спят, не шепчут слова любви, не зачинают и не рождают тут детей, не звучат в праздники здесь песни, не пьют вино…

Двери были закрыты – еще рано. Вот сюда его, Нестора, привели, толкая в спину прикладами. А вот зарешеченное оконце подвала… Тут… тут умирал Гарматий и плакали над ним Страус и Стефурак, тут замолкли последние слова песни про кониченька… Заглянул внутрь подвала – он был завален пакетами до потолка. Что в них – лекарства? Наверное… А скоро, через час, придут сюда лаборанты, наденут белые халаты и начнут, как и каждый день, бороться за жизнь. Парадокс или закономерность? В обители смерти – битва за жизнь. Тюрьмы становятся больницами, музеями.

С удивительным чувством очищения, обновления, облегчения Нестор ушел отсюда и весь день блуждал по пригородным полям, обошел весь Город вокруг – как садовник свой сад весной. Все чисто в саду, сохранился сад, и черви, забравшиеся было в корни, и тля, упавшая на листья, и прожорливая гусеница издохли – значит, будет плод, и будет радость, и отдых от труда под сочными густыми кронами.

Под вечер Нестор пришел в театр, чтобы увидеть там Галю.

После работы Кость Американец еще раз встретился с Галей – в проходной.

– Галя, без преувеличения скажу, – это был первый полноценный день в моей жизни. Плана, правда, еще не выполнил, но приучил станок к послушанию, подтянул, отрегулировал и все-таки выточил несколько штампов. Наконец-то я устроен, и отсюда, сударыня, меня разве что вынесут… Да… Ты же обещала прийти на магарыч.

– Спасибо, Кость… Но в другой раз, хорошо? Мне вечером на репетицию. Считайте, что я выпила за вас.

– Это как просил кум кума: «Приходите, кум, ко мне на обед». – «Большое спасибо, но я вроде бы уже пообедал». – «Тогда выпьем, кум, приходите». – «Спасибо, но я вроде бы уже и выпил». – «Ну, тогда я к вам приду». – «Но вы же вроде были уже у меня».

– Да нет, Кость, вы к нам заходите, – улыбнулась Галя. – А мне что там делать? Анеля ведь ждет не меня, а вас.

– Думаете? – прищурился Кость. – Ну, если так, то надо идти.

Американец, на этот раз впервые без банджо, переступил порог буфета на автобусной площадке, и не так шумно, как всегда, а тихо, скромно и солидно поздоровался с Перцовой.

– Вы такой праздничный сегодня, Кость, – проговорила Перцова. – Лицо у вас прямо светится, а вот костюм…

– Да я же с работы, Анеля…

– Сногсшибательно! Неужели и правда вы стали этим…

– Одним словом, Анеля, я человек с положением. И думаю я… – Кость замялся, умолк.

А Перцова и не слушала, что говорит Кость, по старой привычке она подала своему постоянному клиенту пиво и закуску. Но, к ее удивлению, Американец сидел, сложив руки на коленях, точно скованный и совсем был не похож на прежнего неугомонного болтуна. К пиву и еде даже не притронулся.

– Что с вами, Кость? Какая-нибудь новая беда?

– Налейте и себе, Анеля, пива. И давайте по рюмочке крепкой. Я хочу отметить этот день, когда я впервые почувствовал себя, так сказать, хозяином в Городе. Садитесь…

Перцова принесла графинчик с водкой, еще один бокал пива, присела.

– За ваш завод, Кость! – подняла она бокал.

– Анеля… – снова замялся Кость. – Хочу вам кое-что сказать. Я каждый день прихожу к вам сюда питаться. Так не лучше ли было бы… – Он проглотил слюну и быстро выпалил: – Так не лучше ли было бы, если бы вы мне готовили у себя… у нас дома?

– Сногсшибательно! – пропела Перцова, скептически смерив взглядом Американца.

Но вот ее взгляд остановился на вздувшейся пивной пене в бокале, что, брызгая попусту, быстро оседала. Перед глазами Перцовой вмиг пронеслась ее жизнь, как эта пена, бурная и в конце концов такая же пустая, потому что обошло стороной Анелю обыкновенное человеческое счастье, Она медленно поставила бокал на стол и раздумчиво, тихо проговорила:

– А почему бы, собственно, и нет?

Кость склонился над ее рукой, но она ее отдернула:

– Целование ручек, прошу меня извинить, сейчас не ко времени!

– Ах, Анеля, Анеля! – восторженно глянул на нее Американец. – Как вы на глазах меняетесь…

– А вы думали, что я уже такая отсталая, недалекая, да?.. Ну, ступайте, Кость, ступайте! Я дома буду в одиннадцать. Да не забудьте привести себя в порядок. – Она отвернула ворот сорочки Костя, провела пальцем по вылинявшему пиджаку и прижалась к его груди.

– Кость, Кость… Почему счастье пришло к нам так поздно?

Уже затемно к Перцовой зашла Копачева. Она в отличие от Августина обходила знакомых под вечер.

– Перцова, слышите, Перцова, – заговорила Каролина, едва вошла. – Я сейчас из театра. Перцова, чует мое сердце, будет свадьба!

– Типун вам на язык! Вы, Копачева, такая же, как этот… Ну, я ему задам! Не успел за порог выйти, как всем разболтал. Не будет свадьбы, я не так уж молода, чтобы фату надевать.

– Что вы плетете? – уставилась на нее Копачева.

– Так ведь уже знаете что. Ну, сделал мне предложение Кость, ну, я согласилась. Так нет же – трубит по всему Городу! Ишь, свадьбы захотелось старому грибу!

Копачева опустилась в кресло и долго взахлеб смеялась, а когда наконец успокоилась, пристально посмотрела на подругу и глубокомысленно произнесла!

– К Перцовой один раз в жизни пришел разум, да и то тогда, когда она его потеряла!

Помолчала, а потом медленно, как ребенку, который не сразу может уяснить все, что ему толкуют, объяснила:

– Я о вашей свадьбе ничегошеньки не слыхала. Костя и близко не видела. Заходила только что в театр и кого, вы думаете, там застала? Нашего Нестора. Не уехал-таки!

– Ну и что с того? При чем тут свадьба?

– А при том, что сегодня он не на ваши вареники посягает, а пришел в театр, чтобы встретиться с Галей. Из-за нее и остался, вот что!

– Сногсшибательно!.. Правда, может быть свадьба… Ой, даже две! – Перцова схватилась за голову. – Но где же я наберу столько денег? У себя гостей принять, все-таки не так уж и стара, подарок молодым купить… Разорение, Копачева, чистое разорение!

– А вы перстень продайте.

– О, чего нет – того нет, – отрезала Перцова. – Этот перстень счастья никому не принесет.

Они долго еще сидели – тихие, умиротворенные. Перцова – озабоченная своей судьбой, Копачева – мечтой о счастье Гали и Нестора.

– А знаете, – сказала наконец Перцова, томно закатив глаза. – Кость – моя первая и последняя любовь.

– Гм… – подавилась Каролина смехом. – Что последняя – это да. А первой, извините, сударыня, вы и сами не помните.

Марта сдала смену и заторопилась в гардероб. Переодеваясь, взглянула на себя в зеркало.

«Нет, еще не заметно, можно пойти и на люди, – решила она, вспомнив о приглашении Гали. – Надо пойти, Я же когда-то мечтала… Конечно, роль брать не буду, но хоть посмотрю…»

В памяти всплыли школьные годы, драмкружок, дебют на сцене актового зала в роли Наталки, скандирование ребят-старшеклассников, ободряющие улыбки учителей.

«У тебя, Мартуся, есть сценические данные, – сказал потом учитель литературы, – только надо их развивать. Не забывай, когда поступишь в вуз, что и там существуют драмкружки. Не думай, что все актеры и певцы учились в специальных учебных заведениях. Гмыря кончил сперва инженерно-строительный институт, Мордюкова пришла в кино из самодеятельности, Ларису Кадочникову режиссер перехватил прямо на улице, когда она шла с лекций домой, и пригласил на съемки в «Тенях забытых предков».

Марта скромно отмахнулась, мол, куда мне до них, но художественной самодеятельности тогда не оставила и втайне мечтала о сцене до тех пор, пока ее мечты не разбились о двухэтажную мещанскую цитадель в предместье – гнездышко Миська.

Содрогнулась, точно прикоснувшись к холодному слизняку, вспомнив длинные пять лет духовной тюрьмы. Но разве уже все пропало? Из зеркала смотрела на нее красивая женщина с испуганными, чуть подведенными глазами, Марта улыбнулась ей и, решительно махнув рукой – будь что будет, – вышла из гардероба.

Смелость покинула ее, когда она остановилась перед театром. Надо подождать Галю, одной заходить неудобно. А может, Галя уже там? Протянула руку к дверям, но они открылись сами.

– Добрый день, – поздоровался учитель музыки, режиссер народного театра, тот самый, что остановил овации, когда Мисько устраивал вокруг Марты ажиотаж. – Вы к нам? Но ведь Михаила Аполлоновича нет…

– Вы же знаете, что я не к нему, – резко ответила Марта. – Зачем? Я хотела… Позвольте мне присутствовать на репетиции.

Режиссер смутился, виновато опустил глаза: нехорошо получилось, зачем было так говорить, все же знают, что Марта оставила Миська. Он засуетился, пытаясь загладить свою бестактность:

– Да вы входите, входите. Почему же нельзя? Даже надо. Я давно ищу кандидатов для второго состава. Галя играет Маклену, но она такая занятая. Пошлют куда-нибудь в длительную командировку, и что тогда? Вот и сейчас ее нет, а Падур ждет. Заходите… Заходите, не пожалеете. Вы будете репетировать в присутствии настоящего кинорежиссера… Вы не были вчера на премьере фильма? Жаль. Непременно посмотрите фильм, Не пожалеете, уверяю вас. Автор этого фильма сейчас здесь. Тоже хотел встретиться с Галей…

– Но я, – покраснела Марта, – я не могу играть. Вскоре… пойду в декрет…

– Ну и что из этого? Не думаете ли вы, что мы так быстро снимем с репертуара «Маклену Грасу»? Идемте быстрее. Наш Падур, врач Остролуцкий, торопится на ночное дежурство. Я подам вам несколько реплик, чтобы он мог повторить сцену около собачьей будки. Августин Гаврилович, свет! – крикнул режиссер, когда они с Мартой в потемках вышли на сцену. – Вот так…

Нестор, увидев незнакомую женщину, удивленно привстал.

– Только что звонила Галя, – развел руками режиссер. – У нее какие-то гости, и в театр она не придет. А я вот дублера привел. Вы, наверное, знаете адрес Стефурака. Но, если желаете, побудьте минутку на репетиции. Искренне благодарю… Марта, вы знакомы с доктором Остролуцким? Чудесно. А-ну, Падур, залезайте в свою будку. Вы, Мартуся, – дочка бедного работника Грасы. Нежная, наивная, но начинаете осознавать классовую несправедливость. Потом Маклена станет борцом. А пока она еще берет урок у музыканта Падура… Вы подходите к будке и зовете своего любимого пса. Повторяйте за мной.

«М а к л с н а. Ну, почему это так, Кундя? Почему мне показалось, что я смогу достать денег?..

П а д у р. Осторожнее с душевными тайнами – тут, кроме собаки, есть еще и человек.

М а к л с н а. Ой! Кто там?

П а д у р. Я! Мировая субстанция, – неумирающее – Я!

М а к л с н а. Ах, это вы, тот, что играл на дудке перед паном Зарембским?»

– Ей-богу, хорошо! – хлопнул в ладоши режиссер и посмотрел на Нестора. – Правда?

– Естественно, во всяком случае. Работать стоит, – вежливо ответил Нестор, а лицо его было неспокойным.

– Августин Гаврилович! – крикнул режиссер. – Свет на Маклену! Слышите? Где же вы, Августин?

Но Копача в прожекторной будке не было. Куда же это он вдруг девался?

В это время за кулисами послышались голоса. И на сцену вышел Августин, за ним – композитор Паламарский.

– Вы захлопнули двери и не слышите, а он под дверьми лялякает до-ре-ми…

– Вот что я скажу, – взмахнул рукой Паламарский, – я вынашиваю для вас музыку. Музыкальное оформление спектакля, уважаемый, гм… портье, – это его душа, а сам спектакль…

– Тело без души, – закончил за Паламарского Августин.

– Именно так, очень удачно сказано, уважаемый, гм… реквизитор… A-а, кланяюсь, – кивнул Паламарский, увидев Нестора. – Для нас большая честь! Вот, товарищи, партитура, я уже начал… – Композитор вынул из кармана нотную тетрадь. – Прошу взглянуть, режиссер… Нет, не вы, хотя я считал бы тоже за честь писать музыку и для кино… Взгляните, титульный лист вам о чем-нибудь говорит: «Маклена Граса» М. Кулиш. Музыка Паламар-Паламарского». Вас удивляет, что моя фамилия стала длиннее? В творчестве я всегда увеличиваюсь, расширяюсь – становлюсь необъятным. Итак, вся моя музыка будет в тональности до-мажор. Утверждающая, возвышенная. Где ваше фортепьяно, режиссер? Ага, благодарю. Доми-ля… кгм… Кто там мешает? До-соль-ми… Ну, кто там трубит? Вы что, не слышите? Кто там, у входа, подает скрипучее си, которое не является доминантой в моей музыке? Вы правда не слышите? Какой-то нахальный таксист сигналит перед самым храмом Мельпомены. Ре-ми-до… Да пойдите же, Августин, прогоните его, это он умышленно, это диверсия против искусства, это саботаж!

– Я не слышу, – проворчал Августин. – Гершкова лошаденка в ухо меня лягнула, когда я был маленьким.

– И вы работаете в театре?

На сцену вбежал Мисько Два Пальчика. Копач направил на него сноп света.

– Viri ilustri^[26], приветствую вас! – выкрикнул Мисько. – Августин, чуть меньше света. Достаточно… Да не отводите прожектор. Вот теперь хорошо. Любимые друзья! Хочу с вами поделиться большой радостью. Вы слышали, какой божественный звук? Лучшая нота в многоголосом оркестре нашего сегодня, труба прогресса, не дающего нам зачерстветь в серой прозе будней, гобой, зовущий в светлое будущее! Это сирена «Фиата». Милые коллеги, я наконец получил Машину, так прошу вас выйти посмотреть и надлежащим образом оценить. Фотоаппарат есть? Ь-о, кого я вижу! Нестор* какое счастье, что ты не уехал. Я же тебе говорил! Завтра, пардон, послезавтра, едем в столицу!

Августин почесал в затылке.

– Ай-я-яй, я же поклялся Каролине, что сегодня не выпью ни рюмочки, что вчера выпил и за сегодня, а тут, как говорится, имеешь воз и перевоз…

– Уважаемый, кгм… кассир, – Паламарский поднял голову к прожекторной будке, – наш конферансье пьет только настойки из горных трав и еще ерш из кока– и пепси-колы. Так что вы сегодня придете домой трезвый и в отличном тонусе.

Копачу действительно было не до рюмки. Весь день он видел перед собой замученного гестаповцами Гарматия, плачущих над узником Нестора, Стефурака, Страуса. Да, чего-то не договорил старик, что-то должен был еще сказать, история эта будто бы с середины начата… Мысли не дают Августину покоя, ему кажется, что где-то существует ее начало, будто он сам пережил ее, но вот вспомнить не может. Хорошо, что Нестор не уехал, надо с ним об этом поговорить. Но как вызвать его на такой разговор? Может, и правда за рюмкой?.. Только разве же от такого, как Мисько, дождешься? Августин отвел прожектор, оставив конферансье в тени, свет упал на Марту, застывшую рядом с Падуром – Остролуцким.

Увидев Марту, Мисько сразу лишился дара речи. Он хватал ртом воздух, как рыба на берегу, и лишь через минуту смог проговорить:

– Марта! Ты – здесь?

– Здесь я, Михайло Аполлонович, – ответила Марта ледяным тоном, – здесь. Вам странно, что я среди людей?

– Нет, нет. – Мисько снова обрел дар речи. – Я рад, я безгранично рад, ибо, как говорил поэт, «подлинный талант – к славе…». Мартуся, я сам хотел тебе сказать, чтобы ты… Только не знаю, где живешь. – Он подбежал, пытаясь схватить Марту за руку, но она, высокая и грациозная, отступила назад. – Ты репетируешь Маклену? О, я никогда не сомневался в твоем таланте! Да! Любимая, я хотел тебе сказать, что все домашние хлопоты уже позади, я получил наконец «Фиат», или, как его называют, «Жигули» и теперь – pereat mundus fiiat arsl^[27]. Мы сможем отдать все свое время благородному служению искусству!

– Нет, уважаемый Михайло Аполлонович, поезжайте уж лучше без меня на своей машине сквозь тернии к звездам, как любите вы сами выражаться.

– Да, как говорится, скатертью дорога, – послышалось из прожекторной будки.

Мисько подошел вплотную к Марте и, приложив ладонь лодочкой ко рту, зашипел:

– Неблагодарная… Теперь ты на сцене, тебе дают роли. А кем ты была, пока не вошла в мой дом, колхозница? Кто бы знал о тебе, если бы я не забрал тебя из сельской глухомани в Город? Кто бы посмотрел на тебя, девку в юбке с фалдами, если бы я не вывел тебя в ту ложу – в платьях, шубах, золотых клипсах и кольцах! – Мисько говорил свистящим шепотом, его все слышали на сцене, и Марта от стыда закрыла лицо ладонями. – Кто это сделал – он? – бросил Мисько презрительный взгляд на Остролуцкого. – Вот до сих пор носишь мой браслет!..

– Да сгинь ты вместе со своим браслетом, погань! – послышался гневный возглас из прожекторной будки, и все оторопели, ибо никто еще никогда не видел⁴ Августина в гневе. А он уже спускался вниз. «Люди добрые, был же на свете Гарматий! Да что же он – за твои браслеты отдал жизнь?» Августин сошел на сцену, взял Марту за руку, отцепил браслет и направился к Миську. Тот попятился к кулисам, заслоняясь руками.

На помощь Миську подоспел Паламарский, он схватил его за плечо и толкнул впереди себя к выходу.

– Вот что я скажу: finite la commedia^[28], как сказал великий Леонкавалло. Садись за руль и гони на всех парусах.

– Volens nolens, – проговорил Мисько, на ходу поворачиваясь к Нестору. – Забери меня в столицу, коллега, ибо, сам видишь, мне нечего тут делать. Жизнь дала трещину…

Вслед Миську застучал по подмосткам сцены золотой браслет. Конферансье вырвался из рук Паламарского, нагнулся, поднял вещицу и исчез.

Глухая тишина повисла в театре, только пучок света прожектора бесцельно блуждал по кулисам.

– Если бы я где-нибудь прочитал о таком негодяе, сказал бы: выдумано, – нарушил первым молчание Остролуцкий.

– К сожалению, таких в книгах обходят, как пьяного посреди улицы, – произнес Нестор.

– В книгах… – поморщилась Марта. – В жизни обходят.

У парадного заурчал мотор. А через мгновение тишину прорезал скрип тормозов, потом что-то задребезжало.

– Что случилось? – встревоженно спросил режиссер вошедшего Паламарского.

– Гром с музыкой в ре-миноре. Авария!

– Жив?

– А то как же! Конферансье вечен, – патетично провозгласил композитор. – Но даже и ему, как и всем нам, нелегко преодолевать тернии на пути к звездам. На первый раз он поплатился фарой и ветровым стеклом, не заметив такой мелочи, как газетный киоск на углу. Но впереди, скажу я вам, еще много умопомрачительных успехов и, конечно, досадных и неожиданных приключений у нашего незаменимого конферансье…

ГАЛЯ

Галя спешила домой, чтобы переодеться и успеть на репетицию. В душе теплилась надежда, что Нестор все-таки не уехал и придет в театр. Еще раз спрашивала себя все о том же… Нет, нет, не могла так внезапно прийти любовь! Но с нею произошло то, на что и не надеялась: пришла свобода от себя самой. Она освободилась от прошлого и от боли, угасшей и ставшей теперь лишь дорогим воспоминанием… Поэтому ей хочется встретиться с Нестором, чтобы он увидел ее – новую, не ту, какой была вчера.

И опять, в который уже раз сегодня, вспомнился ей пышночубый Марко, а в памяти так выразительно прозвучала песня, которую он любил петь в сопровождении гитары по вечерам у костра:

А для звезды, что сорвалась и падает,

Есть только миг, ослепительный миг…

ТРЕТЬЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Андрий был тогда растерян, но решительно сказал: «Собирайся, мы едем в экспедицию». Сама теперь удивляюсь своей смелости, я же видела его только второй раз, но не колебалась ни мгновенья, словно всю жизнь была готова к его призыву, будто с давних пор знала, что ко мне идет именно этот человек – идет издалека, упрямо, уверенно переступая через свое детство, юность: идет, палимый жгучей тоской по мне, через леса, пустыни, болота, а я лишь должна расти, созревать, умнеть и ждать. Это было долгое и сладкое ожидание. И он пришел. Как могла я не пойти с ним?

Папа Стефурак во взглядах на женскую свободу придерживался целомудренных галицких правил. Услышав о моем решении, схватился за сердце. Как так, ехать с геологами в экспедицию – в горы, с ночевками? Откуда ты его знаешь? Познакомилась на вокзале? И это говоришь ты, Галя? Он замахал руками, нос его побагровел, посинел, а я, такая счастливая и от счастья добрая, прижималась к нему, что-то ему говорила, утешала, обещала, и старик, взяв меня за плечи, проговорил, превозмогая спазму в горле:

– Господи, это что – наследственное? Ведь твоя мама так… так же точнехонько…

Мы выехали затемно поездом, потом до места добирались на грузовике – по проселочной дороге через Черный лес. Андрий был молчалив, я слышала от него только одно: сейчас или никогда он возьмет пробу белой нефти и в бутылке из-под «Московской» поставит ее на стол перед министром.

– Скажи, Андрий, ты тщеславен? – спросила я.

– Да. Только я жажду не рекламной славы с фотографиями в газетах и специальных журналах – это болезнь некоторых артистов и писателей. Моя слава – это – подтверждение моих возможностей самим фактом находки. Слава не на публику, а для себя самого – как доказательство способностей моего мозга. Неуспех для меня – это не потеря ступеньки на лестнице моего роста, не материальная потеря, а большая досада на свою недееспособность.

– Я же еще так молода, Андрий, и мне страшновато идти в жизнь. Ты говоришь, а я думаю про себя: сумею ли я за свой век совершить что-нибудь большое…

– Все большое, все! – перебил меня Андрий. – Большое все то, что ты доказываешь своим умом. Белая нефть… Ее давно нашли за рубежом. Но я знаю, что где-то, среди тысяч месторождений, есть она и у нас, и я поклялся найти ее.

– Это твоя цель?

– Моя цель – искать и доказывать себе и людям, что мы можем безостановочно и бесконечно проникать в извилины собственного мозга. Кажется, если бы имел десять специальностей и три жизни, прощупал бы всю планету, каждый камень, и ставил на стол образцы: есть, есть, есть!

– В бутылках из-под «Московской»?

– И в консервных банках из-под бычков. Мы еще так мало знаем, так мало имеем! Мы с Марком, будто кони в упряжке, вот уже несколько лет где только не бурили! Его носило даже на Байкал…

– Ты горишь, Андрий…

– А ты желаешь тлеть?

В лесной чаще тут и там виднелись шпили вышек. Вдруг совсем недалеко над верхушками деревьев вырвался огромный язык пламени, и я вздрогнула от грома, потрясшего землю и лес.

– Что это? – спросила я испуганно.

– Не бойся – это факел. Пока скважина войдет в эксплуатацию, сжигают газ, чтобы не отравлял воздух.

Мы проезжали недалеко, и сквозь просеку видна была дуга вспыхнувшего пламени, вырывающегося из трубы рядом с вышкой. Мы чувствовали жар, пахло паленой смолой, на фоне огня виднелись силуэты бурильщиков. Меня охватила непонятная тревога: огненный язык, казалось, высунулся из пасти твари, сидевшей где-то там, в подземелье, и рвущейся к людям, обезумевшей и разъяренной за то, что те посмели посягнуть на ее царство.

– Андрий, а бывали случаи…

– Я однажды был свидетелем, как один пассажир допытывался у члена экипажа, не разобьется ли самолет, который находился уже в воздухе. И тот ответил: «Если и разобьется, то лишь для того, чтобы избавить человечество от такого труса, как вы».

– Прости, Андрий…

Перед обедом мы въехали на утоптанную тракторами, машинами и ногами поляну, посреди которой стояла нефтяная вышка. Навстречу нам вышли два парня в замасленных комбинезонах. Я узнала их. Это были те самые ребята, с которыми Андрий не успел меня познакомить на вокзале. Один, пышночубый шатен, оценивающе приглядывался ко мне, словно взвешивал, чего я стою, и меня смутил его цепкий взгляд, другой, смуглый, гладковолосый, с восточным лицом, распростер руки и воскликнул:

– Ай, джаным! Спасибо, что приехала. Наш Андрий совсем вышел из формы, а шеф не в форме – плохой шеф. Я – Анвар Саяр, сын узбекского народа!

– Быстрее, быстрее знакомьтесь, – торопил Андрий. Глаза его горели, я тогда впервые увидела в них тот блеск одержимости, что вспыхивал так же неожиданно, как и угасал, оставляя в них то детскую нежность, то неприступную тяжелую суровость. Он теперь не думал ни обо мне, ни о товарищах. – Анвар – наш инженер по обследованию скважин. А Марко – по аппаратуре… Ну, быстрее, быстрее говорите, черт вас возьми, что там?

– Продуктивный горизонт пробит, – доложил Марко.

– Пластоиспытатель опускали?

– Опускали. Черная…

– Что за чертовщина?.. Скажите, пусть бурят до проектной глубины. Или я сам… Дайте мне комбинезон. Не может этого быть, Должен пойти конденсат. По всем моим расчетам…

Андрий переоделся, кивнул мне:

– Ты располагай собой до вечера как тебе заблагорассудится. Хлеб и все прочее там, в кабине машины. – Он говорил это мне, как отец дочке, напросившейся с ним на работу, а теперь мешающей ему.

Но я не обиделась. Андрий всегда был таким же непосредственным; и когда забирал у меня недопитую бутылку и когда вбежал в мою комнату, испуганный тем, что я дала ему фальшивый адрес.

Я показала в сторону леса:

– Туда?

– Да, да. Там не соскучишься. Взгляни, какая вокруг красота. Ну, идемте, ребята, да побыстрее.

Я побрела по тропинке в извечный сумрак елей, продиралась сквозь засохшие цепкие ветви; где-то далеко ревел факел, но вскоре он стих за стеной леса. Под ногами прогибался упругий войлок иголочного настила, из него пробивались белый ряст и морошка, кое-где чаща становилась реже, и тогда из темного леса выходили к тропинке бледно-зеленые березы и ольхи, как девушки после купанья на берег. Я снова, как когда-то, остро воспринимала окружающую красоту, но в этот раз, отрешившись от себя, потому что сама слилась с природой, была частью ее, и эта красота была и моей красотой тоже.

Я забрела далеко, времени прошло уже много. Мне вдруг показалось, что этот Марко оставил работу и идет следом за мной – сопровождает меня своим беспокоящим взглядом. Нет, я не боялась беды, мне только не хотелось, чтобы кто-нибудь посторонний даже тенью становился между мной и Андрием. Я пошла назад той же тропинкой. Проходя просеку, увидела Андрия: он оглядывался вокруг, нервно щелкал пальцами и выглядел очень смешным. Я улыбнулась.

«Неужели это тот же самый человек, что несколько часов назад прогонял меня от буровой?» – подумала я.

Потом я привыкла к его импульсивности, к внезапным переменам настроения, хотя и не очень-то легко было привыкать: их, Андриев, было в нем десятки, сотни, объединяло лишь одно – естественность в любом положении.

– Андрий! – тихо окликнула я.

– Вот ты где, – проговорил он так, будто и не искал меня. – Хорошо тут, правда? А у нас снова неудача… Я еще до отъезда в Небит-Даг составил структурный план, его утвердили… Оконтурил наиболее вероятное место для закладки глубокой скважины. По всем расчетам должен был пойти конденсат… Ну, ничего, черная нефть – тоже золото, – стал утешать он себя. – Однако где-то тут она есть, знаю, что есть…

– Что делают ребята? – спросила я, чтобы переменить тему разговора. Мне сейчас не хотелось говорить о белой нефти. Я ждала: он подбежит, порывистый, пылкий, ведь он так жадно озирался, ища меня, но Андрий только на мгновение прижал мою ладонь к своему лицу, взял меня за плечи и повел по просеке вверх.

Потом я поняла: в моем присутствии он был спокоен, уравновешен, даже слишком. Иногда казалось – холоден, и мне не раз было обидно. Но как только отдалялся от меня – за работой или в поездках, – то как бы утрачивал точку опоры, и я часто замечала, как он панически боится остаться без меня. Такова была его любовь…

– Ребята? Готовят ужин… Это чудо-парни. Анвар пристал к нам в Небит-Даге. А Марко… Этот пришелся по душе еще в институте. Я был на пятом, он – на втором, после первого же разговора с ним я решил: как только стану на ноги, возьму его к себе. И забрал – с третьего курса. В следующем году он будет защищать диплом – заочно. Этакий балагур, зато какая широта взгляда у парня! На все… Это растет мой конкурент, – улыбнулся Андрий.

– Вижу, очень любишь его.

– Мы необходимы друг другу… Но он пойдет дальше. Марко далеко пойдет.

Я слушала, а в мыслях выстроился вот какой ряд: Стефурак, Вадим Иванович, Андрий, Марко и я. Мы с Марком последние, после нас вскоре придут другие, но их еще не знают. Мы с Марком в самом младшем классе среди взрослых. За одной партой. Нет, не надо настораживать себя против него…

Мы шли под гору, обходя пни, натыкались на папоротники, и Андрий, вот так же между прочим, рассказал мне тогда эти две истории – о скупой вдове и о товарищеском суде; тогда я впервые услышала и его слова о любви и тоску по ней. Но осознала я их позже, когда он воскликнул в автобусе: «На Байкал!» Его всегда тянуло в неизвестное, потому что только в тоске он мог постичь цену тому, что нашел.

– Знаешь, – заговорил Андрий, – по этой просеке можно идти и не возвращаться. За ней дальше вьются неведомые дороги, звериные тропки, и всегда впереди будет что-то новое…

Я молчала и слушала, ибо уяснила уже тогда: он до сих пор никому еще не признавался в том, что его безостановочно гонит по жизни неудержимая тяга к познанию неизведанного.

– Вот станешь на вершине горы, – продолжал он, – а видишь другую. И тебе хочется утвердиться еще и на ней. Именно так – утвердиться. Я не понимаю туристов, которые всюду и все фотографируют, мучат своих спутников, заставляя их становиться в позы на эффектном фоне… До^га у них разбухают альбомы от фотографий, стеллажи наполняются туристскими буклетами, а другие просто удовлетворяются этими копиями живого мира, и им кажется, что и они видели это все знают…

– Но ведь надо кое-что и зафиксировать…

– Конечно – для науки, искусства… Но для себя самого – к чему эти эрзацы?

– Чтобы вспомнить потом, детям показать. Не надо впадать в крайности, Андрий.

– Дети пусть сами приучаются к путешествиям, а не сидят перед телевизорами и за альбомами. Потом вырастают из них этакие книжные мудрецы: все им известно, хотя ничего и не видели. Да, боже мой, можно и фотографировать, даже нужно… Но путешествие – не коллекционирование впечатлений с целью похвальбы: вот где я побывал! Для меня поездка прежде всего проверка: живет ли во мне человек – крепкий, цепкий, пытливый? Конечно, я не могу всего объять, но когда мне удается хотя бы малое, то это удается не только мне – всему человечеству. Я понимаю Магелланов, Маклаев, Санниковых… Вот Тур Хейердал дважды устремлялся в путь на папирусном судне. Во имя чего? Для утверждения человеческого в человеке, и ничего больше.

– С этой целью ты так упрямо ищешь и белую нефть?

– Возможно… Я не экономист. Не знаю, как с ней обойдутся, если все-таки найду ее. Может, она не так уж и нужна. Но я за то, чтобы каждый человек что-то искал и что-то находил. Хотя бы маленькое: новый минерал, живительный родник, свежее слово, мысль, образ, картину. Чтобы человек выявил в другом его способности, возможности, чтобы ребенка воспитал, механизм усовершенствовал, песню сложил. Я не терплю ученых, почерпнувших знания только из чужих книг, этих всезнающих снобов, которые к человеческой мудрости не сумели прибавить ни капли своей, этих знатоков с кислыми минами, этих мешков с информацией… Д-а, хватит. Белая нефть… Белая нефть – это символ.