Текст книги "История будущего (сборник)"

Автор книги: Роберт Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 64 страниц)

Нет! Не нужно заниматься самообманом! Фронтир[74] есть фронтир, даже инопланетный, там нет места для специалиста по истории литературы. Дело тут вовсе не в людской несправедливости, а просто таков закон природы, надо смотреть правде в глаза.

Он с горечью подумал о человеке, которому сломал нос, по каковой причине и оказался в Ковентри. Может, Дейв и в самом деле «постельный паразит», но воспоминание об этом оскорблении вызвало у него ту же вспышку безумной злобы, что вовлекла его в неприятности. Он был рад, что подбил нос этому – так его и этак! Какое право имел он шляться там, поглядывая сверху вниз на людей и обзывая их подобными словами!

Вдруг он обнаружил, что в таком же мстительном духе он вспоминает и о своем отце, хотя было бы чертовски затруднительно объяснить связь между ними. Эта связь не лежала на поверхности, ибо его родитель никогда не опускался до брани. Чем ругаться, он улыбнулся бы самой сладенькой из своих улыбочек и процитировал бы нечто, вопиющее по своей сахаристости и благонравию. Родитель Дейва был одним из самых отвратительных мелких тиранов, когда-либо порабощавших своих близких под личиной любви и добросердечности. Он никогда не впадал в гнев, он только печалился – в тоне «твое-поведение-в-школе-причиняет-мне-нестерпимую-боль» – и постоянно умудрялся находить вполне альтруистическое обоснование своим вполне эгоистическим поступкам. Убежденный в своей незыблемой правоте, он никогда не мог встать на точку зрения сына по какому бы то ни было вопросу, а просто подавлял его натуру во всем, да еще с высоты моральных принципов.

В результате ему удалось добиться двух одинаково отрицательных последствий: естественное стремление ребенка к независимости, подавляемое дома, теперь слепо восставало против любой дисциплины, власти или критики, откуда бы они не исходили, и подсознательно ассоциировались с никогда не подвергаемой сомнению отцовской властностью. Во-вторых, долголетнее подчинение отцу привело к тому, что Дейв усвоил главный общественный порок последнего – право судить с собственных моральных высот поведение других людей.

Когда Дейва арестовали за нарушение основного закона, т. е. за атавистическую склонность к насилию, его папаша умыл руки, заявив, что совершил все возможное, чтобы сделать из сына «настоящего мужчину», и что он лично не заслуживает ни малейшего упрека за то, что сын так плохо воспользовался его заветами.

Слабый стук в дверь заставил их спешно убрать шашечницу. Матушка Джонсон отпирать не торопилась.

– Наши так не стучат, – сказала она, – но и шпики лупят в дверь куда сильнее. Готовься прятаться.

Маккинон встал возле тайника в радиоле, которым пользовался накануне, а Матушка Джонсон пошла на разведку. Он слышал, как она снимает засов верхней двери, потом раздался ее не очень громкий, но зато чрезвычайно взволнованный призыв:

– Дейв! Скорее сюда! Торопись!

Это оказался Линялый, почти потерявший сознание, оставляющий за собой кровавый след.

Матушка Джонсон пыталась поднять его безжизненное тело. Когда подбежал Маккинон, они вдвоем стащили Мейги вниз и положили на длинный стол. Стараясь устроить его поудобнее, они заметили, что его глаза на мгновение приоткрылись.

– Привет, Дейв, – шепнул он, пытаясь вызвать на лице хоть тень былой насмешливой улыбки. – Кто-то побил моего туза козырем…

– А ты помолчи, – оборвала его Матушка Джонсон, а потом, уже тише сказала Дейву: – Бедняга… Дейв, его нужно отнести к доктору.

– …не смог…сделать…нужно… – бормотал Линялый, – …надо…до Ворот… – голос его прервался. Пальцы Матушки Джонсон работали безостановочно, как будто движимые своим собственным разумом. Маленькие ножницы, возникшие из каких-то тайников ее крупной фигуры, резали одежду Мейги, чтобы можно было оценить масштабы несчастья. Критическим взором она спокойно произвела инвентаризацию ущерба.

– Работа не для меня, – постановила она, – но ему надо поспать, прежде чем мы понесем его. Дейв, притащи мне коробочку со шприцем из аптечки в туалете.

– Нет, Матушка! – это был сильный и протестующий голос Мейги, – дай мне «перечную» пилюлю, – продолжал он, – там…

– Но, Линялый…

Он оборвал ее:

– Мне действительно нужен доктор, но как я до него доберусь, если не смогу идти?

– Мы понесем тебя.

– Спасибо, Матушка, – тон его смягчился, – я знаю, что вы это сделаете, но полиция может заинтересоваться таким зрелищем. Дай мне пилюлю.

Дейв пошел за Матушкой в туалетную и, пока она копалась в аптечке, спросил:

– А почему бы не послать за каким-нибудь врачом?

– Есть только один, которому мы доверяем, его люди так и зовут – Врач. Все прочие не стоят того, чтобы потратить на них щепотку отравы.

Когда они вернулись в комнату, Мейги опять был без сознания. Матушка Джонсон хлопала его по щекам до тех пор, пока он не пришел в себя и не начал ругаться. Тогда она дала ему пилюлю. Сильный стимулятор, незаконный отпрыск каменного угля, тут же возымел действие. По всем внешним признакам Мейги выглядел совершенно здоровым. Он сел и нащупал пульс на левой руке своими длинными чуткими пальцами.

– Работает как метроном, – объявил он. – Моторчик вполне способен перенести дорогу.

Он подождал, пока Матушка Джонсон забинтовала его раны стерильными бинтами, а потом начал прощаться. Маккинон взглянул на Матушку. Она кивнула.

– Пойду с тобой, – сказал он Линялому.

– Это еще зачем? Опасность от этого только возрастет.

– Ты не в той форме, чтобы путешествовать одному, со стимулятором или без – все равно.

– Черта с два! Мне же придется за тобой приглядывать.

– Я иду с тобой!

Мейги, пожав плечами, сдался.

Матушка Джонсон вытерла мокрое лицо и расцеловала обоих.

Пока они не выбрались из города, их путешествие напоминало Маккинону кошмарное бегство прошлой ночью. Выбравшись, они двинулись на северо-запад вдоль шоссе, которое вело к подножью холмов. Время от времени им приходилось сходить с него и прятаться от редкого сейчас транспорта. Один раз они чуть было не напоролись на полицейский патрульный автомобиль, оборудованный инфракрасным прожектором и почти невидимый, но Линялый проявил незаурядное чутье, и им удалось спрятаться за низкой стенкой, отделявшей дорогу от поля.

Дейв спросил, как Мейги узнал о приближении патруля. Тот хмыкнул:

– Будь я проклят, если знаю, но думаю, что почую полицейского даже если его запрячут в стаде козлов.

По мере того как ночь близилась к концу, Линялый становился все молчаливее. Его обычно оживленное лицо постарело и покрылось морщинами – эффект прекращения действия наркотика. Дейву казалось, что изменившееся и непривычное выражение лица дает ему возможность глубже проникнуть в характер этого человека, что маска боли и есть истинная сущность Мейги, а вовсе не те сдержанные эмоции, которые он демонстрирует окружающим его людям в обычное время. Уже в десятый раз Дейв задавал себе вопрос, что же сделал Линялый, что суд признал его социально невменяемым? Этот же вопрос он задавал себе каждый раз, когда впервые встречался с кем-нибудь в Ковентри. В большинстве случаев ответ был очевиден. Черты нестабильности их характеров были отчетливы и хорошо различимы. Вот Матушка Джонсон оставалась для него загадкой, пока не объяснила ему все сама. Она, оказывается, отправилась в Ковентри вместе с мужем, теперь уже овдовела, но предпочла остаться тут с друзьями, которых приобрела за это время, в условиях, к которым привыкла, и не желала менять эту жизнь на другую, возможно менее приятную.

Мейги сел на обочину.

– Бессмысленно, малыш, – признался он. – Не могу больше.

– Как это не можешь! Я тебя понесу.

Мейги слабо улыбнулся:

– Нет, я говорю серьезно.

– А далеко ли еще? – не отставал от него Дейв.

– Вероятно мили две-три.

– Держись крепче! – Он взвалил Мейги на закорки и пошел. Первые несколько сот ярдов были относительно легки. Мейги весил фунтов на сорок меньше Маккинона. Однако вскоре тяжесть дополнительного груза начала сказываться. Руки, поддерживающие колени Линялого, занемели. Ребра ныли от груза и его неудачного распределения. Дышать было трудно. Руки Линялого крепко охватывали его шею.

…две мили… может быть больше… сильнее наклониться вперед… ноги пусть волокутся сзади… только бы не упасть… когда-нибудь выработается автоматизм… подобно автоматически сжимающимся челюстям… а как длинна миля?., если на ракете, ее и не заметишь… если на прогулочной машине – секунд тридцать… если на стальном краулере – десять минут… тренированным солдатским шагом – пятнадцать… а с человеком на закорках, да еще по ухабистой дороге, да еще если ты устал как собака?..

…пять тысяч… двести…восемьсот шагов… цифры ни о чем не говорят… но с каждым шагом путь короче на двадцать четыре дюйма… остаток непредставим… бесконечен… считай шаги… считай, пока не спятишь… пока цифры начнут жужжать не в мозгу, а снаружи… и шум… шум… от этих огромных, тяжелых, нескончаемых шагов… они отдаются где-то в черепе… считай их сзаду наперед… не забудь вычитать по два каждый раз… нет, так еще хуже… все равно остаток невообразим, и его нельзя выразить в числах…

…мир замкнут… нет ни прошлого, ни будущего… ничего нет… совсем ничего… кроме пыточной необходимости поднимать то одну, то другую ногу и выбрасывать их вперед… нет никаких ощущений, кроме рвущего сердце отлива силы воли, столь необходимой для выполнения этого бессмысленного действа…

Он очнулся внезапно, обнаружив, что руки Мейги уже не сжимают его шею. Он наклонился, упал на одно колено, чтобы не уронить свою ношу, затем медленно опустил ее на землю. На мгновение ему показалось, что Линялый мертв – он не мог найти пульс, а бледное лицо и безжизненное тело были совсем как у покойника. Однако, приложив ухо к груди, он с облегчением услышал регулярные удары сердца. Он связал запястья Мейги его собственным носовым платком и просунул свою голову в петлю рук. Однако он так устал, что никак не мог поднять безжизненное тело и закинуть его себе на спину. Линялый очнулся, когда Маккинон все еще пытался сладить с этим делом. Его первые слова были:

– Полегче, полегче! Чего ты добиваешься?

Дейв объяснил.

– Лучше развяжи мне руки, – попросил Линялый, – думаю, я смогу немного прогуляться пешком.

Он действительно прогулялся – прошел не больше трех сотен ярдов и сдался окончательно.

– Слушай, Дейв, – сказал он, когда чуть-чуть пришел в себя, – ты захватил с собой «перечные» таблетки?

– Да. Только тебе больше нельзя. Еще одна доза может оказаться смертельной.

– Знаю… слышал… Но я думал о другом – что если ты проглотишь одну штучку?

– Господи! Конечно! Линялый, какой же я, однако, осел!

Теперь Мейги казался ему не тяжелее летнего пальто. Звезды сияли ярче, его силы были неисчерпаемы. Даже когда они сошли с шоссе и пошли по проселку, который вел к дому Врача у подножья холмов, путь казался сносным, а ноша легкой. Маккинон знал, что наркотик сжигает его плоть, что ресурсы энергии организма уже давно выработаны и потребуются долгие дни, чтобы восстановить эту безумную растрату. Впрочем, сейчас все это было ему безразлично.

Никакая цена не казалась ему слишком дорогой, когда наконец он оказался у калитки забора, окружавшего дом Врача, – на своих двоих и со все еще живым подопечным, который к тому же находился в полном сознании.

Маккинону целых четыре дня не позволяли видеться с Мейги. Все это время его самого держали на положении полуинвали-да, чтобы восстановить потерянные за двое суток двадцать пять фунтов веса и ликвидировать последствия огромной перегрузки на сердце в последнюю ночь. Высококалорийная пища, солнечные ванны, отдых, мирные окрестности, плюс его собственное железное здоровье помогли ему быстро и полностью восстановить вес и силы. Он был очень доволен и собой, и своей болезнью, и постоянным общением с Врачом и Персефоной.

По календарю Персефоне было пятнадцать. Дейв никак не мог решить, считает ли он ее более взрослой или более юной. Она родилась уже в Ковентри и прожила всю свою короткую жизнь в доме Врача, так как ее мать умерла там при родах. Во многих отношениях она была совершенным ребенком, поскольку не имела опыта жизни в цивилизованном обществе и мало общалась с обитателями Ковентри, если не считать пациентов, посещавших Врача. Зато ей разрешалось без спроса брать книги из библиотеки этого опытного и оригинального ученого. Маккинон неоднократно поражался глубине ее научных познаний – она знала гораздо больше, чем он. От разговора с ней оставалось впечатление, что он беседует с пожилым и всезнающим матриархом, но тут же у нее прорывалось какое-нибудь совершенно нелепое высказывание о внешнем мире, и он вспоминал, что перед ним всего лишь неопытный ребенок.

Маккинон немного увлекся ею. Нет! Конечно, совсем несерьезно, особенно учитывая ее щенячий возраст! Но все же на нее было приятно смотреть, а он стосковался по женскому обществу. Он и сам был еще достаточно молод и вполне был способен извлекать удовольствие из созерцания редкостных умственных и физических достоинств этой юной девицы.

Его гордости был нанесен сокрушительный удар, сравнимый только с приговором на ссылку в Ковентри, когда выяснилось, что Персефона рассматривает его вкупе с другими обитателями Ковентри как жалкого неудачника, заслуживающего лишь сострадания и помощи, ибо с головой у него что-то неладно.

Дейв пришел в бешенство и целый день куксился в одиночестве, но чисто человеческое стремление оправдаться и быть за это обласканным, заставило его отправиться на поиски Персефоны с целью убедить ее в собственной неправоте. Он подробно и весьма эмоционально разъяснил ей причины, которые привели его к суду и осуждению, разукрасив свой отчет блестками собственной философии и остроумия, после чего доверчиво спросил, поняла ли она, в чем дело, и одобряет ли теперь его поведение.

Никакого одобрения не последовало.

– Я не понимаю вашу точку зрения, – сказала она. – Вы сломали ему нос, а он вам ничего плохого не сделал. И вы хотите, чтобы я это одобрила?

– Но Персефона, – запротестовал он, – ты же игнорируешь тот факт, что он обозвал меня оскорбительным словом!

– Не вижу связи, – отпарировала она. – Он губами произвел звук, обидел вас словом. Если это слово к вам не подходит, то звук лишен смысла. Если слово верно определяет ваши качества, если вы и есть то, что означает данный звук, значит, вы полностью соответствуете представлению человека, который высказал ваше определение вслух. Иными словами, никакого ущерба вам нанесено не было. А вот что сделали вы – дело совсем иного рода. Вы сломали ему нос. Это уже ущерб. Защищая себя, общество должно было отыскать вас и определить, действительно ли вы столь эмоционально неустойчивы, что можете снова нанести ущерб кому-то из своих сограждан в недалеком будущем. Если да, то вас надо отправить в карантин на излечение или удалить вас из общества – в зависимости от того, что вы предпочтете.

– Значит, и ты думаешь, что я псих? – обвинил он ее.

– Псих? Не в том смысле, в каком вы это понимаете. У вас нет пареза, нет тромба в мозгу или какого-то другого дефекта, который мог бы обнаружить врач. Но с точки зрения вашей семантической реакции, вы столь же социально ненормальны, как какой-нибудь фанатичный охотник за ведьмами.

– Послушай, но ведь это же дико несправедливо!

– А что такое справедливость? – она взяла на руки котенка, с которым играла. – Я пошла домой. Становится прохладно.

И она ушла в дом, бесшумно ступая по траве босыми ножками.

Если бы наука семантики развивалась так же быстро, как психодинамика и ее производные – искусство пропаганды и управление психологией толпы, Соединенные Штаты, надо думать, никогда не попали бы под власть диктатуры, а затем не были бы вовлечены во Вторую революцию. Все научные принципы, положенные в основу Ковенанта, увенчавшего Революцию, были сформулированы очень давно – еще в первой половине XX века.

Но труды пионеров семантики – К. К. Огдена, Альфреда Коржибского и других – были известны лишь горстке ученых, в то время как психодинамика в результате серии войн и неистовства вышедшего из-под контроля производства получила сильнейшее ускорение и шла вперед мощными рывками.

Семантика – «значение значений» – дала метод, который впервые показал, как научная методология может быть применена к любому факту повседневной жизни. Поскольку семантика имела дело со словами, написанными или изреченными, детерминирующими поведение человека, то ее сначала восприняли как нечто, имеющее отношение только к словам, а потому интересное лишь для профессиональных словесных манипуляторов, т. е. для писателей, работающих в области рекламы, и для профессуры, интересующейся этимологией. Крошечная группка неортодоксальных ученых попыталась приложить семантику к личным проблемам человека, но их труд был сметен эпидемиологическими массовыми психозами, подобными тем, что уничтожили Европу и ввергли Соединенные Штаты в эпоху Темных Веков.

Ковенант был первым общественным документом, составленным на научных основах, и здесь мы должны отдать должное его основному автору – доктору Михею Новаку – тому самому Новаку, который был главным психологом революции. Революционеры хотели обеспечить максимум личной свободы гражданам. А как можно было сделать это без учета математической вероятности? Сначала они отправили на свалку идею «справедливости». Семантически исследованная «справедливость» не является реальностью – такого феномена в континууме пространство-время-материя, в который можно ткнуть пальцем и сказать – вот она, справедливость, – просто не существует. Наука же имеет дело лишь с тем, что может быть наблюдаемо и может быть измерено. Справедливость – не может, а потому никогда не будет иметь одного и того же значения для двух разных людей. А всякие там «звуки», произносимые в связи с этим словом, лишь увеличивают и без того большую путаницу.

А вот ущерб – физический или экономический – может быть и указан, и измерен. Ковенант запретил гражданам наносить друг другу ущерб. Любая акция в отношении данной личности, которая не вела к физическому или экономическому ущербу, объявлялась вполне законной.

Поскольку концепция «справедливости» была отброшена, не могли остаться и основанные на ней стандарты наказания. Пенология заняла место рядом с ликантропией и другими древними поверьями и ворожбой. Но поскольку было бы непрактично разрешать источнику опасности оставаться в обществе, то нарушителей общественного спокойствия подвергали осмотру и тех, что были способны на повторение такого поступка, ставили перед выбором – либо пройти психологическую переориентацию, либо быть изолированными от общества – т. е. отправиться в Ковентри.

Ранние проекты Ковенанта содержали в себе пункт, по которому социально нестабильные личности могли госпитализироваться и принудительно подвергаться переориентации, особенно в связи с тем, что психиатрия уже стала настолько компетентной, что могла излечивать все неврожденные неврозы и вылечивать или ослаблять почти все врожденные, но тут Новак встал намертво.

– Нет, – сказал он. – Правительству больше никогда не будет разрешено вмешиваться в деятельность мозга кого-либо из граждан без их согласия, иначе мы получим тиранию почище той, что была когда-то. Каждый гражданин имеет право принять или отвергнуть Ковенант, даже если мы полагаем, что этот гражданин безумен.

В следующий раз, когда Дейв встретился в Персефоной, он нашел ее в состоянии полной растерянности. Его собственная уязвленная гордость была тут же забыта.

– Девочка моя, – воскликнул он, – что случилось с вами?

Постепенно он уяснил, что она присутствовала при разговоре Врача и Мейги и впервые услышала о задуманной против Соединенных Штатов военной операции. Дейв похлопал ее по руке.

– И всего-то? – осведомился он ободряюще. – А я-то боялся, что это с тобой что-нибудь произошло.

– Всего-то!! Дэвид Маккинон, неужели у вас хватит наглости стоять здесь передо мной и заявлять, что вы об этом знали давно и это вас нисколько не тревожит?!

– Меня? А с какой стати? Да уж если на то пошло, то что я могу сделать?

– Что можете сделать? Вы можете отправиться наружу и рассказать там все! Вот что вы можете сделать! А что касается «с какой стати», то… Нет, Дейв, вы просто невозможны… – она залилась слезами и выбежала из комнаты.

А он остался стоять с открытым ртом, а затем высказал позаимствованное у своих предков выражение, означавшее, что понять женщину вообще невозможно.

Персефона к ланчу не явилась. Маккинон спросил Врача, где она.

– Рано позавтракала, – ответил Врач между двумя глотками, – а потом отправилась к Воротам.

– Что?! Как же вы ей позволили?

– Она свободный человек. Да она бы и не послушалась меня. Не волнуйтесь, все будет в порядке.

Последних слов Дейв уже не расслышал, так как выскочил из комнаты и уже был за дверью, ведущей во двор. Он обнаружил Персефону, когда она выводила из сарая свой маленький мотоцикл.

– Персефона!

– Что вам угодно? – спросила она с ледяной вежливостью, так не соответствующей ее возрасту.

– Ты не должна этого делать! Ведь именно там ранили Линялого!

– Я еду. Пропустите меня.

– Тогда я еду с тобой!

– Зачем?

– Чтобы заботиться о тебе.

Она сморщила нос:

– Пусть только кто-нибудь осмелится меня тронуть!

В том, что она сказала, была изрядная доля правды. Врач и все члены его семьи пользовались личным иммунитетом, каким вряд ли в Ковентри мог похвалиться кто-нибудь еще. Как естественное следствие сложившейся ситуации, в Ковентри почти не было компетентных медиков. Число членов врачебной профессии, совершавших антиобщественные проступки, очень невелико. Пропорция же тех, кто отвергал психиатрическое лечение, вообще ничтожна. И это ничтожное меньшинство состояло главным образом из тех, кто был полным профаном в своей профессии. Врач же был природным целителем, обрекшим себя на добровольное изгнание, чтобы иметь возможность использовать свое искусство в самой интересной для него среде. Его мало занимала чистая наука, ему нужны были пациенты, и чем серьезней они были больны, тем лучше – тем интересней было приводить их в порядок.

Он стоял выше обычаев и выше закона. В Свободном Государстве «Освободитель» нуждался в нем, чтобы удерживать себя на грани жизни и смерти с помощью вливаний инсулина. В Нью– Америке он имел не менее могущественных пациентов. Даже среди Ангелов Господа Бога сам Пророк безропотно выполнял все указания Врача.

Но Маккинон не был удовлетворен.

Какой-нибудь темный идиот, думал он, мог причинить девочке зло, не зная об ее статусе. Впрочем, дальнейшие его протесты все равно были напрасны. Она внезапно завела мотор и заставила Дейва отпрыгнуть в сторону. Когда он пришел в себя, Персе-фона была уже далеко. Преследовать ее он не мог.

Не прошло и четырех часов, как Персефона вернулась. Он примерно так и ожидал. Если такой ловкий человек, как Линялый, не смог добраться до Ворот под покровом ночной тьмы, то весьма сомнительно, чтобы это удалось юной девице днем.

Его первое чувство было чувством облегчения, потом ему очень захотелось поговорить с ней. Пока ее не было, он все прокручивал в памяти их разговор. Была полная уверенность, что ее ждет неудача; хотелось реабилитироваться в ее глазах; поэтому он жаждал оказать ей помощь в столь дорогом для нее деле: он сам доставит предупреждение наружу.

Может, она попросит его о такой помощи? Это казалось вполне вероятным. Ко времени ее возвращения он уже убедил себя, что она будет его просить. Он согласится… со спокойным достоинством… и пойдет… и, может быть, будет ранен… или даже убит… и станет героем… если ему не повезет.

В воображении он видел себя смесью из Сидни Картона, Белого Рыцаря и того человека, который отнес послание к Гарсии, плюс чуточку Д’Артаньяна.

Но она ни о чем его не попросила. Она даже не дала ему шанса поговорить наедине. К ужину она не вышла. После ужина заперлась с Врачом у него в кабинете. Вышла оттуда и тут же прямиком отправилась в свою комнату. В конце концов, он решил, что с тем же успехом может сам пойти спать.

Лечь в постель, уснуть, попробовать все начать утром заново… Нет! Не так-то это просто! Враждебно глядели на него стены. Другая, критически настроенная часть мозга явно решила не дать ему заснуть. Болван! Ей же не нужна твоя помощь! Зачем она ей? Что у тебя есть такого, чего нет у Линялого? Да он лучше тебя во сто раз! Ты для нее просто один из множества психов, которые ежедневно кишмя кишат в этом доме.

Но я не псих! Только то, что я не пожелал подчиниться диктату большинства, еще не делает меня психом. Или делает? Если все остальные в этих местах «с приветом», то чем ты-то от них отличаешься? Ну, не все… Вот Врач, Матушка Джонсон. Они тут совсем по другим причинам. Их не приговаривали. И Персефона родилась тут.

А как насчет Мейги? Он безусловно умен или кажется таким? Дейв обнаружил, что мысль о несомненной психической устойчивости Мейги вызывает в нем неприязнь. Почему это он смеет отличаться от всех нас?

От нас? Он объединил себя с прочими обитателями Ковентри? Ладно, ладно, признайся, идиот, ты ничем не отличаешься от них. Тебя вышибли… Достойные люди не захотели иметь с тобой дела, а ты упрямишься как осел, не желая признать себя нуждающимся в лечении.

Мысль о лечении бросила его в дрожь и снова заставила вспомнить отца. Почему так? Он припомнил, как Врач сказал ему несколько дней назад: «Что тебе необходимо, сынок, так это поглядеть в глаза родителю и послать его подальше. Очень жаль, что детям не часто удается послать туда своих пап и мам».

Он зажег свет и попробовал читать. Без толку. И почему это Персефона так обеспокоена судьбой людей, что живут снаружи? Она ведь их не знает. Друзей у нее там нет. Уж если он не чувствует себя обязанным по отношению к ним, то почему ей есть до них дело? У тебя нет обязательств? А сколько лет ты вел сладкую легкую жизнь? И все, что они за это просили, – вести себя как следует. Если уж говорить напрямик, где бы ты был сейчас, если бы Врач задумался и спросил, а обязан он тебе чем-нибудь или нет?

Он всё еще пережевывал горький хлеб самопознания, когда первый бесцветный утренний свет вполз в комнату. Он встал, накинул халат и прошлепал через холл в комнату Мейги. Дверь была открыта. Он просунул голову внутрь и шепнул:

– Линялый, ты не спишь?

– Входи, малыш, – тихо отозвался Мейги, – В чем дело? Не спится?

– Нет…

– Мне тоже. Понесем наше знамя вместе…

– Линялый, я хочу сматываться. Пойду за Барьер.

– Э-э! Когда?

– Сию минуту.

– Рискованное дело, малыш. Подожди несколько дней, я постараюсь пойти с тобой.

– Нет, не могу ждать, пока ты поправишься. Я должен предупредить Соединенные Штаты.

Глаза Мейги широко раскрылись, но тон остался неизменным:

– Уж не удалось ли этой ловкой козявке всучить тебе кой-какие свои убеждения?

– Нет. Ну, не совсем так. Я делаю это ради себя самого. Это необходимо мне. Слушай, Линялый, что ты знаешь об этом оружии? У них действительно есть что-то, чем можно угрожать Штатам?

– Боюсь, да, – ответил Мейги, – я знаю об этом очень мало, но вроде бы бластеры перед ним просто ерунда. Дальность куда больше. Не знаю, что они собираются делать с Барьером, но сам видел, еще до того, как меня замели, что они ведут к нему линии электропередач. Послушай, если тебе действительно удастся выбраться отсюда, там ты найдешь парня, который может пригодиться. Обязательно отыщи его. – Мейги что-то нацарапал на клочке бумаги, сложил его и отдал Дейву, который не глядя сунул листочек в карман, продолжая выспрашивать:

– Линялый, Ворота охраняются строго?

– Через Ворота не пройдешь. Это точно. Вот что тебе придется сделать… – Мейги оторвал другой листок и начал что-то чертить, одновременно комментируя рисунок.

Прежде чем уйти, Дейв пожал руку Мейги.

– Попрощайся тут за меня, ладно? И поблагодари Врача. Мне лучше уйти, пока все спят.

– Конечно, малыш, – согласился Мейги.

Маккинон скорчился за кустом и осторожно следил за группой Ангелов, входивших в свою суровую и, признаться, безобразную церковь. Он трясся от страха быть обнаруженным и от ледяного утреннего ветра. Однако нужда перевешивала чувство страха. У этих изуверов была пища, он должен был ее получить.

Первые два дня, после того как он покинул дом Врача, были сравнительно легки. Правда, он простудился, ночуя на холодной земле. Простуда застряла в бронхах и здорово мешала ходьбе. Но сейчас это не имело значения, надо было только держаться, чтобы не выдать себя, закашлявшись или чихнув, пока верующие не скроются в храме. Он смотрел как они проходят – суровые мужчины, женщины в юбках, подметающих дорогу, с лицами, изрезанными морщинами и частично скрытыми головными платками, заморенные работой и многочисленными детьми. Лица были мрачны и неулыбчивы. Даже ребятишки смотрели угрюмо.

Последний из прихожан скрылся за дверями храма, только пономарь еще продолжал заниматься какими-то своими делами во дворе. Прошло еще несколько минут, показавшихся Маккинону бесконечными, ибо ему все это время приходилось прижимать пальцем верхнюю губу, чтобы удержаться от чихания, пока пономарь наконец не вошел в церковь и не закрыл за собой дверь.

Тогда Маккинон выбрался из своего убежища и помчался к дому, который наметил заранее, так как тот стоял на краю расчистки и был дальше других от церкви.

Собака поначалу вела себя подозрительно, но он ее успокоил. Дом был заперт, однако задняя дверь легко поддалась взлому. У него голова закружилась, когда он увидел пищу – черствый хлеб и твердое соленое масло, изготовленное из козьего молока.

Неверный шаг, сделанный пару дней назад, заставил его искупаться в холодном горном ручье. Несчастье не было уж так велико, но потом оказалось, что все питательные таблетки размокли и превратились в месиво. Он, конечно, ел их весь день, но к вечеру они заплесневели и их пришлось выбросить.

Хлеба ему хватило на три ночевки, но масло растаяло и нести его дальше было нельзя. Он пропитал им, как мог, очерствевший хлеб, а остальное слизал с пальцев языком. Потом долго мучила жажда. Через несколько часов после того, как он съел последнюю крошку украденного хлеба, он достиг первой своей цели – главной реки, куда впадали все остальные реки Ковентри. Где-то ниже по течению она уходила под занавес Барьера, а дальше текла в океан. Поскольку Ворота были закрыты и охранялись, это был единственный путь для бегства, открытый одинокому храбрецу.

А сейчас это была просто вода. Его мучила жажда, так как простуда еще не прошла. Однако, чтобы напиться, придется ждать темноты: вдали на берегу виднелись люди, некоторые, как ему показалось, носили форму. Один из них привязывал к причалу легкое каноэ. На это каноэ Маккинон сразу же положил глаз и ревниво следил за ним, уже считая его своей собственностью. Суденышко все еще стояло на месте, когда сгустились сумерки.