Текст книги "История будущего (сборник)"

Автор книги: Роберт Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 64 страниц)

– Да, но…

– Замолчи. Господь требует, чтобы человек приносил плоды. Воплощенный Пророк, будучи отмечен особой святостью, обязан приносить как можно больше плодов. А если Пророку приходится снизойти до пошлой плоти, чтобы выполнить указание господа, то тебе ли возмущаться по этому поводу? Ответь мне.

Я, разумеется, ответить не смог, и мы продолжали прогулку в молчании. Мне приходилось признать логику слов Зеба. Беда заключалась в том, что мне хотелось забыть о его выводах и отбросить их как нечто ядовитое. Правда, я утешал себя мыслью, что с Юдифью ничего не случилось. Я чувствовал себя несколько лучше и склонялся к тому, что Зеб прав и потому не мне судить Святого Воплощенного Пророка.

Неожиданно Зеб прервал ход моих мыслей.

– Что это? – воскликнул он.

Мы подбежали к парапету террасы и посмотрели вниз. Южная стена проходит близко от города. Толпа из пятидесяти или шестидесяти человек бежала вверх по склону, что вел к стенам Дворца. Впереди них, оглядываясь, бежал человек в длинном плаще. Он направлялся к Воротам Убежища.

Зеб сказал сам себе:

– А, вот в чем дело – забрасывают камнями парию. Он, очевидно, был настолько неосторожным, что показался за стенами гетто после пяти. – Он присмотрелся и добавил: – Не думаю, что он добежит.

Предсказание Зеба оправдалось немедленно. Большой камень попал беглецу между лопаток, и тот упал. Преследователи тут же настигли его. Он пытался встать на колени, но опять несколько камней попало в него, и он снова упал. Он закричал, затем набросил край плаща на темные глаза и прямой римский нос.

Через минуту от него ничего не осталось, кроме кучи камней, из-под которой высовывалась нога. Нога дернулась и замерла. Я отвернулся. Зеб заметил выражение моего лица.

– Что ж, – сказал я, обороняясь. – Разве эти парии не упорствуют в своих ересях? Вообще-то они кажутся вполне безвредными созданиями.

Зеб поднял бровь:

– Может быть, для них это не ересь. Ты видел, как этот парень отдал себя в руки их богу?

– Но это же не настоящий бог.

– А он, может быть, думает иначе.

– Должен понимать. Им же об этом столько раз говорили.

Он улыбнулся так ехидно, что я возмутился:

– Я тебя, Зеб, не понимаю. Убей, не понимаю. Десять минут назад ты втолковывал мне установленные доктрины, теперь ты, кажется, защищаешь еретиков. Как это совместить?

Он пожал плечами:

– Я могу выступать адвокатом дьявола. Я любил участвовать в дебатах в Вест-Пойнте. Когда-нибудь я стану знаменитым теологом, если Великий Инквизитор не доберется до меня раньше.

– Так… Послушай, ты думаешь, что это правильно – забрасывать камнями людей? Ты так думаешь в самом деле?

Он резко переменил тему:

– Ты видел, кто первый бросил камень?

Я не видел. Я заметил только, что это был мужчина.

– Снотти Фассет, – губы Зеба сжались.

Я хорошо знал Фассета. Он был на два курса старше меня, и весь первый год я был у него в услужении. Хотел бы я забыть этот первый год.

– Так, значит, вот в чем дело, – ответил я медленно. – Зеб, я не думаю, что мог бы работать в разведке.

– Конечно, и не агентом-провокатором, – согласился он. – И все-таки я полагаю, что Священному совету нужны время от времени такие инциденты. Все эти слухи о Каббале[53] и так далее…

Я услышал его последние слова.

– Зеб, ты думаешь, эта Каббала в самом деле существует? Не могу поверить, что может существовать какое-нибудь организованное сопротивление Пророку.

– Как тебе сказать… На Западном берегу определенно были какие-то беспорядки. Впрочем, забудь об этом. Наша служба – охранять Дворец.

2

Но нам не пришлось об этом забыть. Через два дня внутренняя стража была удвоена. Я не понимал, какая может грозить опасность: Дворец был неприступнее самой неприступной крепости. Его нижние этажи выдержали бы прямое попадание водородной бомбы. Кроме того, человек, входящий во Дворец даже со стороны Храма, был бы проверен и узнан десять раз, прежде чем достиг бы ангелов внутренней стражи. И все-таки там, наверху, были чем-то взволнованы.

Я очень обрадовался, узнав, что назначен в напарники к Зебу. Поговорить с ним – было единственной компенсацией за необходимость выстаивать двойные смены. Я, наверное, опротивел бедному Зебу, беспрерывно говоря о Юдифи и о моем разочаровании жизнью в Новом Иерусалиме. Наконец он обернулся ко мне:

– Послушай, ты в нее влюбился?

Я постарался уйти от ответа. Я не смел признаться и самому себе, что мой интерес к ней выходит из рамок простой заботы о благополучии знакомой девушки. Он оборвал меня:

– Ты влюблен или ты не влюблен? Решай для себя. Если ты влюблен, мы будем разговаривать о практических вещах. Если нет, тогда не приставай ко мне с глупыми разговорами.

Я глубоко вздохнул и решился:

– Боюсь, что да, Зеб. Это кажется невозможным, я понимаю, что это – смертный грех, но ничего не могу поделать.

– Чепуха. Тебя не перевоспитаешь. Итак, ты влюблен в нее. Что дальше?

– А?

– Чего ты хочешь? Жениться на ней?

Я подумал об этом с такой горечью, что даже закрыл лицо руками.

– Конечно, хочу, – признался я наконец. – Но как?

– Именно это я и хотел выяснить. Тебе нельзя жениться, не отказавшись от карьеры. Ее служба тоже не позволяет ей выйти за тебя замуж. Она не может нарушить принятые обеты. Но если вы посмотрите правде в лицо, не краснея при этом, то выяснится, что можно кое-что сделать, особенно если вы перестанете изображать из себя святош.

Неделю назад я бы не понял, на что он намекает. Но теперь я знал. Я даже не мог рассердиться на него толком за такое бесстыдное и грешное предложение. Он хотел, чтобы мне было лучше. Да и моя душа не была уже так чиста. Я покачал головой:

– Тебе не следовало этого говорить, Зеб. Юдифь не такая.

– Хорошо. Тогда забудем об этом. И о ней. И больше ни слова.

Я устало вздохнул:

– Не сердись, Зеб. Я просто не знаю, что делать. – Я оглянулся и присел на парапет. Мы стояли не у самых апартаментов Пророка, а у восточной стены. Дежурный офицер капитан Питер ван Эйк был слишком толст, чтобы обходить посты чаще, чем раз за смену. Я смертельно устал, потому что последнее время недосыпал.

– Прости.

– Не сердись, Зеб. Твое предложение не для меня и тем более не для Юдифи, не для сестры Юдифи.

Я знал, чего хочу для нас с Юдифью: маленькую ферму, вроде той, на которой я родился. Свиньи, цыплята, босые ребятишки с веселыми измазанными физиономиями и улыбка Юдифи при виде меня, возвращающегося с поля. Она вытирает полотенцем пот со лба, чтобы я мог поцеловать ее… И никакой церкви, никаких пророков, кроме, может быть, воскресной службы в соседней деревне.

Но этого быть не могло, никогда не могло быть. Я выкинул видение из головы.

– Зеб, – продолжал я. – Прости мое любопытство. Но ты намекнул, что такие вещи… такие встречи происходят прямо во дворце. Но как? Мы же все живем как под увеличительным стеклом. Это физически невозможно!

Он ухмыльнулся так цинично, что мне захотелось врезать ему по физиономии, но в его голосе не было усмешки:

– Хорошо, возьмем для примера твой случай…

– Об этом и речи быть не может!

– Я сказал «для примера». Сейчас все равно сестра Юдифь недостижима. Она заперта в своей келье.

– Она заперта? Ее арестовали?

В моем сознании пронеслись слова Зеба о допросах и инквизиторах.

– Не бойся. Ее камера даже не заперта. Ей просто приказали не выходить из кельи, посадили на хлеб и воду и велели читать молитвы. А сами они занимаются тем, что очищают ее сердечко и напоминают о ее духовных обязанностях. Когда она научится правильно смотреть на вещи, ей позволят снова тянуть жребий, и на этот раз она не станет падать в обморок и изображать из себя великовозрастную дурочку.

Я справился с первой реакцией на эти слова и заставил себя размышлять спокойно.

– Нет! Юдифь никогда не пойдет на это. Она предпочтет остаться в келье навсегда.

– Ты уверен? А я бы не стал на твоем месте клясться. Они умеют убеждать. Они будут молиться за ее душу круглые сутки, сменяя друг друга. И давай допустим, что она позволит себя уговорить.

– Нет!

– Допустим! Только допустим! Дай мне закончить рассказ о ее будущем.

– А откуда тебе все это известно?

– Ты забыл, что я трублю здесь уже три года. Что же ты думаешь – за этот срок я ничего не увидел и не услышал? Ты распсиховался, начал канючить, что они с ней сделают? Так что мне ничего не оставалось, как спросить у птичек. А птички мне поведали, что, после того как Юдифь позволит себя просветить и станет хорошей девочкой, она сможет совершить свое святое служение Пророку. После этого она продолжит выходить на дежурство каждую неделю, и примерно раз в месяц она будет вытягивать жребий на личное общение с Пророком. И года не пройдет – если, конечно, Пророк не отыщет в ее душе какой-нибудь особой небесной красоты – как они перестанут включать ее имя в жребий. Но тебе совсем не надо ждать так долго, хотя это безопаснее.

– Все это отвратительно и постыдно!

– В самом деле? А я думал, что и царь Соломон прибегал к подобной системе. И в его курятнике было даже больше несушек, чем в гареме Святого Пророка. Итак, если тебе удастся достигнуть взаимного согласия с девственницей, которая тебе понравилась, ваши отношения катятся по накатанной дорожке. Сначала надо сделать ценный подарок Старшей сестре, и в будущем такие подарки должны поступать к этой уважаемой матроне с завидной регулярностью. Придется подмаслить кое-какие ладошки, и я тебе подскажу, какие именно. Эта гигантская куча кирпичей, которую мы охраняем, таит немыслимое число темных задних лестниц. Так что если соблюсти все наши обычаи, то я не вижу причины, почему каждой ночью, когда я буду на часах, а ты будешь свободен от дежурства, тебе не согревать постельку тепленьким девичьим тельцем.

Я был готов взорваться и выразить мое возмущение его цинизмом, как вдруг мне в голову пришла мысль.

– Зеб, – сказал я. – Ты с самого начала говорил неправду. В каждой комнате дворца есть Глаз и Ухо. И даже если я найду их и постараюсь обрезать провода, через три минуты в дверь ворвутся офицеры безопасности.

– Ну и что? Правильно, в каждой комнате есть Уши и Глаза. А ты не обращай на них внимания.

У меня отвалилась челюсть.

– Не обращай внимания, – продолжал он – Пойми, Джон, небольшие грешки не есть угроза Церкви – опасны не они, а измена и ересь. Все будет отмечено и подшито к твоему личному делу. А если ты попадешься когда-нибудь на чем-то более серьезном, то тебе пришьют именно эти грешки вместо настоящего обвинения. Они очень любят вписывать в личные дела именно такие грешки. Это укрепляет безопасность. Я даже думаю, что к тебе они присматриваются с подозрением. Ты слишком безупречен. А такие люди опасны. Может быть, поэтому тебя и не допускают к высшему учению.

Я попытался распутать у себя в голове эти аргументы и контраргументы, но сдался.

– Все это не имеет отношения, – сказал я, – ни ко мне, ни к Юдифи. Но я теперь понял, что мне надо делать. Я должен ее отсюда увезти.

– Да… довольно смелое заявление.

– Я должен это сделать.

– Хорошо… Я хотел бы тебе помочь. Я думаю, что смогу передать ей записку.

Я схватил его за руку.

– В самом деле?

Он вздохнул:

– Я хотел бы, чтобы ты не спешил. Но вряд ли это реально, если учесть, какая романтическая каша у тебя в голове. Риск велик именно сейчас, потому что Юдифь вызвала немилость Пророка. Тебе вряд ли хочется угодить на суд военного трибунала.

– Я готов пойти и на это.

Он не сказал мне, что сам шел на такой же риск, если не на больший. Он просто заметил:

– Хорошо, какое же будет послание?

Я подумал с минуту. Послание должно было быть короткое.

– Передай ей, что легат, который говорил с ней в ночь, когда она вытянула жребий, очень беспокоится.

– Еще что-нибудь?

– Да. Скажи, что я – в ее распоряжении.

Сейчас это кажется наивным. Но тогда я чувствовал именно так. Я именно так и думал.

Во время обеда на следующий день я обнаружил в своей салфетке клочок бумаги. Я быстро кончил обед и выскочил наружу, чтобы прочесть записку. «Мне нужна ваша помощь, – гласила она, – и я очень вам благодарна. Можете ли вы встретить меня сегодня вечером?»

Записка была без подписи и была напечатана на обычной магнитомашинке, которыми пользовались во дворце. Когда Зеб вернулся в комнату, я показал ему записку, он взглянул на нее и сказал равнодушно:

– Пойдем подышим свежим воздухом. Я обожрался, спать хочется.

Как только мы вышли на открытую террасу и очутились вне досягаемости Глаз и Ушей, он выругал меня негромко, но зло:

– Из тебя никогда не получится конспиратор. Половина столовой видела, что ты нашел что-то в салфетке. Так какого же черта ты выскочил как ошпаренный? Потом, как будто нарочно, ты суешь эту записку мне. Я не сомневаюсь, что Глаз зафиксировал ее. Интересно, где ты был, когда Господь Бог распределял людям мозги?

Я попытался протестовать, но он оборвал меня:

– Забудь об этом. Я понимаю, что ты не желал всунуть обе наши шеи в петлю, но учти, что добрые намерения не принимаются во внимание трибуналом: первое условие любой интриги – вести себя естественно. Ты представить не можешь, как много дает опытному психоаналисту малейшее отступление от норм поведения. Надо было сидеть в столовой, как всегда, покрутиться там после обеда и спокойно обождать того момента, когда сможешь прочесть записку в безопасности. Ладно. Где она теперь?

– В кармане мундира, – ответил я виновато. – Не волнуйся, я ее сжую и проглочу.

– Не так сразу. Погоди. – Зеб исчез и вернулся через несколько минут.

– У меня есть кусочек бумаги такого же размера и цвета, как твоя записка. Сейчас я тебе его осторожно передам. Обменяй их и затем съешь настоящую записку, но смотри, чтобы никто этого не заметил.

– Хорошо. А что на твоем кусочке бумаги?

– Заметки, как выигрывать в кости.

– Да, но это ведь тоже запрещено.

– Конечно, дурья твоя башка. Если они тебя застукают на азартной игре, они не подумают, что у тебя есть грехи потяжелее. В худшем случае начальник прочтет тебе нотацию и даст наряд вне очереди. Запомни на будущее, Джон: если тебя в чем-то заподозрили, постарайся сделать так, чтобы факты указывали на меньший проступок. Никогда не пытайся изображать из себя невинного ягненка.

Я думаю, Зеб был прав: мой мундир был обыскан и записка сфотографирована сразу после того, как я переоделся к смотру. Еще через полчаса я был вызван в кабинет к начальнику. Он попросил меня обратить внимание на то, играют ли младшие офицеры в азартные игры. Это грех, сказал он, и ему не хотелось бы, чтобы его подчиненные в этот грех впадали. На прощание он похлопал меня по плечу.

– Ты хороший парень, Джон Лайл, – сказал он. – Прислушайся к доброму совету. Понял?

В ту ночь мы стояли с Зебом у южного портала Дворца. Юдифь не появлялась, и я волновался, как кот в незнакомом доме, несмотря на то что Зеб пытался урезонить меня. Наконец во внутреннем коридоре послышались легкие шаги, и в дверях появилась чья-то тень. Зеб приказал мне знаком остаться на посту и сам подошел к порталу. Он вернулся почти сразу и поманил меня, прижимая палец к губам. Весь дрожа, я подошел. Это оказалась не Юдифь, а незнакомая мне женщина. Я открыл рот, чтобы сказать об этом, но Зеб прижал мне к лицу ладонь.

Женщина взяла меня за руку и повела по коридору. Я оглянулся и увидел силуэт Зеба, оставшегося на посту, чтобы прикрывать тыл. Женщина остановилась и толкнула меня к темному алькову, затем вынула из складок плаща маленький предмет со светящимся циферблатом. Я решил, что это, очевидно, металлоискатель. Она провела им в воздухе, выключила и спрятала.

– Можете говорить, – сказала она тихо. – Здесь безопасно.

И она растворилась в темноте.

Я почувствовал слабое прикосновение к рукаву.

– Юдифь? – прошептал я.

– Да, – ответила она так тихо, что я с трудом услышал.

Тут же она очутилась в моих объятиях. Она сдавленно вскрикнула, и руки ее обвили мою шею, и я ощутил ее дыхание на своем лице. Мы поцеловались неловко, но горячо.

Никого не касается, о чем мы говорили тогда, да я и не смог бы рассказать по порядку, о чем. Называйте наше поведение романтической белибердой, если вам так хочется, называйте это щенячьими нежностями. Но разве щенятам не бывает так же больно, как взрослым собакам? Называйте это как хотите, но в эти минуты мы были одержимы безумием более драгоценным, чем рубины и золото, более желанным, чем разумная трезвость. И если вы этого никогда в жизни не испытывали и не знаете, о чем я говорю, мне остается вас только пожалеть.

Наконец мы пришли в себя и смогли разговаривать разумно… Она принялась рассказывать мне о той ночи, когда она вытащила жребий, и заплакала. Я сказал ей:

– Не надо, дорогая. Не надо мне говорить об этом. Я все знаю.

– Но ты не знаешь. Ты не можешь знать… Он…

Я обнял ее:

– Прекрати, прекрати сейчас же. Не надо больше слез. Я все знаю. И я знаю, что тебе грозит… в случае, если мы тебя не выведем отсюда. Так что теперь мы не имеем права плакать, мы должны найти выход.

Она молчала. Молчала, как мне показалось, очень долго. И потом медленно сказала:

– Ты хочешь сказать, что я должна убежать? Я думала об этом. Боже милостивый, как я мечтала об этом! Но как убежать?

– Я не знаю. Пока не знаю. Но мы придумаем. Надо придумать.

Мы обсудили все возможности. Канада была всего в трехстах милях от Нового Иерусалима, и местность к северу от Нью-Йорка Юдифи была знакома. По правде говоря, это была единственная область, которая ей была знакома. Но граница там закрыта и охраняется куда строже, чем в других местах – там и патрульные суда, и радарные стены на воде, колючая проволока, пограничники на земле… и служебные собаки. Я проходил тренировку с такими собаками и не пожелал бы злейшему врагу встретиться с ними.

Мексика была безнадежно далека. Если бы Юдифь отправилась на юг, ее бы поймали в двадцать четыре часа. Никто не даст убежища сбежавшей девственнице. По закону общей вины любой такой доброжелатель совершил бы этим то же преступление, как и укрытый им беглец, а потому погиб бы той же смертью, как и человек, которого он спрятал. Путь на север был, по крайней мере, короче, хотя значил бы те же ночные переходы, поиски укромных убежищ днем и голод. В Элбени жила тетка Юдифи: Юдифь была уверена, что та укроет ее, пока не удастся придумать способ перейти границу.

– Она найдет нам безопасное место. Я уверена в этом, – сказала Юдифь.

– Нам? – должно быть, вопрос мой прозвучал глупо. До тех пор, пока она не сказала этого, мне и в голову не приходило, что нам придется бежать вместе.

– Ты хочешь послать меня одну?

– Ну… я просто не думал о другом варианте.

– Нет!

– Но послушай, Юдифь, самое важное, самое срочное сейчас – это вызволить тебя. Двоих людей, путешествующих вместе, значительно легче заметить и задержать, чем одну девушку. Нет никакого смысла.

– Я не пойду одна!

Я все еще не мог понять, что если ты сказал «а», то должен сказать и «б». И если я уговариваю ее покинуть службу, то становлюсь таким же дезертиром, как и она. Наконец я сказал:

– Ну, хорошо. Главное убежать тебе. Ты доберешься до тетки и будешь ждать меня там.

– Без тебя я никуда не уйду.

– Но ведь это же необходимо! Ведь Пророк…

– Лучше это, чем потерять тебя сейчас.

Я тогда не понимал женщин. Я их и сейчас не понимаю. Две минуты назад она спокойно рассуждала о том, что лучше рисковать жизнью, чем отдать свое тело в руки Пророка. Теперь она так же спокойно предпочитает сделать это, нежели решиться на временную разлуку со мной. Я не понимаю женщин. Порой я даже подозреваю, что у них ровным счетом нет никакой логики. Я сказал:

– Послушай, дорогая. Мы еще даже не придумали, как нам выбраться из Дворца. Вернее всего, нам будет абсолютно невозможно уйти отсюда вместе. Разве ты не понимаешь?

Она ответила упрямо:

– Может быть, и так. Но мне это не нравится. Ну, хорошо, а как отсюда можно выбраться? И когда?

Я вынужден был признаться снова, что не знаю. Нужно было посоветоваться с Зебом.

Тогда Юдифь предложила:

– Джон, ты знаешь девственницу, которая привела тебя сюда? Нет? Это сестра Магдалина. Ей можно все рассказать, и она, возможно, захочет нам помочь. Она очень умная.

Я принялся было выражать свои сомнения, но наш разговор был прерван самой сестрой Магдалиной.

– Быстро! – шепнула она мне, заглянув в альков. – Назад, на пост.

Я выскочил и еле успел к обходу. Дежурный офицер обменялся приветствиями со мной и с Зебом и потом – вот старый дурак! – решил поболтать. Он уселся на ступеньках портала и начал хвастливо рассказывать, как на прошлой неделе победил в схватке на мечах. Я беспомощно старался поддерживать беседу.

Наконец он поднялся на ноги.

– Мне уж за сорок, – сказал он. – Я чувствую, что стал тяжелее, чем прежде. И должен признаться, приятно сознавать, что глаз и рука тебя не подводят. Думаю, надо обойти Дворец. Приходится быть бдительным. Говорят, Каббала опять активизировалась.

Он вытащил карманный фонарик.

Я замер. Если он начнет осматривать коридор, то, без всякого сомнения, обнаружит двух девушек в алькове.

Но тут вмешался спокойный Зеб:

– Минутку, старший брат. Вы не могли бы показать мне, каким приемом вы выиграли ту встречу? Я так и не понял.

Офицер схватил наживку:

– С удовольствием.

Он спустился по ступенькам.

– Вытащи меч, сын мой. Встань в позицию, так. Теперь скрещиваем мечи. Нападай! Стоп. Не так. Я повторю медленно… В тот момент, когда острие приближается к моей груди… (Ничего себе грудь. Капитан Ван Эйк обладал объемистым животом и был похож на кенгуру с детенышем в сумке.) Я поднимаю меч и заставляю тебя отступить на шаг. Пока все, как в учебнике. Но я не завершаю движение. Ты парень сильный и мог бы парировать удар. Тогда я вот что делаю… – Он показал, и столкнувшиеся мечи громко звякнули в тишине. – Теперь ты открыт, и я могу поразить тебя от коленок до горла. Ну, попробуй этот прием на мне.

Зеб послушался его. Офицер отступил. Зеб попросил разрешения повторить прием еще раз. Они повторяли его, каждый раз все быстрее, и каждый раз капитан успевал парировать удар Зеба в самый последний момент. Разумеется, они нарушали все правила, сражаясь настоящими мечами без масок и кирас, но капитан оказался действительно замечательным фехтовальщиком и был полностью уверен в своем мастерстве. Несмотря на состояние, в котором я находился, я не мог оторвать глаза от дуэли – это была изумительная демонстрация когда-то полезного военного искусства. Они окончили бой ярдах в пятидесяти от портала и на столько же ближе к кордегардии[54]. Мне слышно было, как тяжело пыхтел капитан.

– Это было совсем недурно, Джонс, – прохрипел он. – Ты неплохой ученик. – Он попыхтел еще и добавил: – Мое счастье, что настоящие встречи куда короче. Знаешь что, лучше уж осмотри коридор сам.

Он повернул к кордегардии, добавил весело:

– Господь вас хранит.

– Господь хранит и вас, сэр, – ответил Зеб и поднял меч, салютуя начальнику.

Как только капитан исчез за углом, Зеб снова стал на пост, а я поспешил к алькову. Девушки все еще оставались там, прижавшись к стене.

– Он ушел, – успокоил их я, – Бояться нечего.

Юдифь рассказала сестре Магдалине о наших проблемах, и мы вместе обсудили их. Магдалина настойчиво советовала пока ничего не предпринимать.

– Я отвечаю за очищение Юдифи, – сказала она. – Я смогу растянуть очищение еще на неделю, и только после этого она снова будет тянуть жребий.

Я сказал:

– Необходимо что-то сделать до этого.

Юдифь, переложив свои беды на плечи Магдалины, заметно успокоилась.

– Не волнуйся, Джон, – сказала она. – Может быть, жребий и не попадет на меня в первый же день. Мы должны слушаться умного совета.

Сестра Магдалина презрительно фыркнула:

– Ты совершенно не права, Джюди. Как только ты вернешься, жребий падет на тебя немедленно, вне всякой очереди… – она замолчала и прислушалась. – Ш-ш-ш, замрите.

И она бесшумно выскользнула из алькова.

Тонкий луч света вырвал из темноты человека, притаившегося у алькова. Я прыгнул на него раньше, чем он успел выпрямиться. Как ни быстр я был, сестра Магдалина опередила меня. Она повисла у него на плечах, он упал, дернулся и замер.

Подбежал Зеб.

– Джон, Магги, – прошептал он громко. – Что произошло?

– Мы поймали шпиона, Зеб, – сказал я быстро. – Что с ним делать?

Зеб зажег фонарик.

– Вы стукнули его?

– Он не придет в себя, – ответил спокойный голос Магдалины из темноты. – Я вогнала ему виброкинжал между лопаток.

– Ну и ну!

– Зеб, я вынуждена была это сделать. Благодари бога, что я не воспользовалась обычным ножом – а то весь пол был бы в крови.

Зеб тихо выругал ее, но Магдалина не ответила ни слова.

– Переверни его, Джон. Посмотрим, кто это.

Я повиновался, и луч фонарика уперся в лицо шпиона.

– Так, да ведь это Снотти Фассет.

Зеб замолчал, и мне показалось, что я слышу его мысли: «Его-то мы оплакивать не будем».

– Ну, Зеб?

– Встань у портала. Если кто-нибудь подойдет – я проверяю коридор. Надо от него отделаться.

Юдифь нарушила тишину:

– Выше этажом есть мусоросжигатель. Я вам помогу.

– Молодец, девочка. Иди, Джон.

Я хотел возразить, что это не женское дело, но понял, что меня никто не будет слушать, и пошел к выходу. Зеб взял труп за плечи, женщины – за ноги и унесли. Они вернулись через несколько минут, которые показались мне вечностью. Без сомнения, тело Снотти превратилось в атомы прежде, чем они вернулись, – может быть, нас и не поймают. Правда, мне это не казалось убийством, да и сейчас не кажется. Обстоятельства были сильнее нас.

Зеб был краток:

– С этим покончено. Нас сменят через десять минут. Нам надо обо всем договориться раньше, чем появятся ангелы…

Наши предложения были непрактичны и даже в этой обстановке нелепы, но Зеб выслушал всех, а затем сказал:

– Слушайте. Теперь дело уже не только в том, чтобы помочь Юдифи. Как только обнаружат, что Снотти пропал, все мы – все четверо, окажемся под смертельной опасностью допроса. Понятно?

– Понятно, – сказал я.

– И ни у кого нет плана?

Никто не ответил. Зеб продолжал:

– Тогда нам надо просить помощи. И есть только одно место, откуда мы можем ее получить. Это Каббала.

3

– Каббала? – повторил я тупо.

Юдифь ахнула от ужаса.

– Как же так… Это значит – продать наши бессмертные души! Они же поклоняются сатане!

Зеб обернулся к ней:

– Я не верю.

Юдифь посмотрела на него со страхом:

– Вы – каббалист?

– Нет.

– Так откуда вы знаете?

– И как, – добавил я, – обратиться к ним за помощью?

Ответила Магдалина:

– Я член подполья. Зебадия об этом знает.

Юдифь отшатнулась от нее, но Магдалина продолжала:

– Послушай, Юдифь. Я понимаю, что ты чувствуешь. И когда-то я тоже была потрясена самой мыслью о том, что кто-то смеет противоречить Церкви. Но потом я узнала – как узнаешь ты, – что на самом деле скрывается за фальшивкой, в которую нас заставляют верить, – Она взяла девушку за руку. – Мы не поклоняемся дьяволу, моя милая. Мы и не воюем против Бога. Мы боремся с Пророком, который делает вид, что представляет Бога на земле. Иди с нами, помогай нам, борись вместе с нами – и мы тоже поможем тебе. В ином случае мы не можем рисковать.

Юдифь всматривалась в ее лицо при нервном слабом свете, пробивавшемся от портала.

– Ты можешь поклясться, что это правда? Что Каббала борется против Пророка, а не против Бога?

– Я клянусь, Юдифь.

Юдифь глубоко вздохнула.

– Просвети меня, Господь, – прошептала она, – Я иду к Каббале.

Магдалина быстро поцеловала ее и затем обернулась к нам:

– Ну?

Я ответил сразу:

– Если Юдифь согласна, то и я согласен.

И про себя подумал: «Боже, прости мне нарушение присяги. Я должен так поступить».

Магдалина смотрела на Зеба. Он неловко помялся и сказал со злостью:

– Я сам это предложил, правда? Но все мы идиоты, и инквизитор поломает нам кости.

На следующее утро я проснулся, проведя ночь в страшных снах, в которых действовал инквизитор, и услышал, как в ванной весело жужжит бритва Зеба. Он вошел в комнату, стянул с меня одеяло, болтая о всякой чепухе. Я ненавижу, когда с меня стаскивают одеяло, даже когда я себя хорошо чувствую, и ненавижу веселье перед завтраком. Я снова натянул одеяло и попытался не обращать внимания на Зеба, но он схватил меня за руку.

– Вставай, старина! Господь выпустил солнце на небеса, а ты его не видишь. День прекрасен! Как насчет того, чтобы пробежаться вокруг Дворца, а потом под холодный душ?

Я попытался вырвать у него руку и охарактеризовал его словами, которые, без сомнения, снизили мне отметку за набожность, если Ухо услышало их. Он не отпускал моей руки, и палец его нервно нажимал мне на ладонь. Я забеспокоился, не свихнулся ли Зеб от напряжения вчерашней ночи. И тут понял, что он говорит со мной по азбуке Морзе[55].

– Будь естественным, – сказали мне точки и тире. – Не удивляйся нас вызовут на проверку во время отдыха после обеда.

Я надеюсь, что не высказал удивления. Я даже умудрился отвечать что-то на поток чепухи, которую он нес, передавая мне послание. Потом я поднялся и с отвращением проделал все процедуры подготовки собственного тела к наступившему дню. Я даже улучил момент, положил руку ему на плечо и отстукал ответ: «Хорошо понял».

День оказался тягучим и нервным. Я ошибся на утреннем смотре, чего со мной не случалось с училища. Когда занятия кончились, я вернулся в комнату и обнаружил, что Зеб, положив ноги на кондиционер, трудится над кроссвордом в «Нью-Йорк таймс».

– Джонни, мой барашек, – сказал он, обернувшись ко мне. – Подскажи мне, что это может значить – «чистый сердцем» из шести букв, начинается с «п»?

– Тебе этого знать не надо, – проворчал я и сел, чтобы снять амуницию.

– Так ты, Джонни, полагаешь, что я не заслужу вечного блаженства?

– Может, и заслужишь, но сначала просидишь тысячу лет в чистилище.

В дверь постучали, и вошел Тимоти Клайс, старший легат. Он чихнул и сказал:

– Ребята, не желаете прогуляться?

Я подумал, что худшего времени он не мог выбрать. От Тима отделаться было нелегко, а кроме того, он был самым исполнительным и преданным человеком в части. Я старался придумать какую-нибудь причину, чтобы отказаться, когда услышал слова Зеба:

– Ничего не имеем против, при условии, если мы заглянем в город. Мне надо кое-что купить.

Я был сбит с толку ответом Зеба, но все же попытался отговориться какими-то срочными делами. Зеб оборвал меня:

– Бросай свою работу! Я тебе помогу вечером. Пошли.

Мы пошли через нижние туннели. Я думал, что, очевидно, Зеб решил дойти до города, а там отделаться от Клайса и вернуться во Дворец. Мы завернули в узкий проход. Вдруг Клайс поднял руку, как бы желая подчеркнуть слова, с которыми обращался к Зебу. Его рука прошла близко от моего лица, я почувствовал, что-то брызнуло мне в глаза, – и ослеп.

Раньше чем я успел крикнуть, он крепко схватил меня выше локтя. В то же время он продолжал говорить как ни в чем не бывало. Он повел меня налево, хотя, насколько я помнил туннель, поворот здесь был только направо. Но мы не врезались в стену, и через несколько секунд слепота прошла. Казалось, мы продолжаем идти по тому же туннелю. Тим шагал посередине, держа нас под руки. Он не сказал ни слова. Мы тоже. Наконец он остановился перед дверью, постучал дважды и прислушался.