Текст книги "История будущего (сборник)"

Автор книги: Роберт Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 64 страниц)

Стоукс смотрел на него, не скрывая презрительной усмешки.

– Мы еще не можем сделать этот мир свободным и безопасным ни для себя, ни для наших детей, – закончил Уинтерс, – но Господь и не уполномочивал нас на это.

Новак тихо спросил:

– Вы кончили, мистер Уинтерс?

– Да, у меня все.

– Вы тоже уже высказались, Стоукс. Садитесь.

Мне пора было убегать – так что я выскользнул из зала и не увидел драматического финала этого спора: я не успел отойти от зала и ста шагов, как Уинтерс упал и испустил дух.

Но даже это прискорбное событие не прервало собрания. Оно приняло две резолюции: ни один гражданин не может быть подвергнут гипнозу либо иному психологическому воздействию без его письменного на то согласия и ни один политический или религиозный текст не может быть применен во время первых выборов.

Я так и не знаю, кто был прав в том споре. В последующие несколько недель мы бы чувствовали себя куда спокойней и уверенней, если бы были уверены, что народ твердо нас поддерживает. Пока лишь мы были временными правителями страны и по ночам не осмеливались выходить на улицу меньше чем вшестером.

Правда, теперь у нас появилась униформа. Ее сшили из самой дешевой ткани в средних армейских размерах, мне мой мундир был мал. По мере того как мундиры поступали через канадскую границу, мы спешили одеть в них армию – белые повязки уже никого не удовлетворяли.

Помимо наших серо-голубых комбинезонов вокруг появились и другие униформы, их носили как бригады добровольцев, прибывшие в Америку из-за рубежа, так и некоторые национальные части из Африки. Мормонские батальоны надели тоги и отрастили бороды. Они шли в бой, распевая давным-давно запрещенный гимн: «Вперед, вперед, святые люди!» С тех пор как мормоны получили обратно их чтимый Храм, штат Юта, центр мормонов, стал самым надежным штатом среди тех, в которых мы установили контроль. Была своя униформа и у католиков Легиона, и это было полезно, потому что мало кто из них говорил по-английски. Солдаты Христианского Движения также носили совсем иные мундиры, и это было понятно, потому что они оказались соперниками нашего Братства уже в подполье и не одобряли нашего выступления, полагая, что следовало еще подождать. Наконец, армия Иеговы, набранная в резервациях париев на северо-западе и усиленная добровольцами со всего мира, носила мундиры, которые можно описать лишь как иностранные.

Хаксли осуществлял тактическое командование над всеми этими частями. Но их нельзя было еще назвать армией, скорее это был многочисленный сброд.

Единственное утешение заключалось в том, что армия Пророка была невелика. В ней было меньше двухсот тысяч человек – скорее это была внутренняя полиция, чем армия, и из этого числа лишь немногие смогли пробиться в Новый Иерусалим и укрепить, таким образом, гарнизон Дворца. К тому же, раз США уже сто лет не вели войн, Пророк не мог набрать добровольцев из числа ветеранов.

Правда, и мы были лишены возможности это сделать. Большая часть боеспособных солдат и офицеров была разбросана по всей стране и охраняла узлы связи и прочие ключевые пункты больших городов, и нам нелегко было найти людей даже для этой работы. Штурм Нового Иерусалима заставит, как все понимали, поскрести со дна последние силы.

Это мы и старались сделать.

Дни, проведенные в штабе до начала восстания, уже казались мне спокойными и патриархальными. У меня уже было тридцать помощников, и я не подозревал, чем занимался каждый второй из них. К тому же массу времени отрывали попытки удержать ОЧЕНЬ важных граждан, желающих помочь Революции, от немедленной встречи с генералом Хаксли.

В эти дни случился один инцидент, который оказался важным для меня лично. Как-то моя секретарша вошла ко мне и сказала:

– Вас хочет видеть ваш близнец.

– Что? У меня нет братьев, тем более близнецов.

– Сержант Ривс, – пояснила она.

Он вошел, мы пожали друг другу руки и обменялись приветствиями. Я действительно был очень рад его видеть и сказал ему, что выполнил большую часть его работы.

– Да, кстати, я не успел никому сказать, что нашел вам нового клиента в Канзас-Сити. Магазин Эмери, Бэрда и Тейера. Можете воспользоваться.

– Я постараюсь, спасибо.

– Я не знал, что вы – солдат.

– Да я и не солдат. Но я стал им, когда мой пропуск потерял… силу…

– Простите меня за это.

– Не стоит извиняться. Я научился обращаться с оружием и буду участвовать в операции «Удар».

– Ой-ой, это условное обозначение совершенно секретно.

– В самом деле? Надо будет сказать нашим ребятам. А то они, по-моему, этого не понимают.

Я переменил тему.

– Собираетесь остаться в армии?

– Нет, вряд ли. Да, я хотел спросить вас, полковник. Вы полковник, не так ли?

– Да.

– Вы что, останетесь в армии? А то займемся текстилем!

Я удивился, но все-таки ответил:

– Что же, мне понравилось быть коммивояжером.

– Ну и хорошо, а то я остался без работы и подыскиваю партнера.

– Не знаю, – ответил я. – Я не заглядываю в будущее дальше, чем операция «Удар». Может быть, я останусь в армии, хотя не могу сказать, что военная служба нравится мне так же, как нравилась когда-то. Не знаю. Мне хотелось бы сидеть в винограднике под фиговым деревом.

– И ни кого не бояться, – закончил он за меня. – Хорошая мысль. Но почему бы вам, сидя под этим деревом, не развернуть несколько штук ситца? Ведь урожай с виноградника может подвести. Подумайте.

– Обязательно подумаю.

15

Мы с Магги поженились за день до штурма Нового Иерусалима. Медовый месяц продолжался ровно двадцать минут, пока мы стояли, держась за руки, на пожарной лестнице возле моего кабинета, – единственное место, куда не заходили посетители и начальники. Поэтому я вылетел на ракете, везя Хаксли на исходные позиции. Я попросил разрешения сесть за штурвал истребителя во время штурма, но Хаксли отказал мне в просьбе.

– Зачем, Джон? – сказал он. – Войну мы не выиграем в воздухе. Она решится на земле.

И он, как всегда, был прав. У нас было очень мало ракет и еще меньше надежных пилотов. Большая часть ВВС была выведена из строя, а некоторые летчики улетели в Канаду и были там интернированы. С теми машинами, что у нас были, мы могли только периодически бомбить Дворец, чтобы заставить их не высовываться наружу.

Кроме того, мы не могли серьезно повредить его, и это было известно и нам, и им. Дворец, такой роскошный снаружи, был под землей самым недоступным бомбоубежищем в мире. Он был рассчитан на прямое попадание ядерной бомбы – глубинные туннели выдержат. А Пророк и его отборные войска находились именно в этих туннелях. Даже та часть, что поднималась над землей, была относительно неуязвима для обычных бомб, которыми были снабжены наши самолеты.

Мы не прибегали к атомному оружию по трем причинам: во-первых, у нас не было ни одной атомной бомбы. Насколько мне известно, в США не было изготовлено ни одной атомной бомбы после окончания Третьей мировой войны и подписания договора в Иоганнесбурге. Во-вторых, мы не смогли бы добыть ни одной бомбы. Конечно, можно было попытаться выторговать две-три бомбы у Федерации, ежели бы нас признали законным правительством США, но если Канада нас уже признала, то Великобритания с признанием не спешила, также не было признания и со стороны Североафриканской федерации. Бразилия колебалась. По крайней мере, она послала в Сан-Луи своего поверенного в делах. Но даже если бы нас признали все члены Федерации и приняли в нее, она бы никогда не согласилась выделить атомную бомбу для сведения счетов в гражданской войне. И в-третьих, должен вас уверить, что мы бы не стали прибегать к атомному оружию, даже если готовая бомба лежала у меня на коленях. И не потому, что были боязливы. Дело в том, что бомба, сброшенная на Дворец, убила бы не менее ста тысяч наших сограждан в городе и почти наверняка Пророк остался бы жив.

Приходилось выкапывать Пророка из норы, как барсука.

В 00 часов 01 минуту мы двинулись ко дворцу со стороны реки Делавар. В нашем распоряжении было тридцать четыре наземных крейсера[68], тринадцать из них – настоящие тяжелые машины, остальные – либо устаревшие, либо легко вооруженные. Это все, что оставалось от бывших бронечастей Пророка. Остальные крейсеры были уничтожены верными ему офицерами. Тяжелыми машинами мы хотели взломать стены. Легкие должны были сопровождать транспортеры, везущие пятитысячный штурмовой отряд.

Мы слышали, как шла бомбежка Дворца, – глухие взрывы и содрогание воздуха доносились даже сюда. Бомбежка продолжалась уже тридцать шесть часов, и мы надеялись, что никому во Дворце не удалось выспаться за это время, тогда как все наши солдаты по приказу спали по двенадцать часов подряд.

Ни один из наших крейсеров не был рассчитан на то, чтобы быть флагманом, поэтому в конической башне одного из них мы устроили командный пункт, выбросив телевизор дальнего действия и освободив место для нужных нам приборов управления боем. За спиной скорчились в тесноте психооператор и его команда телепатов, состоявшая из восьми женщин и невротического четырнадцатилетнего мальчика. Теоретически каждый из них мог контролировать четыре, канала связи, но я сомневался, чтобы на практике это у них получалось.

Вперед мы двинулись зигзагами. Хаксли выхаживал по рубке спокойный, как улитка, посматривая мне через плечо и читая полученные сводки и донесения. Успевал он следить и за экранами телевизоров. Пеннойер командовал левым крылом и своим крейсером, Хаксли – правым крылом.

В 12.32 телевизоры погасли. Противник расшифровал нашу частоту и вывел из строя все транзисторы. Это было теоретически невозможно, но он это сделал. В 12.37 вышло из строя радио.

К этой неудаче Хаксли отнесся равнодушно.

– Переключитесь на светофонную связь, – сказал он.

Связисты уже предупредили его приказ: наши приемники и передатчики работали теперь на инфракрасных лучах – от корабля к кораблю. Прошел еще час. Хаксли так же неторопливо бродил по рубке, посматривая иногда на схему расположения движущихся крейсеров. Наконец он сказал:

– Пора перестраиваться в штурмовые порядки.

Я передал приказание крейсерам, и через девятнадцать минут последний крейсер доложил о готовности.

Я был доволен – некоторые водители еще четыре дня назад были шоферами грузовиков.

В 15.30 мы передали предварительный сигнал: «Выходим на боевые позиции». И я услышал, как наша орудийная башня содрогнулась – заряжали орудие.

В 15.31 Хаксли приказал открыть огонь.

Наша пушка выплюнула гигантский снаряд. От выстрела поднялась пыль и застила мне глаза. Машина от отдачи рванулась назад, и я чуть не упал. Мне никогда раньше не приходилось находиться рядом с тяжелым самоходным орудием, и я не ожидал, что отдача так сильна. Но после второго выстрела я уже был готов к отдаче.

Между выстрелами Хаксли смотрел в перископ, стараясь определить эффективность артиллерийского огня. Новый Иерусалим отвечал на наш огонь, но мы еще не вошли в зону действия его орудий. У нас было преимущество стрельбы по неподвижному объекту, расстояние до которого было нам известно с точностью до метра. Но, с другой стороны, даже снаряды такого орудия не могли разрушить стен Дворца.

Хаксли повернулся от перископа и приказал мне:

– Дымовая завеса, Джон!

Я, в свою очередь, крикнул офицеру связи:

– Всем телепатам готовность номер один!

Офицер связи доложил, что связи с другими крейсерами нет, зато психооператор с помощью телепатов уже восстанавливал связь. Через минуту заговорил подросток. Он передал нам ответ генерала Пеннойера: «Ослеплены дымом. Перемещаемся влево». Вскоре мы наладили связь через телепатов с кораблями второй линии и с самолетами-корректировщиками. Корректировщик доложил, что видимость у него нулевая и радар ему ничем не помогает. Я приказал ему оставаться в прежнем квадрате в расчете на то, что утренний ветер разгонит дым.

Впрочем, мы не зависели от корректировщика, потому что наше положение было отлично известно. Дым также нас не беспокоил, точность наводки и стрельбы от него не зависела. Противнику было хуже. Выпустив дымовую завесу, начальник обороны Дворца отныне полностью зависел от своего радара.

Радар во Дворце был в полном порядке. Вокруг нас рвались снаряды. Прямых попаданий в наш крейсер еще не было, но мы чувствовали, как он вздрагивал, когда снаряды взрывались совсем рядом. Сообщения от других крейсеров были невеселыми: Пеннойер сообщил, что «Мученик» получил прямое по-па-дание – снаряд разворотил переднее машинное отделение. Капитан «Мученика» старался обойтись одним двигателем и вдвое сбросил скорость, но от «Мученика» было мало толку. Орудие «Архангела» перегрелось, и ценность машины упала до нуля.

Хаксли приказал перестроиться по плану «Е». Он был рассчитан на то, чтобы снизить эффективность вражеского огня.

В 16.11 Хаксли приказал бомбардировщикам вернуться на базу. Мы были в пределах города, и стены Дворца были так близко, что мы могли пострадать от собственных бомб.

В 16.17 в наш корабль попал снаряд; Боевая башня заклинилась, орудие потеряло способность двигаться. Водитель был убит. Я помог психооператору надеть противогазы на телепатов. Хаксли поднялся с пола, надел шлем. Он посмотрел на боевую схему.

– Мимо нас через три минуты пройдет «Благословение». Передай, чтобы они снизили скорость до минимума и подобрали нас. Передай Пеннойеру, что я переношу флаг на «Благословение».

Мы перешли на другой крейсер без потерь, всей командой – Хаксли, я, психооператор и его телепаты. Лишь один из телепатов был убит и остался в крейсере – в него попал осколок снаряда. Еще одна телепатка вошла в глубокий транс, и мы вынуждены были оставить ее в замерзшей машине, что было куда безопасней, чем эвакуировать ее в пекло боя.

Хаксли изучал карты с моими пометками о движении крейсеров.

– Мне нужна связь, Лайл, – сказал генерал. – Пора начинать решительный штурм.

Я помог психооператору задействовать телепатов. Отказавшись от связи с «Мучеником» и забыв на время о резерве Пеннойера, мы смогли обойтись без двух потерянных телепатов. Но оставшимся пришлось трудиться с полной отдачей сил. Четырнадцатилетний подросток поддерживал даже пять линий связи. Психооператор беспокоился, выдержат ли его подопечные, но ничего не мог поделать.

Закончив передавать приказания крейсерам, я обернулся к генералу. Хаксли сидел на кресле, и сначала мне показалось, что он глубоко задумался, потом я понял, что он потерял сознание. Только подбежав к нему, я заметил, что по ножке кресла стекает кровь и капает на пол. Я положил его на пол и, расстегнув куртку, увидел торчащий между ребер осколок.

Я услышал голос связиста:

– Генерал Пеннойер докладывает, что он заканчивает маневр через четыре минуты.

Хаксли вышел из строя. Живой или мертвый, он в этом бою уже не будет участвовать. По всем правилам командование переходило к Пеннойеру. Но каждая секунда была на счету, и передача командования займет именно эти ценнейшие секунды. Что делать? Передать командование командиру «Благословения»? Я знал его – он был честный офицер, но без инициативы. Он даже не заглядывал в рубку, а управлял артиллерийским огнем из орудийной башни. Если я позову его, пройдет несколько минут, прежде чем он поймет, что делать дальше.

Что бы делал Хаксли, если бы он оказался на моем месте?

Мне казалось, что я размышляю целый час. В действительности хронометр показал, что прошло всего тринадцать минут между сообщением Пеннойера и моим ответом.

«Через шесть минут начинаем последний этап штурма. Приступайте к перестройке крыла соответственно плану».

Передав приказ, я вызвал к генералу санитаров.

Я перестроил свой фланг и отдал приказ «Колеснице»:

– Подплан «Д». Покиньте строй и приступайте к исполнению приказа.

Подплан «Д» предусматривал высадку транспортом «Колесница» десанта возле универмага, который был соединен туннелем с Дворцом. Из подземелья, где я впервые встретился с подпольщиками, десантники должны были маленькими штурмовыми группами рассредоточиться по Дворцу. Эти пятьсот человек были знакомы с расположением дворцовых помещений. Многие из них погибнут, но они создадут так нужную нам в момент атаки панику в стане противника. Отрядом этим командовал Зеб.

Мы готовы.

«Всем крейсерам. Начинаем атаку. Первый фланг – правый бастион. Левый фланг – левый бастион. Полная штурмовая скорость с соблюдением боевой дистанции. Беглый огонь. Повторить приказ».

С крейсеров поступали подтверждения.

Вдруг пришло неожиданное сообщение от подростка:

– Говорит капитан Ван Эйк. Ударьте по центральным воротам. Мы ударим по ним же с другой стороны.

– Почему центральные ворота? – спросил я.

– Они разбиты.

Если это правда, то это может решить все дело. Но я имел основание не доверять. Если они выследили Ван Эйка, то это ловушка. Не представляю, как он в разгар битвы со мной связался.

– Скажите пароль! – сказал я.

– Нет уж, сами скажите!

– Не скажу.

– Я скажу первые две буквы.

– Хорошо.

Он не ошибся. Я успокоился.

«В отмену прежнего приказа. Тяжелым крейсерам с обоих флангов штурмовать центральный бастион. Легким крейсерам перенести отвлекающий огонь на правый и новый бастионы. Повторите приказ».

Через девятнадцать секунд я отдал приказ приступить к штурму, и мы пошли вперед. Мне казалось, что мы летим на реактивном самолете, у которого прогорело сопло. Мы пробивались сквозь кирпичные стены, клонились на поворотах, чуть не перевернулись, свалившись в подвал разрушенного здания, и с трудом выбрались наверх. Я практически не управлял крейсером, как, впрочем, и все остальные командиры.

Когда мы замедлили движение, готовясь к новому выстрелу, я увидел, что психооператор приподнимает веко подростка.

– Боюсь, что он погиб, – сказал психооператор глухо – Я слишком перегрузил его в последние минуты. Еще две телепатки потеряли сознание.

Наше большое орудие выстрелило – мы отсчитали десять секунд после выстрела и двинулись дальше, набирая скорость. «Бенисон» ударил по стене дворца с такой силой, что я думал – он будет сплющен от удара. Стена выдержала. Водитель выпустил гидравлические ноги, и нос крейсера стал медленно задираться. Крейсер встал почти вертикально, и мне показалось, что он вот-вот опрокинется, но тут стена поддалась, и мы вывалились через пролом в следующий двор.

Наше орудие заговорило вновь – оно стреляло в упор по внутреннему Дворцу. Я подождал, пока последний из крейсеров войдет во внутренний двор, а затем приказал:

«Транспорты с десантом, вперед».

После этого я связался с Пеннойером и сообщил ему, что Хаксли ранен и командование переходит к нему.

Для меня бой кончился. Он шел вокруг меня, но я не принимал в нем участия – я, который всего несколько минут назад узурпировал верховное командование.

Я закурил сигарету и подумал: что же мне теперь с собой делать? Глубоко затянувшись, я вылез через контрольный люк в орудийную башню и выглянул в бойницу. Дым рассеивался. Я увидел, как откинулись борта транспорта «Лестница Иакова»[69] и солдаты, держа оружие наготове, посыпались во все стороны, разбегаясь в укрытия. Их встретил редкий неорганизованный огонь. «Лестница Иакова» уступил место «Ковчегу».

Командир десанта на «Ковчеге» имел приказ захватить Пророка живым. Я выскочил из башни, спустился в машинное отделение и отыскал запасной люк. Откинув крышку, я вывалился на землю и бросился за десантниками.

Мы вместе ворвались во внутренние покои.

Бой кончился. Мы почти не встречали сопротивления. Мы спускались с этажа на этаж все глубже под землю и наконец нашли бомбоубежище Пророка. Дверь была распахнута настежь, и Пророк был там, где мы его искали.

Но мы его не арестовали. Девственницы добрались до него раньше, и он уже не был властительным и грозным. От него осталось ровно столько, чтобы можно было его опознать.

КОВЕНТРИ

_{© В. Ковалевский, Н. Штуцер,}

_{перевод}

– Угодно вам сказать что-нибудь до оглашения приговора? – невозмутимый взор Главного судьи внимательно изучал лицо обвиняемого. – Что ж, хорошо… Присяжные согласились в том, что вы нарушили один из основных пунктов, содержащихся в Ковенанте[70], и таким образом нанесли ущерб свободному гражданину. Мнение суда и присяжных таково, что деяние это было сознательным, поскольку вы были полностью осведомлены о возможности нанесения вреда этому свободному гражданину. Поэтому приговариваю вас к альтернативе. Выбирайте одно из двух.

Опытный наблюдатель наверняка заметил бы тень разочарования, скользнувшую по неподвижной маске безразличия, сквозь которую молодой человек взирал на ход собственного процесса. Выражение разочарования было, по меньшей мере, неуместно: его проступок принадлежал к числу тех, где наказание неизбежно – подобные приговоры нормальным людям не выносятся. Не дождавшись ответа, судья повернулся к приставу:

– Уведите его.

Внезапно приговоренный вскочил, уронив стул, на котором сидел. Диким взглядом, как будто внутри у него прорвалась какая-то плотина, он оглядел присутствующих.

– Стойте! – вскричал он. – Сначала я кое-что выскажу вам!

Невзирая на резкость манер, в нем ощущалось благородное достоинство хищного дикого животного, загнанного в угол. Он пожирал глазами аудиторию, грудь его тяжело вздымалась, казалось, он принимал присутствующих за свору псов, готовых кинуться на него и повалить на землю.

– Так как же? – кричал он. – Так как же? Получу я в конце концов право высказаться или нет? В разыгранной вами комедии не хватает только того, чтобы осужденного лишили права высказать все, что он думает по поводу происходящего тут!

– Вы можете говорить, – отозвался Главный судья тем же невозмутимым тоном, каким произносил приговор, – Дэвид Маккинон, сколько вам будет угодно и в любой избранной вами форме. Свобода слова не ограничивается даже для нарушивших Ковенант. Прошу вас говорить в микрофон.

Маккинон с отвращением взглянул на микрофон, торчавший прямо возле его лица. Знать, что каждое твое слово будет записано, а потом подвергнуто тщательному анализу, было отвратительно.

– Не желаю я никаких записей! – рявкнул он.

– А мы обязаны ее иметь, – спокойно ответил судья, – для того, чтобы все могли убедиться, справедливо или несправедливо с вами обращались и был ли соблюден Ковенант. Будьте добры исполнить нашу просьбу.

– О… да уж ладно… – Не высказывая особой охоты, подсудимый подчинился требованию и стал говорить в микрофон. – Смысла метать перед вами бисер нет никакого, но тем не менее я буду говорить, а вам придется выслушать мои… Вы тут болтаете о своем драгоценном Ковенанте, будто он есть что-то священное, что ли. А я с вами не согласен и не приемлю такого взгляда. Вы относитесь к нему так, будто он с Неба сошел в лучах Света. Мои деды дрались во времена Второй революции, но они сражались, чтобы сокрушить предрассудки, а не ради того, чтобы на их месте какие-то законченные идиоты возвели новые! – Он критически оглядел аудиторию. – В те времена были Мужчины! А из кого состоит наше общество теперь? Из робких трусливых слабаков, в жилах которых течет чистая водопроводная вода. Вы так тщательно спланировали ваш мир, что из него оказались изгнанными радость и жизнелюбие. Никто не голодает, никто не подвергается опасности. Ваши корабли не тонут. У вас не бывает засух. Вы одомашнили погоду так, что даже дожди покорно идут только после полуночи! А почему, собственно, они должны ждать полночи, если вы все равно заваливаетесь дрыхнуть уже в девять вечера? А если у кого-нибудь из ваших благонравных людишек возникнут не– желательные эмоции, – Боже, сохрани нас даже от мысли об этом! – он тут же топает в ближайшую психодинамическую клинику, а там сразу производят нужную манипуляцию с его малюсеньким мозгом. Благодарю Господа, что я никогда не соблазнялся прибегнуть к подобной операции! Я предпочитаю владеть своими эмоциями сам, какими бы неприглядными они не казались другим. Вы даже любовью занимаетесь только после посещения консультанта-психотехника, чтобы узнать, обладает ли Она столь же пресным и плоским умишком, что и вы. Да настоящего мужчину от вас так и тянет сблевать! А насчет того, чтобы подраться из-за женщины, то если у кого-нибудь и хватит смелости на это, то он уже через пару минут обнаружит возле себя проктора[71], отыскивающего на его теле наиболее подходящую точку для применения парализатора, а потом спрашивающего с отвратительной вежливостью: «Сэр, чем могу быть вам полезен?»

Пристав начал было пододвигаться к Маккинону. Тот повернулся к нему.

– А ну, ты! Отойди! Я еще не кончил! – он снова обратился к микрофону и продолжал: – Вы велели мне выбирать между двумя возможностями? Что ж, с выбором проблемы не будет. Вместо того чтобы согласиться на лечение, вместо того чтобы отправиться в одно из ваших маленьких, аккуратненьких, надежненьких, приятненьких заведений для переориентации и позволить банде тамошних докторов копаться в моем мозгу своими хитрыми пальцами, вместо того чтобы согласиться на все это, я выбираю старую добрую Смерть! О нет, выбора для меня не существует, для меня есть лишь одно решение. Я выбираю Ковентри[72] и, клянусь, счастлив этим! Надеюсь, что больше никогда не услышу о Соединенных Штатах!.. И все же есть одна вещь, о которой я хотел бы спросить прежде, чем отправиться туда. Зачем вы берете на себя труд жить? Мне кажется, что каждый из вас должен, хотя бы из-за убийственной скуки своего бытия, желать скорейшего окончания этой глупой и бесцельной волынки. Ну, вот теперь – все!

И он повернулся к приставу:

– Давай, уводи!

– Минутку, Дэвид Маккинон! – Главный судья предупреждающе вскинул руку. – Мы вас выслушали. Хотя ваша речь и не заслуживает этого, я все же хочу ответить на некоторые ваши выпады. Вам угодно выслушать меня?

Неохотно, лишь не желая показаться склочником, отказывающимся от выполнения столь резонной просьбы, молодой человек молча кивнул. Речь судьи была мягкой округлой речью ученого, более уместной в университетской аудитории.

– Дэвид Маккинон, вы говорили в тоне, который вам безусловно представлялся исполненным мудрости. И тем не менее речь ваша дика и плохо продумана. Я считаю необходимым указать на ряд допущенных вами искажений фактов. Ковенант – вовсе не предрассудок, а всего лишь временный контракт, разработанный рядом тех же революционеров, исходивших из чисто прагматических соображений. Они мечтали гарантировать максимум возможных свобод каждому отдельному члену общества. Вы сами тоже пользовались этими свободами. Вам не запрещались никакие действия, никакой образ жизни, при условии, что они не будут губительны для остальных. Даже деяние, запрещенное законом, нельзя было бы поставить вам в вину, если бы Государство не смогло доказать, что это деяние нанесло ущерб или вызвало опасность нанесения ущерба определенному юридическому лицу. Даже если кто-либо намеренно и целенаправленно наносит кому-то ущерб – как это сделали вы, – Государство не считает себя в праве прибегать к моральному осуждению человека, а тем более к его наказанию. Для этого у нас нет ни нужной мудрости, ни желания вызвать цепную реакцию несправедливостей, которые всегда сопровождают моральное принуждение и ставят под угрозу всеобщую свободу. Вместо этого осужденному предоставляется выбор между психологической перестройкой, которая должна устранить тенденцию наносить ущерб другим людям, и отрешением его от Государства – путем высылки в Ковентри. Вы жалуетесь, что наш образ жизни тускл и лишен романтики, намекая, что мы ограбили вас, лишив вас переживаний, которые вам кажутся необходимыми. Вы свободны придерживаться любых экстремальных взглядов на наш образ жизни и высказывать свое мнение вслух, но вы не можете ожидать, что мы будем жить так, как того хочется вам. Вы свободны искать опасности и приключения, если таково ваше желание, – ведь существуют же опасности, например, в опытных лабораториях, трудно живется исследователям в горах Луны, гибнут люди в джунглях Венеры, – но вы не имеете права подвергать опасности нас, опасности, проистекающей из вашего бешеного нрава.

– Да чего вы из мухи-то делаете слона? – презрительно ввернул Маккинон. – Болтаете так, будто я кого-то зарезал, а я всего лишь расквасил нос хаму за то, что он оскорбил меня!

– Я разделяю вашу эстетическую оценку этого индивидуума, – ровно продолжал Судья, – и даже лично испытываю удовольствие от мысли, что вы ему «расквасили» нос, но ваши психометрические тесты показывают, что вы считаете себя вправе давать моральную оценку своим согражданам и полагаете, что можете лично исправлять их ошибки и даже наказывать за них этих граждан. Вы опасная личность, Дэвид Маккинон, вы опасны для нас всех, ибо мы не можем предвидеть, какой вред вы нанесете в следующий раз. С социальной точки зрения ваши иллюзии делают вас таким же безумным, как Мартовский Заяц. Вы отказались от лечения – поэтому мы лишаем себя вашего общества, мы с вами в разводе. Отправляйтесь в Ковентри!

Он обратился к приставу:

– Уведите его.

Маккинон посматривал в лобовой иллюминатор большого транспортного вертолета, испытывая в душе чувство растущего возбуждения. Вот он! Это должен быть он – эта черная полоса там, вдали! Вертолет все еще был далек от нее, но он был уверен, что видит Барьер – таинственную непроницаемую стену, отделяющую Соединенные Штаты от резервации, известной под именем Ковентри. Его стражник оторвался от журнала, который читал, и проследил за направлением взгляда Маккинона.

– А, почти прибыли, – сказал он с удовлетворением. – Ну, теперь уже скоро.

– А по мне, так уж лучше бы еще скорее.

Стражник посмотрел на него с усмешкой, но без особой неприязни:

– Небось свербит от нетерпенья попасть туда, а?

Маккинон задрал подбородок:

– Будь спок, тебе еще не доводилось провожать к Воротам человека, который бы так жаждал переступить их порог.

– Ммм… возможно. Впрочем, все вы говорите одно и то же. Никто ведь не проходит в Ворота иначе, как по собственной воле.

– Да я-то и в самом деле так считаю!

– А все так считают. Хотя многие очень скоро возвращаются обратно.

– Слушай, а ты можешь рассказать мне что-нибудь об условиях там, за стеной?

– Извини, – сказал охранник, покачав головой, – но это никак не касается ни Соединенных Штатов, ни тех, кого они нанимают на работу. Да ты и так все скоро узнаешь.

Маккинон слегка нахмурился.

– И все-таки странно… Я пытался это выяснить и раньше, но не нашел никого, кто хотя бы намекнул, что он знаете, каково там – внутри… А ты говоришь, что кое-кто отсюда уходит обратно… Ведь должен же был хоть кто-то из них проболтаться?

– Ну, это-то просто, – улыбнулся охранник. – Частью их переориентации является подсознательный запрет обсуждать прошлые ошибки.

– Надо же, какая гнусная уловка! А, собственно, по какому праву Правительство умышленно утаивает от меня и подобных мне знания о том, что там происходит?