Текст книги "История будущего (сборник)"

Автор книги: Роберт Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 64 страниц)

– Слушай, друг, – ответил охранник, начиная терять терпение, – ты ведь послал нас всех к чертовой матери. Ты заявил, что прекрасно обойдешься без нас всех. Тебе дают уйму территории для существования – чуть ли не самую лучшую землю на всем нашем континенте; тебе разрешают взять с собой все свое имущество или все, что ты сможешь купить за свои деньги. Так какого черта тебе еще нужно?

Лицо Маккинона выразило крайнюю степень удивления.

– А кто мне даст гарантию, что там для меня найдется свободная земля?

– А это уж твоя проблема. Правительство следит только за тем, чтобы количество земли соответствовало численности населения. А уж что касается ее раздела, так это вы – грубые индивидуалисты – должны выяснять между собой. Вы отвергли наш образ жизни, так можно ли ожидать, чтобы наша организация еще и охраняла ваши интересы? – Стражник вернулся к своему чтиву и больше на Маккинона внимания не обращал.

Они сели на крошечном аэродроме, расположенном почти возле черной сплошной стены. Никаких ворот тут не было, но на самом краю аэродромного поля стоял домик охраны. Маккинон был единственным пассажиром. Сопровождавший его стражник отправился к караульне, а Маккинон спустился по лесенке из пассажирской каюты и пошел к грузовому люку. Двое летчиков как раз спускали из люка лесенку. Когда он подошел, один из летчиков глянул на него и сказал:

– О’кей! Вон оно там, твое барахло. Можешь забирать.

Маккинон прикинул на глаз:

– Его тут порядочно. Мне нужна помощь. Поможете выгрузить?

Летчик, к которому он обратился, прежде чем ответить, закурил.

– Барахло твое, если оно тебе нужно, ты сам и тащи. Мы вылетаем через десять минут.

Они обошли Маккинона и полезли в машину.

– Ах, вы… – Маккинон заставил себя проглотить окончание фразы и подавил гнев. У него исчезла последняя тень сожаления от расставания с цивилизацией. Он им еще покажет! Уж без них-то он как-нибудь обойдется!

Но прошло больше двадцати минут, прежде чем он, стоя возле горы своего багажа, проводил взглядом поднявшийся в воздух вертолет. К счастью, шкипер оказался более сговорчив в отношении времени вылета. Маккинон стал грузить багаж на стальную самодвижущуюся тележку. Под влиянием изящной литературы давно прошедших дней, он рассматривал возможность воспользоваться караваном осликов, но найти зоопарк, который согласился бы ему их продать, не удалось. Впрочем, это было к лучшему – он был полностью неграмотен во всем, что касалось возможностей, привычек, предрассудков, пороков, болезней и ухода за этими полезными маленькими созданиями, причем не мог даже определить всю глубину своего неведения. Если бы затея удалась, то господин и его скотина объединились бы в стремлении сделать друг друга ужасно несчастными.

«Черепашка», которую он приобрел, была неплохой заменой осликам. Она была прочна, проста в управлении, что делало ее пригодной даже для идиота. Энергию она получала от шести квадратных ярдов солнечных батарей, смонтированных на низкой покатой крыше… Батареи питали мотор, работавший на одной единственной скорости, а когда мотор выключался, они пополняли свои энергетические запасы на случай облачной погоды или ночной поездки. «Черепашка» была «вечной» – все ее движущиеся части, кроме траков и механизма управления, были опечатаны и защищены от глупого любопытства.

Она могла развивать скорость до шести миль в час по ровной хорошей дороге. Если же на пути встречались холмы, тележка не останавливалась, а просто замедляла ход так, чтобы задача преодоления препятствия решалась без привлечения дополнительной мощности. Стальная тележка давала Маккинону ощущение независимости, подобное тому, что испытывал Робинзон Крузо. Ему и в голову не приходило, что «черепашка» – результат объединенных усилий и мозговой деятельности сотен тысяч людей – живых и давно умерших. За годы своей безмятежной жизни он привык пользоваться услугами куда более сложной техники, а поэтому, естественно, рассматривал повозку как деталь самого примитивного устройства – что-то вроде топора дровосека или охотничьего ножа. Хотя в прошлом таланты Маккинона были отданы литературной критике, а вовсе не изобретательству машин, он тем не менее считал, что с помощью собственного интеллекта и нескольких справочников легко сумеет соорудить дубликат «черепашки» в любой момент, когда это потребуется.

Он знал, что для этого нужна железная руда, но особым препятствием это не считал, ибо его знания в области рудной разведки, добычи руды и выплавки металла были столь же обрывочны, как и знание характера ослов. Его багаж занял каждый кубический дюйм сравнительно скромного объема грузового отсека. Он сверил каждый предмет со списком и самодовольно пробежал последний еще раз с начала и до конца. Любой искатель приключений или исследователь из прошлых веков был бы счастлив иметь такое снаряжение, подумал он. Он представил себе Джека Лондона, которому показывает, например, эту сногсшибательную палатку. «Смотри, Джек, – сказал бы он ему, – видишь, она годится для всякой погоды, имеет отлично изолированные стены и потолок, она не ржавеет. Она так легка, что может быть расставлена одним человеком за пять минут, но одновременно так прочна, что в ней можно спокойно дрыхнуть, пока самый большой в мире гризли сопит, разнюхивая что-то под твоей дверью».

И Лондон почесал бы голову и сказал: «Дейв, ты – молоток! Если бы у меня была такая, это было бы шикарно!»

Он снова пробежал список. Концентратов, обезвоженных продуктов и витаминов ему хватит месяцев на шесть. За это время он построит парники для гидропоники и семена дадут всходы. Запасы лекарств… хоть он и надеялся, что болеть не будет – но лучше быть предусмотрительным. Легкая спортивная винтовка – игрушечка! – самая последняя модель. Его лицо омрачилось: Военный департамент отказался продать ему облегченный бластер. Когда он заявил, что бластер – часть принадлежащей ему общественной собственности, ему без всякой охоты выдали чертежи и расчеты, сказав, чтоб он собрал бластер сам. Ладно, он еще изготовит себе такую штучку, как только найдется свободная минута.

Все остальное тоже в порядке. Маккинон сел на водительское место, взялся за рукояти, приводящие машину в движение, и направил ее к караулке. Теперь он ждал, чтобы ему открыли Ворота и впустили внутрь. Вблизи караулки ошивались солдаты. По серебряной полоске, нашитой на простой серый килт – часть полевой формы, – он распознал легата и обратился к нему:

– Я готов к отправке. Будьте добры открыть Ворота.

– О’кей! – ответил ему офицер и повернулся к солдату, серый килт которого означал простого рядового. – Дженкинс, передай на подстанцию, пусть расширяют. Скажи им – отверстие номер три, – добавил он, прикинув на глазок габариты «черепашки».

Он обратился снова к Маккинону.

– Моя обязанность напомнить вам, что вы можете вернуться к цивилизации даже сейчас, если согласитесь госпитализироваться по поводу вашего невроза.

– У меня нет невроза.

– Ладно. Но если передумаете в дальнейшем, то возвращайтесь к этому Входу. Там у них есть сигнал, который даст часовому знать, что вы хотите, чтобы Ворота открылись.

– Я об этом и знать ничего не желаю.

Легат пожал плечами.

– Возможно. Но нам тут нередко приходится отправлять беглецов в карантин. Была бы моя воля, и вход и выход были бы куда труднее, – его прервал сигнал тревоги.

Солдаты, стоявшие рядом, четко развернулись и на бегу доставали свои бластеры. Страшный зев стационарного бластера возник на крыше караульного помещения и нацелился на Барьер. Легат ответил на вопрос, написанный на лице Маккинона:

– Подстанция готова отворить Ворота, – он повел рукой в направлении здания, потом встал лицом к Маккинону. – Езжайте прямо на центр отверстия. Ограничение Стасиса требует гигантского расхода энергии. Если заденете за край, придется собирать вас по кусочкам.

Яркая светящаяся точка возникла у подножья Барьера как раз напротив того места, где они стояли. Она превратилась в полуокружность на угольно-черном фоне того, что было ничем. Теперь отверстие было достаточно большим, чтобы Маккинон мог увидеть то, что лежало за образовавшейся аркой. Он с любопытством заглянул туда.

Отверстие было шириной футов двадцать. Теперь оно уже больше не росло. Оно открывало вид на голые скалистые холмы. Маккинон взглянул и в бешенстве перевел глаза на Легата.

– Меня обманули! – крикнул он. – На этой земле человек жить не может!

– Не кипятитесь, – ответил тот. – Хорошая земля за холмами. Кроме того, входить не обязательно. Но если идете – идите.

Маккинон вспыхнул и нажал на обе рукоятки. Траки пришли в движение, и повозка медленно поползла вперед – прямо к Воротам в Ковентри.

Когда он проехал еще несколько футов за Ворота, он обернулся. Барьер высился над ним, и ничто не указывало на то место, где раньше были Ворота. Возле того места, где он въехал в Ковентри, стоял небольшой сарайчик из листового железа. Он решил, что там и находится сигнал, о котором упоминал легат, но это Маккинона не интересовало, и он вернулся к изучению вида, лежавшего перед ним.

Прямо перед ним, извиваясь между холмами, виднелось что-то вроде дороги. Она была без покрытия, давно не ремонтировалась, но поскольку уклон шел от него, «черепашка» могла выдерживать нормальную скорость. Он двинулся по этой дороге, но не потому, что она ему нравилась, а потому, что это был единственный путь, который вел из местности, абсолютно не подходившей для его целей.

Никакого движения на дороге не наблюдалось. Это вполне устраивало Маккинона. У него не было ни малейшего желания общаться с людьми, пока он не найдет годную для поселения землю и не застолбит ее за собой. Однако холмы были явно обитаемы – несколько раз ему казалось, что какие-то небольшие темные зверюшки мелькают среди скал, а временами чьи-то блестящие встревоженные глаза бросали на него опасливые взгляды.

Сначала ему и в голову не пришло, что эти маленькие робкие создания, прятавшиеся в свои убежища при его приближении, могли бы пополнить его пищевые запасы – они просто забавляли его, их присутствие даже согревало ему душу. Но когда он подумал, что они и впрямь могут быть использованы в пищу, эта мысль сначала вызвала в нем отвращение – обычай убивать ради развлечения исчез задолго до рождения Маккинона, а появление производства синтетических белков во второй половине прошлого столетия привело к экономическому краху индустрию разведения крупного рогатого скота для забоя – сам он вряд ли когда-нибудь в жизни пробовал настоящее мясо.

Но раз такая мысль все же пришла, надо было действовать. Он ведь так и так собирался жить на подножном корму. Хотя запасов еды ему должно было хватить на продолжительное время, было мудро сохранить ее и воспользоваться тем, что предлагала сама природа. Он подавил свои эстетские предрассудки, твердо решив подстрелить одну из зверюшек при первом удобном случае.

Задумано – сделано. Он достал винтовку, зарядил и положил на сиденье. Как и положено по закону падающего бутерброда, дичь на ближайшие полчаса исчезла из поля зрения. Наконец, когда он огибал очередной скалистый выступ, он увидел свою добычу. Она выглядывала из-за небольшого валуна, ее хитрые глазки недоверчиво поблескивали, не обнаруживая, впрочем, особого страха. Он остановил «черепашку», тщательно прицелился, положив для уверенности ствол на кокпит. Будущая жертва тут же нахально выскочила на открытое место.

Маккинон нажал на гашетку, невольно напрягая все мышцы и скашивая глаза в сторону. Пуля, естественно, ушла вверх и вправо.

Но в данную минуту он был слишком занят, чтобы разбираться в причинах происшедшего. Ему почудилось, что мир вокруг него взорвался. Правое плечо онемело, губы были разбиты так, будто кто-то лягнул его в рот, в ушах противно звенело. Он страшно удивился, увидев, что ружье в его руках цело и ничуть не пострадало.

Маккинон положил винтовку, выкарабкался из машины и побежал к тому месту, где только что было животное. Теперь признаков такового не наблюдалось. Он поискал вокруг, но ничего не нашел. Удивляясь, вернулся к машине, решив, что винтовка испорчена и что ее надо будет получше проверить, перед тем как снова пускать в дело. Между тем его жертва с любопытством наблюдала за всеми странными манипуляциями Маккинона. Животное было ошеломлено происшедшим, поскольку к выстрелам привыкло не больше Маккинона.

Прежде чем снова завести «черепашку», ему пришлось заняться своей губой, которая распухла и болела. Из глубокой царапины на губе сочилась кровь. Это обстоятельство еще больше усилило его подозрение, что ружье испорчено. В романтической литературе XIX–XX веков, которую Маккинон обожал, отсутствовали предупреждения, что стреляя из винтовки, достаточно тяжелой, чтобы убить человека на значительном расстоянии, следует держать правую руку так, чтобы отдача не швыряла бы правый большой палец вместе с ногтем вам прямо в рот.

Он воспользовался антисептиком и пластырем и отправился дальше в несколько подавленном настроении. Ущелье, по которому он въехал в холмы, расширялось, сами холмы покрылись зеленью. Он сделал еще один крутой разворот и увидел перед собой обширную плоскую равнину. Она простиралась до самого горизонта, затянутого тонкой дымкой.

Большая часть равнины была обработана, и ему даже показалось, что кое-где виднеются человеческие жилища. Маккинон направился в их сторону со смешанным чувством. Встреча с людьми означала некоторое облегчение его жизни, но становилось ясно, что застолбить участок земли тут будет труднее, чем он думал. И все же… Ковентри велика!

Он уже достиг точки, где дорога выходила на равнину, когда на дорогу вышли двое мужчин и загородили ему путь. В руках они держали оружие на боевом взводе. Один из них крикнул:

– Стой!!!

Маккинон повиновался и, когда они подошли, спросил:

– Что вам угодно?

– Таможенный досмотр. Подъезжай к конторе, – и он указал на небольшое строение, расположенное у самой дороги, которого Маккинон раньше на заметил.

Тот перевел взгляд со здания на говорившего и почувствовал, как нечто, пышущее жаром и застилающее мозг, поднимается из самых глубин его естества. Это нечто не желало, чтобы веские суждения Маккинона подчинялись чужим, куда менее веским.

– Что ты болтаешь? – рявкнул он. – А ну, отойди в сторону и дай проехать!

Тот, что пока молчал, поднял свое оружие и направил его прямо в грудь Маккинону. Другой схватил его за руку и отвел ствол в сторону.

– Не надо убивать этого дурня, Джо, – сказал он недовольно. – Ты всегда торопишься! – затем, обращаясь к Маккинону: – Ты оказал сопротивление властям. Давай-ка за нами и по-быстрому.

– Властям? – Маккинон горько засмеялся и поднял лежавшую на сиденье винтовку.

Он не успел вскинуть ее к плечу – мужчина, который вел переговоры, лениво выстрелил, даже не беря на себя труд прицелиться. Винтовка Маккинона вырвалась у него из рук, взлетела в воздух и приземлилась в кювет позади «черепашки».

Тот, что молчал, скучноватым взглядом проследил за полетом винтовки и заметил:

– Недурной выстрел, Блэки. Ты даже не задел его.

– Чистая случайность, – пробормотал другой, но улыбнулся, довольный комплиментом. – Хотя и рад, что не попал в него – не придется докладную писать. – Тут он снова принял официальный вид и обратился к Маккинону, который сидел, ничего не понимая и растирая онемевшие пальцы. – Ну, так как же, крутой парень? Будешь паинькой или нам придется обработать тебя всерьез?

Маккинон сдался. Он подъехал к указанному ему месту и с тоской ожидал дальнейших распоряжений.

– Вылезай и начинай разгружаться, – сказали ему.

Повинуясь силе, он подчинился. По мере того как он сбрасывал с машины свой драгоценный груз, тот таможенник, которого звали Блэки, разбирал все на две неравных кучи, а Джо что-то заносил в официальную форму. Внезапно Маккинон заметил, что Джо записывает только то, что попадает в первую кучу. Остальное он понял, когда Блэки приказал ему снова погрузить в «черепашку» предметы, лежавшие в первой куче, а остававшиеся во второй начал сам втаскивать в помещение таможни. Маккинон запротестовал…

Джо дал ему в зубы холодно и беззлобно. Маккинон рухнул на землю и тут же вскочил, готовый к бою. Он был в таком бешенстве, что мог сразиться и с нападающим носорогом. Джо выбрал удобный момент и снова сунул ему в зубы. На этот раз Маккинону скоро встать не удалось. Блэки отошел к умывальнику, стоявшему в углу комнаты. Он вернулся, неся мокрое полотенце, и бросил его Маккинону.

– Вытри морду, приятель. И давай-ка в колясочку, ехать пора.

У Маккинона оказалось достаточно времени для размышлений, пока он вез Блэки в город. Кроме невразумительных слов «призовой суд» в ответ на вопрос о месте их назначения, Блэки ничего ему не поведал, да и Маккинон не стал настаивать, хотя просто изнывал от недостатка информации. Рот саднило от полученных ударов, голова раскалывалась, и он ни в коем случае не хотел спровоцировать своими неуместными вопросами новые решительные действия.

Видимо, Ковентри вовсе не находилась в состоянии той приграничной анархии, о которой он мечтал. Тут, судя по всему, имело место какое-то правительство, хотя оно и не походило на то, с чем ему приходилось сталкиваться раньше. Он-то рисовал себе страну благородных независимых людей, предоставлявших друг другу полную свободу и преисполненных глубочайшего уважение к согражданам. Нет, мерзавцы там, разумеется, тоже должны быть, но с ними разговор короткий и, надо думать, с летальным исходом, как только они проявят свою истинную подлую натуру. У него было твердое подсознательное убеждение, что добродетель всегда торжествует.

Однако, обнаружив правительство, он ожидал, что оно будет действовать по тем канонам, к которым он привык с детства – будет честным, терпеливым, достаточно эффективным и постоянно заботящемся о свободах и правах граждан. Он знал, что правительство не всегда таково, но лично с отклонениями от нормы никогда не сталкивался. Его знание было абстрактным, точно так же, как представления о каннибализме или рабстве.

Если бы он подумал получше, то, вероятно, понял бы, что гражданских служащих в Ковентри никогда не подвергали экзамену, чтобы определить их психологическую пригодность к будущим обязанностям, и поскольку каждый обитатель Ковентри находился тут – это уж точно – за нарушение Ковенанта и отказ от терапии, то можно было легко предположить, что все они деспотичны по натуре и непредсказуемы в действиях.

Теперь он возлагал все надежды на то, что его приведут в суд. Все, чего он жаждал в настоящую минуту, – это получить шанс изложить свою историю суду.

Его надежды на судебную процедуру могут показаться не слишком логичными в свете того, что еще совсем недавно он отбросил прочь все связи с официальными учреждениями, но хотя он и стряхнул их прах со своих одежд, куда же было деваться от всосанных с молоком матери привычек и представлений, воспитанных окружающей средой? Он мог проклясть суд, унизивший его своим приговором и поставивший его перед выбором, и все же искренне ожидал от этого суда правосудия. Он мог настаивать на своей полной независимости, но одновременно ожидал, что люди, с которыми ему предстоит столкнуться, будут подчиняться Ковенанту – других-то он никогда не встречал! Он не был в состоянии отбросить прочь собственную историю, равно как не мог расстаться с телом, к которому так привык.

В общем, в голове у Маккинона был полный туман.

Маккинон не успел встать, когда судья вошел в зал заседаний. Приставы быстренько помогли ему понять, что к чему, но злобный взгляд с судейского кресла он успел заработать. Ни внешний вид судьи, ни его манеры особых надежд не внушали. Это был отлично упитанный наглый тип, чей садистский характер был написан на его лице и отражен в осанке. Им пришлось подождать, пока он беспощадно расправился с несколькими мелкими нарушителями спокойствия. Маккинону казалось, что все здесь услышанное полностью противоречит Закону.

Тем не менее он оживился, когда было названо его имя. Встал и попытался изложить свое дело. Удар молотка судьи прервал его.

– В чем его обвиняют? – заревел судья, и на лице его грозно проступила сеть мрачных морщин. – Судя по всему, пьянство и буянство? Я положу конец этому распутству среди молодежи, даже если на это уйдут последние капли моих сил! – И он обратился к секретарю: – Раньше судился?

Секретарь что-то зашептал ему на ухо. Судья бросил на Маккинона взгляд, в котором подозрительность смешивалась с негодованием, а затем предложил таможеннику выйти вперед. Блэки изложил дело четко и ясно, с легкостью человека, привыкшего давать показания. Физическое состояние Маккинона он объяснил тем, что тот оказал сопротивление офицеру, находившемуся при исполнении служебных обязанностей. Он передал суду список, подготовленный его коллегой, но почему-то позабыл упомянуть о тех предметах, что были изъяты еще до составления этого списка.

Судья повернулся к Маккинону:

– Хочешь что-либо добавить к сказанному?

– Разумеется, доктор, – начал было тот. – Тут нет ни слова…

Банг! Удар молотка прервал его. Пристав подскочил к Маккинону и постарался объяснить ему, как именно следует обращаться к судье. Объяснение совсем запутало Маккинона. Согласно его опыту, термин «судья» был эквивалентом понятия врач-психиатр, хорошо знающего социальную проблематику. Кроме того, он не имел ни малейшего представления, что существуют какие-то формы, применяемые в специальных случаях. Однако он постарался приноровиться к ситуации…

– С разрешения высокого суда, этот человек солгал. Он и его компаньон напали на меня и ограбили. Я просто…

– Контрабандисты всегда вопят, что их грабят, когда оказываются в руках таможенников, – прорычал судья. – Сознаешься ли ты, что оказал сопротивлению досмотру?

– Нет, ваша честь, но…

– Хватит! Штраф в размере пятидесяти процентов от суммы положенной пошлины. Плати прямо секретарю.

– Но, ваша честь, я не могу уплатить.

– Не можешь уплатить?

– У меня нет денег. Есть лишь имущество.

– Вот как! – Судья повернул лицо к секретарю: – Решение по делу. Имущество конфисковать. Десять суток за бродяжничество. Общество не потерпит, чтобы эти нищие иммигранты шлялись где попало и нападали на законопослушных граждан. Следующий!

Маккинона уволокли. Только скрип ключа в замке тюремной камеры объяснил ему, на каком свете он оказался.

– Эй, дружище, какая там погодка снаружи? – в тюремной камере оказался еще один обитатель – крепко скроенный мужчина, поднявший глаза от разложенного пасьянса, чтобы приветствовать Маккинона. Он сидел верхом на скамье, где лежали карты, и разглядывал новичка спокойными, блестящими и насмешливыми глазами.

– Снаружи более или менее спокойная, а в судебной камере – штормовая, – ответил Маккинон, стараясь говорить таким же легкомысленным тоном, что ему удалось не полностью: губы саднили, улыбка получалась кривая.

Узник перекинул ногу через скамью и подошел к нему легкой скользящей походкой. – Слушай, друг, а это ты, должно быть, заработал прямо от коробки передач, не иначе. – Он осмотрел губу Маккинона. – Болит?

– Еще бы, – признался тот.

– Надо, пожалуй, заняться этим делом, – заключенный подошел к двери и громко залязгал решеткой. – Эй, Левша! Тут у нас пожар! Давай по-быстрому!

Явился тюремщик и встал у двери.

– Чего тебе, Линялый? – спросил он не слишком дружелюбно.

– Моему старому школьному корешу заехали монтировкой по морде, болит – спасу нет. У тебя есть шанс улучшить свой счет с Господом Богом, сделав доброе дело, – сбегай в больничку, возьми там пластырь и граммов пять неоанодина.

Выражение лица тюремщика явно говорило, что такого желания у него нет. Линялый запечалился.

– Ну же, Левша, – сказал он, – я-то думал, что ты прямо ухватишься за возможность совершить благородный поступок, – потом помолчал и добавил: – Вот что я тебе скажу: если ты сделаешь по-моему, я покажу тебе, как решается та загадка – сколько лет Анни. Годится?

– Сначала расскажи.

– Нет, это слишком долго. Я напишу решение и отдам тебе.

Когда тюремщик вернулся, сокамерник Маккинона с мягкой заботливостью перевязал его, одновременно продолжая болтать.

– Меня кличут Линялый Мейги. А тебя как, дружище?

– Дэвид Маккинон. Извини, твое имя я не расслышал.

– Линялый, – и объяснил, усмехаясь, – но это не то имячко, которым мамаша наделила меня при рождении. Это скорее профессиональный довесок к моей застенчивой и неброской натуре.

Маккинон удивился:

– Профессиональный довесок? А какая у тебя профессия?

Достоинство Мейги явно было ранено:

– Ну, Дейв, – сказал он, – я же тебе такого вопроса не задаю. И все же, – продолжал он, – она у меня такая же, как и у тебя, – умение жить.

Мейги был благодарным слушателем, а Маккинон рад случаю излить кому-нибудь свои несчастья. Он во всех подробностях живописал, как решил лучше отправиться в Ковентри, нежели подчиниться решению суда, и как, едва он успел туда прибыть, его схватили и опять потащили в суд.

Мейги кивнул.

– И неудивительно, – отозвался он, – «Таможенник тогда работает неплохо, когда в душе он жулик и пройдоха».

– А что будет с моим имуществом?

– Его продадут, чтобы оплатить пошлину и штраф.

– Интересно, а что останется на мою долю?

Майги так и уставился на него:

– Останется? Да чему же там оставаться? Тебе же еще, надо думать, придется оплатить судебные издержки…

– Э? А это что еще за штука?

– Это такое изобретение, когда приговоренный оплачивает собственное повешенье, – объяснил Мейги коротко, но не очень ясно. – Означает же это, что, когда через десять суток твой срок истечет, ты все еще будешь должником суда. А следовательно, тебя закуют в кандалы и заставят работать за доллар в день.

– Линялый, ты надо мной издеваешься?

– А ты подожди и увидишь. Тебе еще многое предстоит узнать, Дейв.

Ковентри было куда более хитрое место, чем представлял себе Маккинон. Мейги объяснил ему, что оно состоит из трех независимых суверенных государств. Тюрьма, в которой они сидели, находилась в так называемой Нью– Америке. У нее было правительство, избранное демократическим путем, но обращение, которое Маккинон успел уже испытать на собственной шкуре, было отличным примером того, какова эта администрация.

– Однако эта община – рай по сравнению со Свободным Государством, – заявил Мейги. – Свободное Государство управляется диктатурой чистой воды. Я был там… Главой правящей клики является некто по прозвищу «Освободитель». Их пароли «Долг» и «Покорность». Деспотичная дисциплина насаждается так жестоко, что ни о каких свободах и речи быть не может. Государственная идеология заимствована из обрывков старинных функциональных доктрин. В государстве видят единый механизм с одной головой, одним мозгом и одной целью. Все, что не разрешено, – запрещено. Честное слово, – говорил Мейги, – ты ложишься спать, а в постели твоей уже прячется агент секретной службы. И все же, – продолжал он, – жизнь там легче, чем у Ангелов.

– Ангелов?

– Ну да. У нас они сохранились. Ты же знаешь, что после Революции три-четыре тысячи самых оголтелых Ангелов выбрали Ковентри. Там – в холмах на севере – есть их колония. Во главе ее Воплощенный Пророк, и все такое прочее. Среди них есть и неплохие ребята, но и они способны загнать тебя в рай, даже если ты от этого помрешь.

У всех трех государств есть одна общая забавная черта – каждое заявляет, что оно и есть единственное и законное правительство Соединенных Штатов, и каждое дожидается того дня, когда оно присоединит к себе «невостребованную часть», т. е. все, что лежит за пределами Ковентри. Ангелы провозгласили, что это событие произойдет, когда Первый Пророк возвратится на Землю и поведет их за собой. В Нью– Америке эта идея используется преимущественно в качестве дежурного предвыборного лозунга, о котором забывают сразу же как отголосуют. А в Свободном Государстве это прочно фиксированная политическая цель. Как следствие осуществления этой цели, между Свободным Государством и Нью– Америкой происходят перманентные войны. «Освободитель» вполне логично считает, что Нью– Америка это тоже «невостребованная территория» и ее следует привести под власть Свободного Государства прежде, чем преимущества цивилизации последнего будут распространены на области за Барьером.

Рассказ Мейги совершенно разрушил иллюзии Маккинона о лежащей за Барьером стране воплощенной анархической утопии, но все же дать этой иллюзии погибнуть без борьбы он не мог.

– Но, послушай, Линялый, – настаивал он, – неужели тут нет местечка, где бы человек мог жить сам по себе, без всяких пошлых попыток надеть на него хомут?

– Нет… – задумался Линялый, – Нет… Разве что бежать в холмы и спрятаться там. Так, разумеется, можно жить, только придется постоянно опасаться Ангелов. Да и поживы там маловато – надо питаться подножным кормом. Ты когда-нибудь пробовал так жить?

– Ну… не то чтобы пробовал… но зато я перечитал всех классиков – Зейна Грея, Эмерсона Хьюга[73] и всех прочих…

– Что ж, тогда, может, у тебя что-нибудь и выйдет толковое. Но если ты и в самом деле решил стать отшельником, попытай это дело лучше за Барьером, там препятствий все же поменьше.

– Нет! – Маккинон гордо выпятил грудь. – Никогда! Никогда я не поддамся психологической переориентации только для того, чтобы меня оставили в покое! Если бы можно было повернуть время вспять и оказаться в тех же местах, где я был до ареста, я, конечно, прямиком отправился бы в Скалистые горы или подыскал себе заброшенную ферму… Но с этим диагнозом, что висит у меня на шее… После того как мне объявили, что я не гожусь для человеческого общества, пока мои эмоции не перекроят так, чтобы они подходили для их затхлого мирка… Нет, никогда! Даже если бы это сводилось к простой поездке в какой-нибудь санаторий…

– Понятно, – согласился Линялый, кивнув головой, – ты хотел бы жить в Ковентри, но не согласен с тем, что Барьер отрезает тебя от прочего мира…

– Нет, нет, не так… Впрочем, может быть, ты и прав. Слушай, ты тоже думаешь, что со мной нельзя иметь дело, а?

– На мой взгляд, ты парень что надо, – заверил его Мейги, усмехнувшись, – но помни, я ведь тоже живу в Ковентри… Так что я может быть и не судья…

– Судя по твоему разговору, мне кажется, что тебе тут не очень нравится. Как ты оказался в Ковентри?

Мейги предостерегающе поднял палец:

– Тихо! Тихо! Это вопрос, который здесь не принято задавать никому. Тебе положено думать, что каждый прибыл сюда потому, что тут славно живется.

– И все же… тебе здесь явно не по душе.

– Но я ведь не говорил, что мне тут не нравится. Наоборот, мне здесь нравится. Есть в этой жизни какая-то изюминка! Тутошние мелкие несообразности служат источником невинных парадоксов. А когда станет жарковато, всегда можно прошмыгнуть в Ворота и отдохнуть в славной уютной больнице, пока тревога не уляжется.