Текст книги "История будущего (сборник)"

Автор книги: Роберт Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 64 страниц)

Но у Уингейта не хватало духу быть грубым с Аннек. Он увидел слепое восхищение в ее глазах, было бы бессердечно оттолкнуть девушку. Кроме того, в манерах Аннек не было ничего вызывающего, не было и робости. Ее обращение было по детски наивным и непосредственным. Уингейт вспомнил о своем намерении найти друзей; здесь ему предлагалась дружба, правда, опасная дружба, но она могла бы оказаться полезной для него, для его освобождения. На какой-то момент он почувствовал стыд от того, что как бы взвешивал, насколько полезен для него этот беззащитный ребенок. Но Уингейт подавил это чувство, говоря себе, что ведь он не причинит ей зла. Во всяком случае, не надо забывать старой поговорки о мстительности отвергнутой женщины!

– Да, возможно, я и потерял их, – сказал он. Затем добавил: – Это – мои любимые сигареты.

– Разве? – воскликнула она со счастливой улыбкой. – Тогда возьмите их, пожалуйста!

– Спасибо. А вы не выкурите со мной одну? Хотя нет, это, наверно, не годится: ваш отец будет недоволен, что вы здесь задерживаетесь.

– О, он сидит за своими расчетами. Я посмотрела, прежде чем выйти, – ответила Аннек и, казалось, не заметила, что сама раскрыла свой маленький обман. – Но вы курите, я… я вообще почти не курю.

– Может быть, вы предпочитаете пенковую трубку, как ваш отец?

Она смеялась дольше, чем того заслуживала его плоская острота. Они продолжали пустую болтовню: урожай созревает хорошо, погода как будто прохладнее, чем на прошлой неделе, нет ничего приятнее, чем подышать немного свежим воздухом после ужина.

– А вы когда-нибудь гуляете после ужина? – спросила Аннек.

Уингейт не стал объяснять, что за долгий день на болоте он слишком устает, а только подтвердил, что гуляет.

– Я тоже, – выпалила Аннек. – Очень часто…,возле водонапорной башни.

Уингейт посмотрел на нее.

– Разве? Я это запомню.

Сигнал к перекличке дал ему желанный повод распрощаться. «Еще три минуты, – подумал он, – и мне пришлось бы назначить ей свидание».

На следующий день Уингейта снова послали на болото: горячка с очисткой луковиц в сарае уже прошла. «Крокодил» с трудом продвигался вперед, высаживая на каждом участке одного или нескольких рабочих. На борту оставалось четверо – Уингейт, Большеротый, водитель Джимми и надсмотрщик. Снова остановились, и из воды с трех сторон показались плоские светлоглазые головы амфибиеобразных туземцев.

– Вот, Большеротый, – сказал надсмотрщик, – это твой участок. Полезай за борт!

Большеротый посмотрел вокруг.

– А где мой ялик? – Колонисты пользовались маленькими яликами из дюралюминия, чтобы собирать в них урожай. Но на борту «крокодила» не осталось ни одного ялика.

– Он тебе не понадобится. Ты будешь очищать это поле для посева.

– Это-то ладно. Все же я никого тут не вижу и не вижу поблизости твердой почвы.

Ялики служили для двух целей, когда человек работал отдельно от других людей с Земли и на некотором расстоянии от надежной сухой почвы: он становился для него спасательной лодкой, если «крокодил», который должен был его забрать, выходил из строя, или же служил островком, если по какой-либо причине приходилось сесть или лечь, будучи на посту. Старожилы рассказывали мрачные истории о людях, которые простаивали по колено в воде в течение двадцати четырех, сорока восьми, семидесяти двух часов, а затем тонули, лишившись рассудка только от усталости.

– Сухое место есть вон там! – Надсмотрщик указал рукой в направлении группы деревьев на расстоянии, может быть, четверти мили.

– Возможно, это и так, – ответил Большеротый спокойно. – Поехали, посмотрим. – Он взглянул на Джимми, который повернулся к надсмотрщику в ожидании приказаний.

– Проклятье! Не спорь со мной! Перелезай за борт!

– Нет, – сказал Большеротый. – Не раньше, чем я увижу что-нибудь получше, чем два фута ила, где мне придется сидеть на корточках!

Маленький водяной народец с живым интересом следил за спором. Одни шепелявили и прищелкивали на своем языке, а те, кто немного понимал речь колонистов, по-видимому, давали подробные – несомненно искаженные – объяснения своим менее образованным собратьям. Это еще больше обозлило и без того взбешенного надсмотрщика.

– В последний раз говорю: выходи!

– Итак, – сказал Большеротый, поудобнее размещая свое большое тело на полу судна, – я рад, что мы покончили с этим вопросом.

Уингейт стоял позади надсмотрщика, и это, вероятно, спасло Большеротого Хартли по меньшей мере от хорошей шишки. Уингейт схватил надсмотрщика за руку, когда тот замахнулся. Одновременно на него бросился и Хартли, все трое сцепились и несколько секунд боролись на дне «крокодила».

Хартли сидел на груди у надсмотрщика, в то время, как Уингейт вырывал дубинку из сжатых пальцев его правой руки.

– Счастье, что вы увидели, как он выхватил эту штуку, Хамф, – проговорил Большеротый. – А то мне сейчас потребовалась бы уйма аспирина.

– Да, я тоже так думаю, – ответил Уингейт и отшвырнул оружие далеко в болото. За ним немедленно нырнули туземцы. – Мне кажется, теперь ты можешь его отпустить.

Надсмотрщик, быстро вскочив на ноги, ничего не сказал и повернулся к крокодильщику, спокойно остававшемуся все время на своем месте у руля.

– Почему ты, черт тебя подери, не помог мне?

– Я полагал, что вы сами сможете постоять за себя, хозяин, – ответил Джимми уклончиво.

Уингейт и Хартли были оставлены работать помощниками тех, кто был высажен на другие участки. Надсмотрщик не обращал на них внимания и отдал только короткий приказ высадить их. Но когда они, вернувшись в барак, умывались перед ужином, им велели явиться в Большой дом. И* ввели в кабинет патрона, и они увидели, что надсмотрщик уже там. Он самодовольно ухмылялся, в то время как выражение лица Ван Хайзена было самое мрачное.

– Что я слышу о вас обоих? – налетел он на Уингейта и Хартли. – Отказываетесь работать, набрасываетесь на десятника – видит Бог, я покажу вам, где раки зимуют!

– Позвольте, патрон Ван Хайзен, – начал Уингейт тихо, почувствовав себя вдруг в привычной атмосфере судебного разбирательства. – Никто не отказывается от исполнения своих обязанностей. Хартли только протестовал против того, что его заставляли выполнять опасную работу, не обеспечив разумных мер безопасности. Что же касается драки, то это десятник напал на нас. Мы действовали с целью самозащиты и остановились, как только обезоружили его.

Надсмотрщик наклонился к Ван Хайзену и шепнул ему что-то на ухо. Патрон казался еще более рассерженным, чем раньше.

– Вы вели себя так на виду у туземцев! У туземцев! Вам известен закон колоний? Я мог бы послать вас за это на рудники!

– Нет, – возразил Уингейт. – Это десятник вел себя так в присутствии туземцев. Наша роль была пассивной. Мы лишь оборонялись.

– Вы называете нападение на десятника пассивной ролью? Ну так вот, слушайте меня. Ваше дело – работать. Дело десятника – указывать вам, где и как работать. Он не такой болван, чтобы пускать на ветер деньги, которые я в вас вложил. Только он один может судить о том, опасна ли работа, а не вы!

Надсмотрщик снова шепнул ему что-то на ухо. Ван Хайзен покачал головой. Десятник настаивал, но патрон прервал его нетерпеливым жестом и снова повернулся к обоим рабочим.

– Вы не получите сегодня ни ужина, ни риры. Завтра увидим, как будете себя вести.

– Но, патрон Ван Хайз…

– Все. Идите в свой барак.

Когда огни были погашены и Уингейт прополз на свою койку, он обнаружил, что кто-то спрятал в ней еду. Он с благодарностью съел все, размышляя о том, кто бы это мог сделать. Он был сыт, но без риры все же не мог уснуть. Уставившись в гнетущую тьму барака, Уингейт обдумывал свое положение. Оно и до этого было почти невыносимо, теперь же мстительный и всесильный надсмотрщик превратит его жизнь в сущий ад. Уингейт уже достаточно видел и слышал, чтобы знать, что этот ад очень скоро наступит. Прошло, должно быть, около часа, когда он вдруг почувствовал, как чья-то рука толкнула его в бок.

– Хамф, Хамф, – услышал он шепот, – выходи наружу. Есть дело! – Это был Джимми.

Уингейт осторожно пробрался между рядами коек и выскользнул в дверь следом за Джимми. Большеротый уже был во дворе, и рядом с ним виднелась четвертая фигура. Это была Аннек Ван Хайзен. Как она сумела пройти на запертый участок барака для холостяков? Глаза у нее припухли, словно от слез.

Джимми заговорил полушепотом:

– Девушка сказала, что мне завтра прикажут отвезти вас обоих обратно в Адонис.

– Зачем?

– Она не знает. Но полагает, что вас хотят продать на Юг. Вообще говоря, это не очень правдоподобно, старик еще никогда никого не продавал на Юг, но ведь никто прежде и не бросался на его надсмотрщиков, В общем, не знаю.

Они потеряли несколько минут на бесплодный спор. Затем, после гнетущего молчания, Уингейт спросил Джимми:

– Ты знаешь, где они хранят ключи от «крокодила»?

– Нет, почему вы…

– Я могла бы достать их для вас, – предложила Аннек.

– Но вы не умеете управлять «крокодилом», – сказал Джимми.

– Я несколько недель наблюдал, как ты это делаешь.

– Ну, положим, вы справитесь с этим, – продолжал возражать Джимми. – Положим, что вам удастся бежать на этой посудине. Вы заблудитесь, не проплыв и десяти миль. Если вас даже не поймают, то вы умрете от голода.

Уингейт пожал плечами.

– Я не собираюсь позволить продать себя на Юг.

– Я тоже, – добавил Хартли.

– Погодите минуту.

– Что ж, я не вижу…

– Погодите минуту, – раздраженно повторил Джимми. – Разве вы не видите, что я думаю?

Некоторое время все молчали. Наконец Джимми сказал:

– Доченька, вы бы отошли в сторону и дали нам поговорить. Чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас.

У Аннек был обиженный вид, но она послушно отошла. Трое мужчин коротко посовещались. Потом Уингейт сделал Аннек знак присоединиться к ним.

– Большое спасибо за то, что вы предупредили нас, Аннек, – сказал он. – Мы придумали выход из положения. – Он сделал паузу, затем смущенно добавил: – Ну что ж, спокойной ночи!

Она подняла на него взгляд.

Уингейт не знал, что ему делать. Он проводил ее за угол барака и снова пожелал спокойной ночи. Когда он вернулся, его лицо было все таким же смущенным. Все трое вошли в барак.

Патрон Ван Хайзен тоже никак не мог уснуть. Для него всегда было мучительно наказывать своих людей. Черт возьми, почему они не могут быть хорошими парнями, чтобы оставить его в покое! И без того в эти дни у него было немало забот. На сбор урожая он затрачивал больше, чем мог выручить в Адонисе, во всяком случае после уплаты процентов.

В этот вечер он вспомнил о расчетах, которыми занимался после обеда, чтобы как-нибудь отделаться от охватившего его неприятного чувства. Но ему трудно было сосредоточиться на цифрах. Этот Уингейт… Он купил его для того, чтобы тот не достался этому рабовладельцу Ригсби, а не только затем, чтобы иметь еще одного рабочего. Он уже и так вложил в рабочих слишком много денег, хотя десятник все время жаловался, что не хватает рабочей силы. Теперь придется либо продать несколько человек, либо просить банк снова продлить закладную.

Рабочие больше не окупают затрат на их содержание. Это уже не тот сорт людей, которые прибывали на Венеру, когда он был молод. Он снова склонился над своими книгами. Если рыночные цены снова немного поднимутся, банк за несколько более высокий процент, чем в прошлом сезоне, охотно учтет его векселя. Может быть, тогда все обойдется.

Его размышления были прерваны приходом дочери. Он всегда был рад видеть Аннек, но на этот раз то, что она хотела ему сказать и что наконец выпалила, лишь окончательно взбесило его. Занятая своими думами, Аннек даже не заметила, что причинила отцу почти физическую боль.

Но тем самым вопрос разрешился, поскольку это касалось Уингейта. Он отделается от этого смутьяна. С резкостью, с какой он никогда не обращался с Аннек, Ван Хайзен велел ей идти спать.

Разумеется, все это только его собственная ошибка, сказал он себе, ложась в постель. Ферма на Венере не место для воспитания молодой девушки, лишившейся матери. Его Аннекхен – теперь уже почти взрослая женщина, как может она найти мужа здесь, в это глуши; что она будет делать, когда он умрет? Она ведь не знает, что после него ничего не останется, не хватит даже на обратный билет до Земли. Нет, она не будет женой рабочего! Нет, пока останется хоть капля жизни в его старом, усталом теле.

Что ж, Уингейту придется уехать, и тому, кого они называют Сэтчелом, – тоже. Но он не продаст их на Юг. Нет, нет, он никогда не поступал так ни с одним из своих людей. Он с отвращением подумал об огромных, напоминающих фабрики плантациях на много миль дальше к югу, где температура всегда на двадцать-трид-цать градусов выше, чем на его болотах, и смертность среди рабочих составляет нормальную статью в калькуляции стоимости урожая. Нет, он отвезет их и продаст на вербовочной станции. Кто их там купит – уже не его дело. Но он не продаст их прямо на Юг.

Ему пришла в голову новая мысль. Он стал что-то вычислять и решил, что ему, быть может, удастся за контракты этих двух не выдохшихся еще рабочих получить достаточно денег, чтобы купить для Аннек билет на Землю. Он был уверен, что его сестра примет Аннек, вернее, был почти уверен, хотя она поссорилась с ним из-за его женитьбы на матери Аннек. Время от времени он мог бы посылать дочери немного денег. И, быть может, она сумеет там стать секретаршей или получить еще какую-нибудь неплохую профессию, как другие девушки на Земле.

Но что это будет за ранчо без Аннекхен?

Он был так погружен в свои тяжкие думы, что не услышал, как его дочь выскользнула из своей комнаты и вышла во двор.

На следующее утро, когда все собирались на работу, Уингейта и Хартли оставили в бараке. Джимми было приказано явиться в Большой дом. Они увидели его несколькими минутами позже – он выкатывал из сарая «ремингтон». Джимми захватил их с собой, затем вернулся к Большому дому и стал ждать патрона. Вскоре вышел Ван Хайзен и, не сказав никому не слова и ни на кого не взглянув, влез в свою кабину.

«Крокодил» взял направление на Адонис, тяжело и шумно двигаясь со скоростью десять миль в час. Уингейт и Большеротый беседовали вполголоса и с любопытством чего-то ждали. После томительно долгого ожидания Джимми вдруг остановил «крокодил». Ван Хайзен поднял окошко кабины.

– Что случилось? – спросил он. – Машина испортилась?

Джимми ответил ему с усмешкой:

– Нет, я сам остановил ее.

– Зачем?

– Выйдете, тогда узнаете.

– Я так и сделаю, черт возьми! – Окошко захлопнулось, Ван Хайзен стал протискиваться своим жирным телом в узкие двери кабины. – Это что за дурацкие шутки?

– Вылезайте и идите пешком, патрон. Вашему путешествию – конец.

Ван Хайзен, казалось, лишился дара речи, но выражение его лица было достаточно красноречиво.

– Я говорю серьезно, – продолжал Джимми. – Это – конец путешествия для вас. Я всю дорогу держался твердой почвы, чтобы вы могли вернуться обратно пешком. Идите по следу, который я проложил. Вы сможете проделать этот путь за три-четыре часа, хоть вы и такой жирный.

Патрон перевел глаза с Джимми на других. Уингейт и Большеротый наступали на него, их взгляды были недружелюбны.

– Лучше уходите, папаша, – сказал Большеротый мягко, – пока вас не выкинули отсюда.

Ван Хайзен прижался спиной к перилам машины, схватившись за них руками.

– Я не покину своего собственного судна, – прохрипел он.

Большеротый поплевал на ладони, затем стал потирать руки.

– Ладно, Хамф, он хотел этого…

– Постой минутку. – Уингейт обратился к Ван Хайзену: – Послушайте, патрон Ван Хайзен, мы не обойдемся с вами грубо, если не будем к этому принуждены. Но нас трое, и мы полны решимости. Лучше вылезайте без скандала.

С лица старика градом лил пот, и, очевидно, не только от удушающей жары. Его грудь бурно поднималась, казалось, он готов к сопротивлению. Вдруг внутри у него как будто что-то погасло. Все его тело обмякло, выражение лица, до этого вызывающее, стало настолько пришибленным, что на него было неприятно смотреть. Не говоря больше ни слова, Ван Хайзен перелез через борт, ступив прямо в грязь, которая была ему по щиколотку. Он долго стоял так, сутулый, с согнутыми коленями…

Когда они были уже далеко от места, где бросили своего хозяина, Джимми повернул «крокодил» в другом направлении.

– Дойдет он, как ты думаешь? – спросил Уингейт.

– Кто? Ван Хайзен? Конечно, дойдет… Может быть…

Он был теперь всецело поглощен машиной. Она сползла вниз по склону и шлепнулась в судоходный водоем. Через несколько минут болотная трава сменилась открытой водой; Уингейт увидел, что они находятся в широком озере, дальние берега которого терялись в тумане. Джимми взял курс по компасу. Далекий берег оказался песчаной отмелью, скрывавшей заболоченный рукав. Некоторое время Джимми следовал по рукаву, затем остановил машину и неуверенно произнес:

– Это должно быть где-то здесь. – Он пошарил под брезентом, сложенным в углу пустого трюма, и вытащил широкое плоское весло. Затем подошел к перилам и, высунувшись, сильно ударил веслом по воде.

Шлеп!.. Шлеп, шлеп… Шлеп!

Он ждал.

Плоская голова амфибиеобразного туземца рассекла воду вблизи берега; он смотрел на Джимми светлыми веселыми глазами.

– Хелло! – окликнул его Джимми.

Туземец сказал что-то на своем языке. Джимми отвечал на том же говоре, вытягивая губы, чтобы воспроизвести странные клохчущие звуки. Туземец выслушал, а затем снова нырнул в воду.

Он вернулся – по-видимому, следовало бы сказать, что она вернулась, – через несколько минут, и с нею еще одна.

– Тигарек? – с надеждой сказала вновь прибывшая.

– Тигарек, когда прибудем на место, старушка! – неопределенно пообещал Джимми. – Вот… влезай!

Он протянул руку, туземка приняла ее. Не человеческая, но все же странно приятная фигурка грациозно взвилась на борт. Она легко уселась на перила рядом с водителем. Джимми пустил машину полным ходом. Как долго вел их маленький лоцман, Уингейт не знал – часы на пульте управления были испорчены, – но его желудок подсказал ему, что это продолжается уже слишком долго. Он порылся в кабине и вытащил оттуда неприкосновенный запас, который поделил с Большеротым и Джимми. Предложил немного еды туземке, но она понюхала ее и отвернула голову.

Вскоре после этого вдруг раздался свистящий звук, и в десяти ярдах впереди поднялся столб пара. Джимми сразу остановил судно.

– Не стреляйте! – крикнул он. – Это мы, ребята!

– Кто вы такие? – раздался невидимый голос.

– Путешественники!

– Вылезайте, чтобы мы могли вас видеть!

– Хорошо.

Туземка толкнула Джимми в бок.

– Тигарек! – заявила она твердо.

– А? Да, конечно.

Он стал выкладывать ей пачки табака, пока она не признала количество достаточным, затем прибавил еще одну. Туземка вытащила из-за левой щеки веревку, завязала свою добычу и скользнула за борт. Они увидели, как она поплыла, подняв пакет высоко над водой.

– Живей, покажитесь! – торопили из зарослей.

– Мы идем!

Они вылезли в воду, которая была им по пояс, и пошли вперед, держа руки над головой. Отряд в составе четырех человек вышел из укрытия и осмотрел их, держа оружие наготове. Старший разведчик обыскал их набедренные повязки и послал одного из солдат осмотреть «крокодил».

– У вас строгая охрана, – заметил Уингейт.

Старший разведчик взглянул на него.

– И да и нет, – сказал он. – Этот маленький народец сообщил нам, что вы плывете. Они стоят всех сторожевых псов на свете!

Беглецы снова отправились в путь. Теперь машиной управлял один из разведчиков. Их конвоиры не были недружелюбны, но и не желали разговаривать.

– Подождите, пока вас примет Начальник, – отвечали они на вопросы.

Местом их назначения оказалась широкая полоса довольно высоко расположенной равнины. Уингейт был поражен, когда увидел множество строений и массу народа.

– Как же они могут сохранить такое место в тайне? – спросил он Джимми.

– Если бы штат Техас был покрыт вечным туманом, а жителей было бы столько, сколько в Уокегане, штат Иллинойс, вы тоже могли бы там многое скрыть!

– Но разве все это не обозначено на карте?

– На карте Венеры? Не будьте наивным.

Судя по тем словам, которые он раньше слышал от Джимми, Уингейт должен был увидеть лагерь беглых рабочих, которые скрываются в зарослях и находят случайное пропитание в окружающих болотах. Но он обнаружил здесь культуру и энергичную администрацию. Правда, это была неотесанная поселенческая культура и несложное административное устройство, с малым числом законов и неписанной конституцией, но зато тут действовала система правил общежития. Нарушители подвергались наказанию, не более несправедливому, чем на Земле.

Хамфри Уингейта поразило, что беглые рабы – пена, выброшенная с Земли человеческим прибоем, – были способны создать общество. Его предков удивляло, когда ссыльные уголовники с Ботани Бэй развили высокую цивилизацию в Австралии. Уингейта феномен Ботани Бэй[47], конечно, не удивлял: это принадлежало истории, а история никогда не вызывает удивления, если она уже свершилась.

Успех этой колонии стал понятнее Уингейту, когда он больше узнал о характере Начальника, который был вдобавок и генералиссимусом, и судьей низшей и средней инстанции, избираемым всей общиной. (За верховный суд решения выносила вся община голосованием. Эта процедура показалась Уингейту безобразно неуклюжей, однако общину она, видимо, устраивала.) В качестве судьи Начальник выносил решения, не скрывая своего отвращения к системе свидетельских отношений и к теории права, что напоминало Уингейту рассказы, слышанные им об апокрифическом старом судье Бине из «Закона к западу от Пекоса»[48].

Чаще всего Начальнику приходилось выносить решения по поводу инцидентов, вызываемых большим недостатком женщин в колонии (мужчин было втрое больше). Уингейту пришлось признать, что тут действительно возникала ситуация, в которой традиционный обычай мог быть источником бед; он восторгался проницательностью, здравым смыслом и знанием человеческой природы, с какими Начальник разбирался в сильных человеческих страстях, поддерживая modus operandi для терпимого сосуществования.

Человек, которому удавалось сохранить мир при таких обстоятельствах, не нуждался в юридическом образовании.

Начальник избирался всеобщим голосованием, а его советники были членами выборного совета. Уингейт был убежден, что Начальник мог бы стать во главе любого общества. Этот человек обладал беспредельной энергией, большой жизненной силой, у него был громогласный смех, смелость и умение принимать решения. Он был прирожденным лидером.

Трем беглецам было предоставлено несколько недель отдыха, чтобы прийти в себя и найти занятие, которое было бы полезно для общины и обеспечило бы их самих. Джимми оставался при своей машине, конфискованной для общины. По молчаливому согласию, существовавшему в общине, тот, кто привел машину, имеет право ею управлять. Большеротый получил назначение на работу в поле и делал почти то же, что у Ван Хайзена. Он признался Уингейту, что теперь ему приходится трудиться больше, но все же он был доволен, потому что, как он выразился, «здесь как-то свободнее».

Мысль о том, чтобы вернуться к сельскому хозяйству, внушала Уингейту отвращение, хотя этому у него не было никаких разумных объяснений. Однако на этот раз его опыт в области радио сослужил ему хорошую службу. Община имела временную маломощную радиостанцию, которая постоянно использовалась для перехватов, но редко – для передачи: из опасения, как бы община не была обнаружена. Прежде лагеря беглых рабов нередко уничтожались полицией Компании вследствие неосторожного пользования радио. Поэтому в общине осмеливались включать радиопередатчик только в случае крайней необходимости.

Но без радио им обойтись было трудно. Помощь маленького народца давала им возможность поддерживать контакт с другими общинами беглецов, но это была крайне ненадежная связь, и обычно сообщения, кроме самых простых, искажались до неузнаваемости.

Когда обнаружилось, что у Уингейта были соответствующие технические познания, ему была доверена радиоаппаратура общины. Предыдущий радиотехник пропал без вести в зарослях. Помощником Уингейта был приятный старик по кличке Доктор, который мог слушать сигналы, но ничего не понимал в эксплуатации радиоаппаратуры.

Уингейт увлеченно принялся за исследование допотопной установки. Проблемы, возникавшие у него из-за нехватки оборудования, и необходимость пустить в ход радиостанцию доставляли ему такое удовольствие, какого он не испытывал с тех пор, как был мальчишкой, хотя сам он этого не осознавал.

Он с увлечением пытался сделать радиосвязь безопасной. Его захватила идея, заимствованная из какого-то описания эпохи первых шагов радио. Его радиоустановка, как и все другие, действовала на основе частотной модуляции. Он где-то видел однажды схему передатчика совершенно устаревшего типа с амплитудной, модуляцией. Он почти совсем не помнил ту схему, однако разработал устройство, которое, как ему казалось, должно будет действовать и сможет быть присоединено к имеющемуся у него аппарату.

Он попросил у Начальника разрешения сделать такое устройство.

– Почему же нет? – прогремел в ответ Начальник. – Я не имею ни малейшего представления о вещах, о которых вы говорите, голубчик, но если вы считаете, что можно построить радиостанцию, которую Компания не обнаружит, возьмитесь за это. Вам бы не надо и спрашивать меня, это – ваше дело!

Проблема была более сложной, чем Уингейт себе представлял. Он работал над ней, пользуясь неловкой, но беззаветной помощью Доктора. Первые схемы соединений Уингейту не удались; но пять недель спустя, после сорок третьей попытки, схема уже действовала. Доктор, находившийся в зарослях на расстоянии нескольких миль, сообщил, что ему удалось услышать передачу при помощи маленького специально сконструированного приемника.

Одновременно Уингейт работал над своей книгой. Он не мог бы сказать, зачем он ее пишет. Пожалуй, ее можно было назвать политическим памфлетом против колониальной системы. Но здесь ему некого было убеждать в правильности своих тезисов; не мог он также ожидать, что когда-нибудь предложит книгу вниманию читающей публики. Теперь его родиной была Венера. Он знал, что у него нет никаких шансов вернуться; единственный путь лежал через Адонис, а там его ожидал ордер на арест за добрую половину преступлений из имеющихся в кодексе: нарушение контракта, воровство, похищение человека, преступное оставление человека в опасных обстоятельствах, преступный сговор и подрывная деятельность. Если бы полиция Компании его поймала, она заточила бы его в тюрьму на веки вечные.

Нет, книга возникла не потому, что он надеялся ее опубликовать, а из-за полуосознанной потребности привести в порядок свои мысли. Он произвел полную переоценку ценностей, которыми прежде жил; для его душевного покоя ему было необходимо сформулировать новые. Для его педантичного, лишенного богатого воображения ума было естественным желанием изложить на бумаге все свои соображения и заключения.

Несколько робея, он показал рукопись Доктору. Он знал, что прозвище этого человека связано с его прежней профессией на Земле. Доктор был профессором экономики и философии в одном из университетов, и он рассказал ему кое-что о том, как он попал на Венеру.

– Маленькая история, в которой была замешана одна из моих студенток, – признался он. – Моя жена заняла непримиримую позицию в этом деле, и так же поступило правление университета. Правление давно уже расценивало мои воззрения как слишком радикальные.

– А это так и было?

– О Боже, нет! Я был твердокаменным консерватором, но обладал дурной привычкой выражать консервативные принципы скорее реалистическим, чем аллегорическим языком.

– Сейчас вы, вероятно, радикал?

Доктор слегка поднял бровь:

– Отнюдь нет! Радикал или консерватор – все эти термины существуют для эмоциональных позиций, а не для социологических воззрений.

Доктор взял рукопись, прочитал ее до конца и возвратил ее Уингейту без всяких замечаний. Но Уингейт настаивал, чтобы он высказал ему свое мнение.

– Ладно, если вы требуете, мой друг…

– Да.

– Я сказал бы, что вы впали в самое распространенное из всех заблуждений относительно социальных и экономических факторов – уверовали в «дьявольскую теорию».

– Как вы сказали?

– Вы приписываете экономическому злодейству создание условий, являющихся просто следствием человеческой глупости. В колониальном рабстве нет ничего нового; это – неизбежный результат империалистической экспансии, естественный результат устарелой финансовой системы.

– Я подчеркиваю в моей книге роль, которую играют банки.

– Нет, нет и нет. Вы полагаете, что банкиры – негодяи. Вовсе нет. Так же, как и служащие Компании, или патроны, или правящие классы там, на Земле, не являются негодяями. Людей вынуждает необходимость. И вот они придумывают разные рациональные объяснения, которые оправдывали бы их действия. Это даже не алчность. Рабство экономически невыгодно, непродуктивно, но люди втягиваются в эту систему, как только обстоятельства вынуждают их к этому. Другая финансовая система… но это уже другой вопрос.

– Я все же думаю, что все это коренится в извращенности людей, – сказал Уингейт упрямо.

– Не извращенности, а просто глупости. Я не могу доказать вам, но вы убедитесь сами.

Ввиду успеха «тихого радио» Начальник послал Уингейта в большую поездку по другим лагерям Свободной Федерации, чтобы и им помочь установить новое оборудование и научить, как с ним обращаться. Уингейт провел в поездке месяц, много трудился и получил огромное удовлетворение от работы. Свою поездку он закончил с приятным сознанием, что сделал для свободных людей в борьбе против их врагов больше, чем это могло быть достигнуто в результате кровавого сражения.

Когда он вернулся в свою общину, то нашел там ожидавшего его Сэма Хьюстона Джонса.

Уингейт бросился к нему.

– Сэм! – крикнул он. – Сэм! Сэм!

Уингейт схватил его за руку, колотил по спине и осыпал ласковыми ругательствами, как все сентиментальные люди, когда пытаются скрыть свои чувства.

– Сэм! Ах, ты, старый негодяй! Когда ты прибыл сюда? Как тебе удалось бежать? И как это ты, черт тебя побери, сумел проделать весь путь от Южного полюса? Или тебя перевели до того, как ты бежал?

– Здорово, Хамф, – сказал Сэм. – А теперь спрашивай по порядку и не так быстро!

Но Уингейт продолжал возбужденно тараторить:

– Господи Боже мой, как приятно видеть твою страшную физиономию, старина! Как я рад, что ты приехал сюда, это замечательное место. У нас тут самое предприимчивое маленькое государство во всей Федерации. Оно тебе понравится. Здесь все – замечательные ребята!

– А ты у них кем будешь? – спросил Джонс, разглядывая его. – Президентом местной торговой палаты?