Текст книги "Княжна из трущоб. Пропавшая наследница (СИ)"

Автор книги: Рина Вергина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 28

«Господи, да они меня сейчас засмеют, – пронеслось в голове. – Разве может тронуть их судьба какого-то мальчишки-беспризорника?»

Я все же заставила себя говорить, а перед глазами все вставало растерянное лицо Ванечки.

По возможности кратко и без лишних эмоций пересказала события сегодняшнего утра.

– Я понимаю, он для вас совершенно чужой мальчик. Но всё же прошу о милосердии – помогите мне вытащить его из полицейского участка.

Я подняла глаза.

Князь смотрел строго, явно считая мою просьбу ничтожной. Не стоящей такого срочного внимания.

– Ничего с ним не случится, – проговорил наконец дедушка. – И впредь наука будет. Поговорим об этом после обеда, Ксения.

– Как скажете, Николай Петрович, – вскинула я голову.

Глаза защипало от обиды, но я сдержалась. Слезами тут не поможешь.

– Не буду тогда вам мешать заниматься важными делами.

Слово «важными» я выделила особенно.

И вышла из кабинета.

Сорвала с головы шляпку, передала её подоспевшей Дуняше.

– Пойдёмте, барышня, – потянула меня Дуняша. – Умоетесь. Платье выберете к обеду. Князь распорядился и господ к столу позвать. Надо вас принарядить по такому случаю. Как раз давеча портниха первую партию готовых нарядов прислала.

Особенно прихорашиваться я не стала. Хотя пока Дуняша переплетала мне волосы все же думала о Михаиле. Думать о нем было приятнее, чем о графе с его серо-ледяными глазами.

Обед тянулся бесконечно.

Говорили о поставках шерсти, о новых тканях, о ценах. Потом плавно разговор перетёк на политику – о том, что с турками, того и гляди, война будет, и тогда границы закроют.

Я сидела, механически переставляя вилку с места на место. В разговоре почти не участвовала.

– Ксения, ты почему ничего не ешь? – заметил Николай Петрович.

Я подняла голову.

– Аппетита нет.

– Из-за мальчишки?

Я промолчала.

Граф и Михаил переглянулись.

– Кем вам приходится этот мальчик? – поинтересовался Андрей Павлович.

Князь недовольно поморщился.

– Ксения вознамерилась помочь одному сироте. Беспризорнику. И сегодня… как слышали сами, его задержал городовой по подозрению в краже. Теперь она переживает так, словно речь идёт о ближайшем родственнике.

– Он просто ребёнок, которому нужна помощь, – негромко возразила я.

Никто не ответил. Слуга бесшумно сменил тарелки.

Потом раздался голос Михаила:

– У меня есть приятель, который служит в участке. Если позволите, я могу прямо сейчас поехать и попытаться всё уладить.

Я с благодарностью посмотрела на него.

– Благодарю вас, Михаил Егорович.

– Поехать можно на моём экипаже, – спокойно добавил Андрей Павлович. – Так будет быстрее.

Едва закончился обед, оба мужчины поднялись и уехали.

Ждать было невыносимо. Я переходила из гостиной в библиотеку и обратно, пока Дуняша не усадила меня за вышивку и не сунула в руки пяльцы.

Когда в прихожей наконец послышались голоса и топот, я вскочила, уронив работу на пол.

В дверях появился Михаил. За ним – Андрей Павлович.

А из-за их спин выглянул Ванечка.

Взъерошенный, с красным ухом, в разодранном на локте рукаве. Шмыгнул носом. Вытер его рукавом с совершенно невозмутимым видом.

– Ксюха… – прошептал он. – А ты теперь и правда княжна?

– Как видишь, – я засмеялась и шагнула к нему.

Взяла его за руку. Потом повернулась к дедушке, который показался в дверях и с мрачным видом наблюдал за всем этим.

– Николай Петрович, позвольте вас познакомить. Это Иван.

Ванечка шмыгнул ещё раз, выпрямился и с необыкновенным достоинством произнёс:

– Иван Сергеевич Воронов.

Дедушка окинул его долгим взглядом. Потом сказал коротко:

– Пусть накормят. Только вымоют сначала.

– Иди, Ванечка, – шепнула я ему. – Я к тебе попозже зайду.

Мальчик покосился на дедушку, потом на меня.

– А я теперь здесь с тобой буду жить?

Я едва заметно вздохнула.

– Мы это ещё обсудим.

Одна из горничных увела его в сторону людской. Я повернулась к Андрею Павловичу и Михаилу.

– Благодарю вас. Обоих.

– Не стоит благодарности, – коротко ответил граф.

По его серым непроницаемым глазам ничего нельзя было понять. Он откланялся первым и вышел.

Михаил задержался на секунду.

– Всё же сегодня судьба была ко мне благосклонна, – тихо сказал он и улыбнулся.

Я не нашлась, что ответить. Только улыбнулась в ответ.

Пока Ванечка отмокал в лохани с горячей водой, судя по возмущённым воплям, доносившимся снизу, без боя это не обходилось, я постучала в комнату к дедушке.

– Войди.

Князь сидел у камина. Несмотря на то что погода стояла ещё тёплая и солнечная, в его комнате всегда топили. Он подкатил кресло ближе к огню и протянул к нему руки.

– Хочешь просить за своего сироту? – спросил он, не оборачиваясь.

– Хочу. – Я подошла и встала рядом. – Прошу оставить его в доме.

– Можно определить его на конюшню. Или в людскую. Если парень окажется расторопным со временем станет рассыльным или помощником приказчика.

Я поморщилась.

– Нет. Я хочу просить о другом. Я хотела бы взять Ванечку воспитанником.

Князь молчал, грея у очага руки. Но вскоре произнес.

– Стар я стал, Ксения. Болячки одолевают. После последнего удара едва поправился.

Я встрепенулась.

– Вы себя плохо чувствуете? Нужно позвать доктора?

– Я себя давно плохо чувствую. – Он чуть повернул голову и посмотрел на меня. – Потому и думаю о том, что будет с тобой, когда меня не станет.

Я смотрела на дедушку, не понимая, куда он клонит.

– Если ты настаиваешь – пусть живёт этот Иван Сергеевич при тебе воспитанником. Но и у меня к тебе просьба.

– Какая?

Дедушка снова повернулся к камину.

– Если Андрей Павлович будет просить твоей руки – пообещай, что не откажешь.

ГЛАВА 29

Особняк с самого утра напоминал растревоженный улей.

По лестницам сновали лакеи, горничные натирали до блеска бронзовые подсвечники, из кухни доносились запахи выпечки и жаркого. Во дворе одна за другой останавливались телеги с цветами, ящиками фруктов и корзинами из лучших московских лавок.

И неудивительно: сегодня вечером намечалось торжество – представление единственной внучки князя Оболенского московской знати.

С утра меня подняли чуть свет. Дуняша забегала с тёплой водой, полотенцами, баночками с какими-то кремами и притираниями.

– Вам, барышня, сегодня лучше не есть, – шептала она заговорщически, пока я умывалась. – Платье может сесть неловко. Так что на завтрак чай с сухариком, и всё.

– Совсем не есть? – простонала я.

– Вечером со всеми отужинаете, – наставительно произнесла Дуняша. – А пока наберитесь терпения.

Кажется, дедушку предстоящее торжество волновало больше, чем меня. За завтраком он был непривычно молчалив и выглядел бледнее обычного.

Я даже переспросила, хорошо ли ему.

– Всё хорошо, Ксения. Не обращай на старика внимания, – ответил он, помешивая чай. – Давно этот дом приёмов не видел. Последний давала ещё твоя бабушка. Знатная модница была. Почти двадцать лет прошло...

На мгновение его взгляд стал совсем далёким и печальным.

Я поспешила сменить тему.

– А гостей много будет? – спросила я у дедушки.

– Сорок человек. – Он посмотрел на меня. – Но ты не тушуйся, Ксения. Я всегда рядом буду.

Я благодарно улыбнулась. Мадам целый месяц вдалбливала мне этикет и манеры, но всё равно страшновато было – вдруг ляпну что-нибудь не то, перепутаю, осрамлюсь.

Ванечка сидел с нами за столом – принаряженный, в новой рубахе, с примятым ещё влажным чубом. При дедушке он робел и двух слов связать не мог. Зато в людской, как докладывала мне Дуняша, трещал без умолку и успел перезнакомиться со всей прислугой. Больше всего любил пропадать в конюшне, на уроки к учителю его приходилось чуть ли не тащить силой.

Дедушка настаивал, чтобы через год определить его в кадетский корпус. Ванечка, когда впервые услышал про это, бросил на меня тоскливый взгляд и втянул голову в плечи.

– Кем же ты хочешь стать, когда вырастешь? – неожиданно обратился к нему Николай Петрович.

Ванечка помолчал секунду. Потом негромко сказал:

– Доктором. Был бы я доктором – мамку бы вылечил. И была бы она сейчас со мной.

После этого разговора тему будущего образования Ванечки больше не поднимали. Для начала ему счет и грамоту усвоить нужно. А там посмотрим.

После завтрака Дуняша увела меня в комнату. И началась настоящая экзекуция.

Сначала умывание с миндальным молочком, потом маска из мёда и овсяной муки для белизны кожи. Пока маска подсыхала, она успела нагреть щипцы для волос.

– Надо было вчера папильотки накрутить, – пробормотала она себе под нос.

– И тогда я бы не смогла нормально спать, – отмахнулась я.

Причёску она укладывала больше часа. Локоны у висков, гладкие пряди по бокам, сложный узел на затылке и вплетённые жемчужные нити.

Дом тем временем жил своей отдельной лихорадочной жизнью.

Из кухни тянуло горячим сахаром и корицей. Повар с самого утра колдовал над пирожными. Из лучшей кондитерской на Кузнецком мосту доставили огромный торт, украшенный сахарными розами, но Николай Петрович распорядился, чтобы и своих сладостей было вдоволь. На парадном столе должны были стоять буженина, заливная рыба, расстегаи, холодные закуски и непременно фирменный пирог с грибами.

На кухне жарили, парили, пекли – запахи стояли такие, что у меня слюнки текли.

После обеда меня оставили ненадолго в покое. Я полулежала на постели, листала «Московские ведомости». Взяла себе за привычку проглядывать новости каждое утро – и про Россию, и про Европу. Боялась ляпнуть на каком-нибудь светском разговоре что-то, чему ещё только предстоит случиться.

Я как раз дочитывала заметку о строительстве новой железнодорожной линии, когда в комнату заглянула Дуняша. С хитрым видом и чинно подала конверт.

– Это уже третье, барышня. От Михаила Егоровича. Ну и настырный, чертяка.

Я взяла конверт.

– Коли Николай Петрович узнают, – добавила Дуняша, – шибко недовольны будут.

Да, об этом я догадывалась. Первое письмо пришло официально – я открыла его при дедушке и зачитала вслух. Михаил сообщал, что краска на ткани, которую я окрашивала, себя оправдала. Вернул образец, который я и продемонстрировала.

А вот второе письмо он передал с нарочным. И прежде попало оно в руки Дуняши. Внутри лежал засушенный василёк и короткая записка. Михаил просил простить ему эту вольность и писал, что цветок напомнил ему мои глаза. Что вспоминает нашу встречу. И что хотел бы знать, думаю ли я о нём хоть изредка.

Дуняша спросила, будет ли ответ. Я подумала и черкнула пару вежливых строк. Сама не понимала, как ко всему этому относится. Безусловно было приятно внимание. Да и Михаил мне нравился. Но разве у нас может быть будущее?

Теперь – третье письмо.

Я разорвала печать. Мне на колени выпал сложенный листок. Развернула. Там оказались стихи. Немного наивные. Про неразделенную любовь.

– Ответ будете писать, барышня? – спросила Дуняша. – Или спровадить мне посыльного?

Я помолчала. Подумала.

– Передай на словах… – я запнулась, потом добавила: – Что я тронута.

– Эх, как бы Николай Петрович не узнали. У Елизаветы Николаевны так же роман с вашим батюшкой начинался, – немного сварливо проговорила Дуняша.

– Зато она вышла замуж по любви, – перебила я. – А не за какого-нибудь надменного графа, которому есть дело только до себя.

К вечеру наконец-то пришло время надевать платье.

Дуняша подала мне корсет и началась пытка. Я затаила дыхание, пока она затягивала шнуровку.

– Не дышите, барышня. Ещё чуть-чуть.

– Я уже не дышу, – простонала я.

Потом – длинная юбка с кринолином, потом – платье.

Я взглянула в зеркало и ахнула.

Тёмно-синий шёлк платья мягко переливался в свете ламп. Открытые плечи подчёркивали тонкую шею. В ушах поблёскивали сапфировые серьги – подарок дедушки.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая молодая женщина.

– Вы сегодня прекрасны, барышня, – прошептала Дуняша.

Я не узнавала себя.

Княжна Оболенская… самая настоящая. Разве я могла такое представить, когда торговала пирожками на площади?

– Пора, барышня. Гости уже съезжаются.

Я взяла веер, повела плечами и вышла в гостиную.

ГЛАВА 30

Я вышла в гостиную, стараясь держать спину прямо, как учила мадам Лежене.

В первый момент я конечно же растерялась при виде московской знати, приехавшей познакомиться с наследницей рода Оболенских. Дамы все в шелках и кружевах, а мужчины в мундирах и фраках. Блеск брильянтов и жемчугов соперничал со светом свечей. Воздух дрожал от голосов, шуршания юбок и звона бокалов.

Но стоило мне показаться на пороге как разговоры стихли. Все взгляды устремились на меня.

– Ксения, – раздался рядом голос дедушки.

Лакей подвез коляску и князем и поставил рядом со мной. Дедушка взял меня за руку.

– Ты так похожа на мать, – тихо сказал он, и в его голосе мне послышалась горечь. – Та же стать, те же глаза… Елизавета в молодости выглядела точь-в-точь.

Я не знала, что ответить, поэтому просто пожала его пальцы.

– Пойдём, – сказал дедушка. – Пора представить тебя гостям.

Он называл имена, титулы, фамилии. Я улыбалась, старалась запомнить хоть кого-нибудь, но лица сливались в один пёстрый поток.

– Княгиня Дашкова… Графиня Шереметева… Полковник князь Вяземский…

Я кивала, говорила «очень приятно» и чувствовала на себе любопытные, оценивающие, иногда недобрые взгляды.

Я сжимала веер и улыбалась.

– Граф Андрей Павлович Головин! – объявил дворецкий, и в зале снова стало тише.

Я подняла глаза.

Граф вошёл неторопливо, с лёгкой, чуть надменной улыбкой. Фрак на нем сидел безупречно, а держался он как человека, которому не нужно никому ничего доказывать.

Он поклонился дедушке, потом перевёл взгляд на меня.

– Ксения Алексеевна, позвольте поздравить вас с этим вечером.

– Благодарю, Андрей Павлович.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он спокойно переключился на разговор с кем-то из соседей, а я перевела дыхание заметив, как сильно стиснула веер. Рядом с графом я всегда себя чувствовала неуютно. Так, словно занимаю чужое место.

Спустя полчаса всех пригласили к столу. И конечно же судьба в лице Николая Петровича распорядилась так, что моё место оказалось рядом с графом.

Стол ломился от яств. Буженина, заливная рыба, расстегаи, икра – всё это великолепие стояло на белоснежной скатерти. А вот столовых приборов не счесть! Слева, справа, сверху… Я растерянно моргнула, стараясь не подать виду.

«Сначала внешняя вилка, потом внутренняя», – всплыли уроки мадам Лежене. – «Десертные лежат сверху, ложка для супа – справа…»

Когда подали первую перемену – тонкие ломтики заливной рыбы с хреном – я на мгновение замерла.

Искоса поглядела на графа.

Тот словно заметил мой взгляд. Не поворачивая головы, спокойно взял рыбную вилку – крайнюю слева. И только потом чуть покосился в мою сторону.

Я взяла ту же вилку. Почти небрежно. Словно так и собиралась сделать.

Разговор за столом сначала шёл о театральном сезоне, потом плавно перетёк на указ о казённых крестьянах.

– Вся эта суета с реформами ни к чему хорошему не приведёт, – произнёс кто-то через несколько мест. – Мужик к воле не готов. Дай ему сейчас волю – сопьётся и землю забросит.

Несколько голосов одобрительно загудели.

Андрей Павлович молчал, но молчал как-то весомо, будто просто ещё не счёл нужным высказаться.

– А вы что думаете, Андрей Павлович? – спросила дама напротив.

Он отложил нож.

– Думаю, что вопрос непростой. Спешка здесь опасна. Слишком многое завязано на существующем порядке. Прежде чем что-то менять, нужна система. Иначе выйдет хуже, чем было.

Я поставила бокал.

– Мне кажется, крепостное право отменят. И довольно скоро.

За столом стало чуть тише.

– Это неизбежно, – продолжала я спокойно, – не потому что мужик к воле готов или не готов. А потому что так дальше нельзя. Человек не может принадлежать другому человеку – это противоречит и здравому смыслу.

Пауза получилась неловкой, и я мысленно себя отругала, что не сдержалась.

– Это весьма... смелые суждения для барышни, – произнёс кто-то с лёгкой улыбкой.

Граф внимательно посмотрел на меня. Так, словно не ожидал, что я вообще осмелюсь рот открыть и произнести что-то толкового.

– Всё гораздо сложнее, Ксения Алексеевна. Крепостное право существует не просто так. Государство держится на порядке. Резкие перемены редко приносят пользу.

– Возможно. Но мы все равно к этому придем, – я упрямо поджала губы.

– Не думал, что вы приверженка либеральных взглядов, – произнес он снисходительно.

– А вы непримиримый консерватор? – с вызовом взглянула в его стальные глаза.

Дедушка поспешил прекратить нашу баталию.

– Господа, предлагаю оставить государственные вопросы министерствам и уделить внимание ужину.

Разговор быстро свернул в другое русло.

После стола гостей пригласили в залу. Заиграл небольшой оркестр. Первым танцем была полька.

Я стояла у края и смотрела, как пары выходят на середину. Рядом переговаривались и смеялись. Кавалеры подходили к дамам с приглашением. Я вдруг поняла, что чувствую себя совсем как Наташа Ростова на первом балу, только Андрея Болконского в моей версии не предвиделось.

– Позвольте?

Я обернулась. Андрей Павлович стоял передо мной и чуть склонил голову.

Отказать было невозможно. Да и танцевать хотелось. Я вложила пальцы в его ладонь.

Танцевал Андрей Павлович великолепно. Легко и уверенно ровно настолько, чтобы партнёрша не думала о шагах. Мы кружились в паре и совсем не разговаривали. Наверное, оба понимали, что стоит начать беседу, и мы снова начнём спорить.

Когда танец кончился, я отошла к окну подышать и собраться с мыслями.

Рядом остановились две дамы. Они были уверены, что я их не слышу или не понимаю, потому что разговор вели на французском.

– ...как ни пудри, как ни одевай всё равно видно отсутствие воспитания. Отец был бог знает кто, мать умерла чуть ли не в нищете... неизвестно, из какой дыры князь ее вытащил.

– Бедный Андрей Павлович, – отвечала вторая с задумчивым вздохом. – Говорят, князь лично просил его присматривать за внучкой. Он человек чести, отказать не мог. Хотя предпочел бы проводить время в более приятной компании. Кстати, взгляните на них…

Дамы повернули головы к бальной зале. Я последовала их примеру.

Граф танцевал с молодой женщиной в зелёном платье. Они о чём-то говорили, и она легко смеялась, запрокинув голову. Он тоже улыбался – по-настоящему, без той сдержанности, которая всегда присутствовала в его лице рядом со мной.

– Не правда ли, она прекрасная пара? Эта княжна Михайлова очень мила. Не чета новоявленной Оболенской…

Я сжала веер так, что костяшки побелели. Потом медленно повернулась к дамам.

– Mesdames, – произнесла я на безупречном французском, и они вздрогнули. – я польщена вашим вниманием к моей персоне. Однако замечу, говорить о людях за их спиной дурной тон. Даже если вы уверены, что вас не понимают.

И ушла прежде, чем они успели придумать ответ.

Дождалась конца вечера я с трудом. Граф еще раз приглашал меня на танец, но я отказалась, сославшись на усталость.

И уже жалела, что так опрометчиво обещала дедушке принять его предложение, если он решит свататься.

ГЛАВА 31

Представление московскому обществу всё же имело свои плоды.

Через пару дней после бала я получила сразу несколько приглашений. Княгиня Дашкова звала на обед, графиня Шереметева на небольшой музыкальный вечер в пятницу. А одно приглашение было от княжны Ольги Михайловой. Она звала меня завтра на чаепитие в пять часов пополудни, «на английский манер», как было аккуратно указано в записке.

Я сразу вспомнила миловидную брюнетку в зеленом платье, с которой танцевал Андрей Павлович. И вдруг подумала, что это неспроста.

– Дуняша, что ты знаешь о княжне Михайловой?

– А что о ней знать, барышня, – пожала плечами Дуняша. – Древний княжеский род. Единственная дочь, приданое богатое. Одна из самых завидных невест в Москве.

Потом ойкнула и поспешно добавила:

– И вы не из последних, барышня. Николай Петрович свою внучку за кого попало не отдаст. Опять же, его сиятельство Андрей Павлович в доме вхож. А он мужчина видный, холостой.

– Думаешь, хороший из него муж получится? – спросила я.

Нет, про замужество я пока всерьёз не задумывалась. Просто было интересно, что Дуняша ответит.

– Ко всякому мужу приспособиться надо, – вздохнула она. – Это хорошо, что не за старика какого, как вашу матушку сватали. Помню, сколько она слёз пролила… ослушалась родителя. А разве оно лучше вышло?

Я же задумалась, как бы поступила на месте Елизаветы? Понимала, одной любовью сыт не будешь. Но и против воли с нелюбимым жить что в этом хорошего?

Ванечка расстроился, увидев у меня стопку с приглашениями. Время после обеда мы обычно проводили вместе. Гуляли по саду, пока позволяла погода. Я читала ему книжки, а иногда со смехом вспоминали, как торговали пирожками на улице.

Как мне казалось, Ванечка скучал по тем свободным дням и своим пребыванием в доме тяготился. Все время поправлял у горла накрахмаленный ворот рубашки. И так и норовил снять ботинки и побегать босиком несмотря на то, что уже заметно похолодало.

– Ксюха. А правда, что ты скоро замуж выйдешь? – спросил, когда мы вышли на прогулку.

– Кто тебе сказал?

– В людской говорят. – Он поддел носком ботинка камушек на дорожке. – Выйдешь замуж и бросишь меня.

– Что за глупости.

– Не глупости. – Он остановился и посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски. – Это ты сейчас так говоришь. А потом дети свои появятся. Твоему мужу я и нужен не буду. Не захочет терпеть в своем доме.

– С чего ты взял?

– Когда эти двое господ за мной приехали в участок, один из них меня хотел сразу в приют отправить. А второй сказал: «Пусть княжна решает». И деньги за меня не пожалел городовому. Если соберешься замуж, за него и выходи, он добрый.

– Это ты про Михаила Егоровича?

Ванечка пожал плечами.

– Не знаю по именам. Видный такой. Вам, барышням, такие нравятся.

Я рассмеялась и потрепала его по голове.

– Много ты знаешь. Ладно, хватит о замужестве. Пойдём лучше я тебе книгу почитаю.

На завтра после обеда я оделась и отправилась к княжне Михайловой.

Ее дом оказался нарядным особняком в тихом переулке. Чаепитие проходило в малой гостиной. На столиках дымились фарфоровые чайники, а между вазочками с вареньем и пирожными стояли букеты поздних астр.

Кроме хозяйки присутствовало ещё шесть дам разного возраста. Меня приняли вполне любезно. Задали вежливые вопросы о том, нравится ли мне в Москве и похвалили прошедший вечер.

Я сидела с чашкой чая и больше помалкивала. Приглядывалась к дамам, заметив, что одни отнеслись ко мне весьма благосклонно. Но были и те, кто смотрел свысока.

Разговоры сначала крутились вокруг моды и последних сплетен, и, как водится, не обошлось без обсуждения мужчин. Перечисляли завидных женихов и в разговоре всплыло имя графа Головина. Я невольно навострила уши. Он был единственный, кого я знала. Да и дедушка намекал, что не прочь с ним породниться.

– Мужчина он видный, – произнесла одна из дам среднего возраста с лицом, излишне усыпанным белилами. – Но не пристало графу самому мануфактурами управляться, как какому-нибудь мастеровому.

– Зато состоятельный. Хотя это не всегда открывает двери в лучшие дома.

– Но многие не обращают внимания ни на его молодой титул, ни на промышленность, – продолжала дама. – Князь Оболенский с ним весьма учтив. Уж не ждать ли нам скорой помолвки?

Дамы посмотрели на меня. Я не преминула улыбнуться. Но прежде чем успела ответить, княжна Ольга со звоном поставила чашку на блюдце.

– У графа дела с князем Оболенским, – произнесла она ровным голосом. – А деловые люди, как известно, весьма расчётливы.

Сказано это было мягко. Даже с улыбкой. Но почему-то мне почудилась в её словах шпилька.

Ко мне нагнулась соседка и тихо шепнула:

– Не обижайтесь на княжну Ольгу, душенька.

Я удивлённо посмотрела на неё.

– Год назад граф Головин сватался к ней, – пояснила она, понизив голос. – Но отец отказал. Решил, что недостаточно хорош. Титул у Головиных сравнительно молодой, дед Андрея Павловича получил его за службу. А сам Андрей Павлович разбогател на производстве. Но, согласитесь, это не совсем то, чем принято гордиться в приличном обществе. А княжна, говорят, была совсем не против выйти за него. Вот и сердится до сих пор.

Я вернулась домой к ужину. Лакей встретил меня в прихожей.

– Ксения Алексеевна, его сиятельство просят вас к себе.

– Что—то случилось?

– Не могу знать—с.

Я поднялась наверх. Дедушка сидел в кабинете, посмотрел на меня так, что сразу поняла, что—то произошло неладное.

– Николай Петрович, вы хотели меня видеть? – спросила я, закрывая дверь.

– Присаживайся, – он кивнул на конверт, лежащий перед ним. – Прочти это.

Я взяла письмо и сразу поняла, что оно от Михаила. Конверт был распечатан. Ясно, что дедушка ознакомился с содержимым и теперь едва сдерживался в проявлении чувств.

Я быстро пробежалась по строчкам.

«Ксения Алексеевна, надеюсь, вам понравились мои стихи. Я не смею просить ответа, но мне важно, чтобы вы знали – мои чувства искренни. Простите, что пишу без разрешения, но сердцу не прикажешь…»

Я опустила лист.

– Это ничего не значит, – решительно сказала я, поднимая глаза на дедушку.

– Ничего не значит? – голос его дрогнул. – Сколько ведется переписка между вами?

– Михаил Егорович написал мне несколько раз. Я не вижу в этом ничего предосудительного.

– Не видишь! Ты была обязана сразу показать мне! Я этого молодца со свету сживу – прогоню с мануфактур без единой рекомендации, пусть попробует найти место! – кипятился князь.

– Он ни в чём не виноват! – выступила я в защиту. – Михаил Егорович хороший специалист, и наказывать его за письма несправедливо!

– Это уже мне решать! А от тебя я жду, чтобы ты вела себя достойно своего положения! Не для того я тебя из нищеты вытаскивал, чтобы ты сама же губила своё будущее! – князь стукнул кулаком по столу, но тут же схватился за грудь и побледнел.

– Николай Петрович! – я бросилась к нему.

Назвать князя дедушкой язык никак не поворачивался.

– Ступай, – он отстранил меня. – слишком много воли я тебе дал. Будешь мне теперь отчитываться о каждом своем шаге. А уж твою судьбу позволь мне решать!

Я вспыхнула от обиды и несправедливости.

– Может быть меня в комнате запрете? До самой свадьбы с каким-нибудь стариком. Поэтому мама и сбежала…

Я осеклась под ледяным взглядом князя.

– Я все сказал, Ксения. Пока ты живешь в этом доме, изволь подчиняться.

Я вспыхнула и резко встала. На сердце было мерзко. Так бывает, когда сказал лишнее и сам это знаешь, но слов уже не вернуть.

Про маму не нужно было. Совсем.

Я вышла от дедушки, прошла к себе. Дуняша спросила, не буду ли я ужинать.

– Нет, – ответила я. – Принеси молока.

Выпила стакан, но внутри всё продолжало кипеть. Я прокручивала в голове упреки, злилась и не знала, как быть дальше.

Князь не вышел к ужину, как мне сказала Дуняша. Впрочем, я тоже осталась в комнате. Боролась с собственным упрямством и с мыслью, что первый шаг к примирению должна сделать я.

Но как же сложно перешагнуть через обиды! Расположение князя я терять не хотела. И дело было вовсе не в деньгах – просто мы теперь единственные родные люди друг у друга.

А потом, уже под вечер, в дверь постучали.

– Барышня, – лакей запыхался, – беда. Николаю Петровичу дурно.

Меня словно ледяной водой окатили.

Дедушка лежал в спальне на кровати, лицо перекошено, правая рука неподвижна. Он пытался что—то сказать, но губы не слушались. Издавал только невнятные звуки.

– Николай Петрович! – я бросилась к нему. – Доктора! Срочно позовите доктора!

Лакей убежал. Я сжимала холодные пальцы князя, не зная, что делать.

– Всё будет хорошо, – шептала я, хотя сама не верила в это. – Всё будет хорошо, слышите?

Николай Петрович лишь грустно взглянул на меня.

– Дедушка – прошептала я, чувствуя, как разом нахлынуло раскаяние. Возможно, если бы не наша стычка, ничего бы и не было.

Доктор приехал через час.

Вышел хмурый, снял очки, протёр их.

– Удар, – сказал он коротко. – Апоплексический удар. Дело плохо, барышня. Ближайшие дни решающие.