Текст книги "Наследница Кодекса Люцифера"

Автор книги: Рихард Дюбель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 49 страниц)

3

Вацлав стоял в переулке перед входной дверью и жевал морковку. Он отправил остальных монахов вперед и теперь задумчиво рассматривал небо. Дверь открылась, и наружу, спотыкаясь, вышел Мельхиор. Он хватал ртом воздух, как человек, лет сто не имевший возможности дышать. Заметив Вацлава, он насторожился, а затем скривился, наклонился, взял правой рукой горсть снега и подошел к нему. Вацлав притворился, будто не видит, что снег с руки Мельхиора падает красными сгустками.

– Мы немного поспорили, Андреас и я… – начал Мельхиор и ткнул большим пальцем через плечо.

Вацлав кивнул.

– Он совершенно сам не свой из-за Лидии, и вот… можешь себе представить… Однако… э… он хотел сказать, это просто удача, что ты смог приехать и помочь Александре… и что мама привезла Александру с собой… Сначала он не очень-то обрадовался, но со временем ему стало ясно, что только она могла помочь Лидии… э…

– Гм, – произнес Вацлав.

Взгляд у Мельхиора был отсутствующий.

– Он хороший парень, и… э… Я думаю, он даже по-своему рад тому, что я здесь… кхм… Младший брат и все такое, который так вовремя оказался под рукой… Да-да…

– Гм, – повторил Вацлав, отломил кусок морковки и подал его Мельхиору. – Вот, возьми. Очень полезно для пищеварения.

Мельхиор протянул руку за морковкой и кивнул.

– Гм, – сказал он. Немного помедлив, он откусил и принялся жевать. Затем снова кивнул. – Гм, – повторил он и покорился на Вацлава.

Вацлав смотрел в небо и улыбался.

Мельхиор тоже улыбнулся.

Вот так они и попрощались, стоя в переулке в Вюрцбурге, в первый солнечный день нового года. Никто из них даже не догадывался, при каких обстоятельствах им доведется увидеться вновь.

4

– Смотри, что у меня есть, – сказал Андрей, теребя узелок, в который была замотана пачка бумаги, придавленная с двух сторон деревянными дощечками.

Киприан оставил свое место у окна библиотеки и неторопливо подошел к Андрею. Он был вынужден признаться, что за все дни, проведенные в Райгерне, почти ничем не помогал Андрею. Он отправил почтового голубя в Прагу и получил одного с ответом, но не смог узнать больше того, что им уже рассказали монахи: что Агнесс и Александра отправились в путь на следующий день после Дня святого Николая, чтобы спасти Лидию. То, что это был очередной маневр его жены с целью вытащить их дочь Александру из долгого застоя, вызванного смертью сына и супруга, Киприан прекрасно понимал. Он очень хорошо разбирался в мыслях и чувствах дорогих ему людей, и тихая неприязнь Андреаса к Александре не осталась для него тайной, как и постоянная грусть Агнесс из-за того, что между ее детьми уже нет былой гармонии. Киприан не был бы самим собой, если бы нe догадался, в чем заключалась ошибка: дети всегда чувствовали себя на втором месте после безусловной любви, которую их родители испытывали друг к другу, а возможно, даже на третьем месте – после задания, которое свалилось на семью с учреждением службы Хранителей библии дьявола. Конечно, само по себе задание не должно было привести к длительному напряжению. Однако к нему добавились беспрестанный страх Андреаса не справиться со своими обязанностями главы фирмы и тихая грусть Александры из-за потери семьи (и ее ожесточенная борьба с любовью, которая уже поселилась в ее сердце, – Киприана можно было во многом упрекнуть, только не в том, что он не в состоянии заглянуть в самое сердце тем, кто ему небезразличен), а также старания Мельхиора избежать и внутренней раздвоенности старшего брата, и боли старшей сестры, в результате чего он не привязывался ни к чему. Это был гордиев узел. Однако Киприан никогда прежде не чувствовал его так отчетливо, как в течение этих дней. Ему казалось, что Рождество, исполненное недовольства и проведенное вне семейного единения, – предзнаменование того, что их семья никогда больше не сблизится. И впервые за много лет он снова испытал страх перед падавшей на них тенью, имеющей вид библии дьявола и сковывающей льдом все надежды. Вместе с этим страхом перед его внутренним взором постоянно появлялась картина: две идентичные бутылочки с лекарством, только вот одна из них содержала в себе смерть, и жертва добровольно принимала ее – в полном неведении о том и преисполнившись надеждой на выздоровление.

Его передернуло. Изо всех подлых и коварных поступков этот показался ему наихудшим, и он поймал себя на том, что уже сжал кулак и бьет им о стену.

Молчаливый послушник, которого им в качестве помощника выделил брат привратник, поднял взгляд, но сразу же опять опустил его и вернулся к своим делам. Очевидно, в монастыре Райгерн господствовало мнение, что Киприану Хлеслю можно доверять во всем и следует вести себя так, будто тебя ничем не удивишь.

– Как ты считаешь? – спросил Киприан Андрея, не успел тот дойти до конторки. – Если человек что-то сделал дважды, означает ли это, что он сумеет это сделать и в третий раз, или это значит, что пришел черед терять?

Андрей задумчиво посмотрел на него.

– Можно ведь попробовать сделать все и в третий раз?

– Потому что, если не попробовать…

– …то потеряешь в любом случае. – Андрей кивнул и улыбнулся.

– Мудрость сочится с твоих губ, как медовая роса, – заметил Киприан.

– В данном случае все решил твой собственный ум, о великий мудрец.

– И где еще я услышу на свой счет такую банальность?

Улыбка Андрея стала шире.

– Я нашел кое-что, – сказал он. – Хочешь посмотреть прямо сейчас или предпочтешь еще немного молча погоревать о жизни?

Киприан скроил недовольную мину.

– Подожди немного… еще чуть-чуть… вот, теперь я достаточно упал духом. Давай посмотрим, что у тебя там.

Они склонились над листом бумаги, где были записаны имена и действия иезуитов, замешанных в процессе Анны Моргин. Казалось, сначала им не терпелось изобличить девушку как ведьму, и, очевидно, они приложили свою руку к тому, чтобы убедить Каспара изменить возлюбленной. Однако потом Анна скрылась, убежище, которое ей дал Бука, было осквернено, и Бука погиб. Это сильно отрезвило иезуитов, и они принялись размышлять над тем, в какой грязи они, собственно, оказались.

– Это вся история охоты иезуитов на ведьм в меньшем масштабе, – абсолютно серьезно заметил Андрей.

– И о чем нам это говорит, кроме как о том, что люди иногда просыпаются и спрашивают себя, правильно ли они поступают?

– Вот… – Андрей перелистал несколько страниц и указал на последнюю запись. Киприан с трудом разобрал почерк и ахнул.

– Мы были правы, – сказал он. – Они забрали мальчишку в Рим.

– Доброе дело, которое должно было уменьшить зло, причиненное во время процесса против Анны Моргин.

– Доброе дело! – передразнил его Киприан. – Принести знание о библии дьявола в самое сердце ордена иезуитов, где самые хитрые головы всей церкви только и ждут, как бы прочитать потаенные желания Папы по его глазам!

– Если бы он разболтал все, то мы сейчас не были бы здесь, а библия дьявола уже давно лежала бы в Ватикане. Мальчик промолчал. И это заставляет нас задуматься: почему?

– Ты стареешь: уже начал повторяться, – заметил Киприан.

– И что нам делать?

– Нужно выяснить, где сейчас этот мальчик.

– Но как?

– Здесь нигде не написано, как его зовут?

– Вот… Тут сказано, что мальчик не знал собственного имени, и…

– Я никогда еще о таком не слышал!

– Киприан, как ты считаешь, скольких детей, не знавших собственного имени, я видел, когда жил на пражском дне? У нас было по меньшей мере двое Косоглазых, один Нос Картошкой и один Бородавка, и это только в том квартале, в котором обитал я. Если мальчик был бастардом, например, богатого крестьянина, от которого понесла служанка, то, возможно, его даже не крестили.

– Спасибо за урок реальности.

– Иезуиты дали ему имя: Готфрид Лесной.

– Да нам просто повезло. По крайней мере, с таким именем мы вряд ли слишком многих…

– Погоди-ка. Эти падре приехали из Рима. Они не могли дать мальчику немецкое имя. Наверное, это просто перевод. – Андрей молча шевелил губами. – Итальянский я знаю ничуть не лучше латыни…

– Джуффридо, – внезапно произнес послушник, – Джуффридо Сильвикола.

– Э, что? – пораженно переспросил Андрей. – Откуда вы знаете?

– Так я сам из Рима, signori, – ответил послушник, и его толстощекое лицо в первый раз расплылось в улыбке.

5

Александра прищурилась и попыталась лучше направить свет свечи.

– Я думаю, что ты сохранишь его, – сказала она наконец.

– А-а… а-а… а-а… – стонал Андреас.

Александра воздержалась от улыбки. Она также воздержалась и от замечания, что Андреас в любой момент мог попросить еще кого-нибудь подтвердить или опровергнуть ее слова, например, цирюльника, который, пользуясь солнечным днем, разбил передвижной мини-лазарет на мосту через Майн. Мост этот своими многочисленными эркерами и изгибами напоминал Александре каменный мост в Праге. Как и пражский, мост в Вюрцбурге использовался не только для того, чтобы переходить на противоположный берег реки, но и для самых разных дел. Из-за холода цирюльник не смог собрать музыкантов, чей шум заглушал бы крики пациентов, которым удаляют зубы. Слуги рассказывали, что эти крики звучали очень жалобно и по меньшей мере в одном случае заставили прийти сюда иезуитов из монастыря Святого Буркарда, которые, очевидно, подумали, что в городе возобновили уничтожение ведьм.

– Теперь можешь закрыть рот, – сказала Александра.

Андреас причмокнул и попытался увлажнить нёбо. Лицо его скривилось, когда слюна смыла часть пасты из шалфея, которой Александра заложила пространство вокруг шатающегося коренного зуба. Левая щека Андреаса переливалась всеми цветами радуги, а место над поврежденным зубом раздуло, как мосле укуса насекомого. Александра с большим трудом сдержалась, чтобы не похлопать его ласково по щеке и, улыбаясь, не пробормотать что-то вроде «Все будет хорошо!». Ей было немного стыдно за свое злорадство.

– Я все еще не понимаю, как ты мог так врезаться в дверь, чтобы выбить себе зуб.

– Такое иногда шлушается, – прошепелявил Андреас. – Вот пошему я вшегда говорю, што двери надо жакрывать!

– Гм… – произнесла Александра, которая заметила отпечатки кулака на щеке Андреаса и сразу же сложила два и два, тем более что Мельхиор уже несколько дней не снимал перчатку с правой руки.

Она пристально посмотрела Андреасу в глаза, и, как всегда, через несколько секунд он отвернул голову и притворился, будто поправляет что-то на куртке. Александра шутливо дернула его за застежку.

– А она сидит уже не так прочно, как раньше.

– А ты шама попробуй ш таким жубом ешть!

– Так тебе и надо, – сурово заявила Александра.

Андреас крякнул. Она знала, что он хоть и завидовал Мельхиору, его проворству и атлетическому сложению, но одновременно гордился тем, что может своей упитанностью показать, как умудряется, вопреки войне, длящейся на протяжении жизни целого поколения, сохранить свое благосостояние. Похоже, подобное поведение для старшего из двух ее братьев весьма характерно, если он разрывается на части даже в этом отношении. Александра была удивлена, когда Андреас не только позволил ей лечить его ранение, но и сам, по собственному почину подошел к ней. Что-то, кажется, изменилось, пусть и основным признаком изменений в данном случае служил тот факт, что Андреас был еще более сдержан в ее присутствии, чем раньше.

В одной из соседних комнат послышались звуки шагов и хихиканье двух горничных, из чего следовало, что Мельхиор вернулся домой. С момента отъезда Вацлава, произошедшего неделю назад, он здесь почти не появлялся, и в другой ситуации Александра тайком посмеялась бы над способностью младшего потомка Хлеслей мгновенно начинать чувствовать себя как дома даже в чужом городе – более дома, во всяком случае, чем в доме собственного брата. Она подождала, не войдет ли Мельхиор, но он не сделал этого; она слышала, как его сапоги громыхают по лестнице. Андреас расслабился. Александра и на это ничего не сказала; она лишь кивнула ему и развернулась, собираясь уйти.

Пришло время проведать Лидию, хотя это скорее превратилось в привычку, чем представляло реальную необходимость. Опасность для жизни девочки окончательно миновала, и ребенок даже шутил с матерью настоятельницей и монашкой из больницы, когда они приходили накануне – без сомнения, чтобы установить, как плохо Александра выполнила свое задание. Что ж, в этом отношении они, пожалуй, испытали разочарование. Александра улыбнулась про себя.

В последней комнате перед лестничной клеткой стояли лужи, оставленные сапогами Мельхиора. Сначала Александра подумала, что ее младший брат все еще там. Но затем она увидела, что это Карина.

Жена Андреаса держала в руках короткий плащ Мельхиора, который он положил на сундук. Ее руки разглаживали складки, дергали за материал, выбивали пыль. Действия ее были бы совершенно обычными (Александре приходилось сотни раз убирать беспорядок, оставленный Мельхиором), если бы Карина не закрыла при этом глаза и не прижала бы воротник плаща к щеке.

Какое-то мгновение Александра не сводила глаз с этой сцены, а потом заметила, что Карина вздрагивает. Тогда Александра повернулась к ней спиной и начала рыться в сумке и бормотать. Наконец она достала какой-то инструмент, не глядя на него, громко сказала: «Вот оно где!» – и вернула его в сумку. Ей показалось, что лицо у нее горит, когда она повернулась к золовке. Она нарочито удивилась.

– О, Карина… Я испугала тебя? Я тебя не заметила.

За подобные актерские достижения любого уличного комедианта на открытой сцене побили бы камнями.

Карина покачала головой и безрезультатно попыталась притвориться, будто лихорадочные пятна у нее на щеках не представляют собой ничего особенного. Плащ Мельхиора снова лежал на сундуке, а она стояла в двух шагах от него. Александра указала на плащ.

– Это Мельхиора? Он просто ходячий беспорядок.

Карина, со своей стороны, любительски исполнила роль человека, который только теперь заметил посторонний предмет в помещении и даже не догадывается, кому он может принадлежать.

– Конечно, это плащ Мельхиора, – продолжала Александра. Карина пожала плечами. Александра протиснулась мимо нее.

– Я проведаю Лидию.

– Я сейчас приду, – хрипло произнесла Карина. – Только приберу здесь.

Выйдя на лестничную площадку, Александра немного подождала, но Карина не появилась, чтобы отнести плащ вниз или позвать горничную. Александра была уверена в том, что Карина снова прижалась к плащу, как и в том, что Карина знала, что ее поймали на горячем. В одном отношении она, кажется, подходила своему мужу, она тоже отчаянно продолжала вести игру, даже если все остальные видели ее насквозь.

По сравнению с невысказанными чувствами, которые бродили по дому подобно неуловимому запаху, затхлый и душный воздух в комнате Лидии казался ароматным.

6

Она поменяла Лидии повязку и обмыла хорошо зажившие шрамы, когда, наконец, дверь открылась. Александра не подняла глаз. Она была уверена, что это Карина, и спросила себя, следует ли ей поговорить с золовкой о том, свидетелем чего она стала. Лидия снова заснула, и во всем доме, наверное, не было комнаты, в которой они могли бы поговорить спокойнее. Александра любила жену Андреаса, и хотя и догадывалась, что является последним человеком, с которым стоит советоваться в делах сердечных, возможно, Карине будет легче, если найдется душа, с которой она сможет поделиться чувствами. Но тут Александра заподозрила, что происходит что-то странное: Карина не приближалась и ничего не говорила. Она обернулась.

В дверях стояла одна из горничных. Внезапно у Александры кровь застыла в жилах: служанка была бледна как смерть.

– Что случилось?

Андреас поймал Карину с плащом Мельхиора или с самим Мельхиором! Кто-то лежит в луже крови, а кто-то другой стоит рядом с ним и пытается осознать, что натворил!

– Пожалуйста, идемте со мной! – заикаясь, попросила служанка.

– Но что стряслось?!

– Пожалуйста…

Александра поспешила вслед за горничной; они спустились на первый этаж дома. Сердце вырывалось у нее из груди, и больше всего ей хотелось оттолкнуть девушку в сторону и помчаться по лестнице, прыгая через несколько ступенек. Она спешила за ней в зал, и перед глазами у нее маячила картина, как

– Андреас!

стоит с мертвенно-бледным лицом над хрипящим телом

– Мельхиора!

а Карина бросается на него с кулаками, и нож вздрагивает в руке Андреаса, и на полу растекается зигзагообразный кровавый след. Она ворвалась в зал, как человек, собирающийся в одиночку снести ворота замка с петель.

И шарахнулась в сторону.

В углу зала столпились Агнесс, Андреас, Карина и Мельхиор. В его центре, скрестив руки на груди и нахмурившись, будто подчеркивая, что это последнее место в мире, куда он хотел бы попасть, стоял иезуит с огненно-рыжими волосами. Однако наибольшую тревогу вызывали мужчины с короткими копьями и дубинами судебных приставов, которые выстроились полукругом перед семьей Александры и держали копья с таким видом, словно собирались пронзить их в следующее мгновение.

Иезуит медленно обернулся. Его глаза представляли собой две узкие щелки.

– Вот теперь все в сборе, – сказал он. – Dies irae – ныне просыпается гнев Господень.

7

– Чего вы хотите?! – ахнула Александра, после того как иезуит некоторое время говорил своим спокойным, излучающим презрение голосом.

Ей казалось, что он изъясняется на иностранном языке. Звали его отец Сильвикола; все остальное вихрем пронеслось в голове Александры и засосало все четкие мысли в свой центр.

Иезуит кривил лицо и не отвечал.

– Кто-то солгал вам, – произнесла Александра, которой показалось, что она наконец-то сумела зацепиться за одну почти разумную мысль. – Как вы назвали эту вещь? Библия дьявола? Ничего подобного не существует.

– Избавь нас от этого, – бросил отец Сильвикола. – Из того, что я сказал, ты должна была понять, что я в курсе ваших дел.

– Тогда вы более в курсе, чем я. Вы уверены, что не ошиблись домом?

Отец Сильвикола вздохнул. Он щелкнул пальцем, и один из приставов посмотрел на него.

– Тащи сюда больную девчонку.

Александра нашла взглядом мать, но лицо Агнесс оставалось бесстрастным. Горло Андреаса так же опухло, как и его левая щека. Карина с такой силой вцепилась в его руку, что костяшки ее пальцев побелели. Мельхиор походил на человека, который считает, что у него появится шанс, если он ударит первого пристава, отнимет у него копье, проткнет им второго и третьего, обезвредит четвертого и пятого их собственными рапирами, после чего вышвырнет иезуита в окно. С ужасом, пронзившим все ее существо, Александра осознала, в какой ситуации они очутились. И что означает осведомленность иезуита…

– Здесь нет никакой больной девочки, – услышала она собственный голос.

– Ее зовут Лидия Хлесль, она была ближе к смерти, чем к жизни, однако дьявол получил ее душу, прежде чем Бог смог принять ее.

– Душа Лидии никак не связана с дьяволом! – прошипела Карина.

Иезуит не обратил на нее внимания. Пристав ждал указаний.

– Оставьте ее в покое. Если хоть один волосок упадет с ее головы, я выцарапаю вам глаза! – угрожающе произнесла Александра.

Иезуит фыркнул.

– Я ничего другого и не ожидал.

– Чего вы хотите от нас? Разве вам не следует больше внимания уделять поискам в подвалах и чердаках Вюрцбурга лицемерных преступников, которые сожгли на костре девятьсот человек?

– Я так и знал, что такие, как ты, обязательно должны произнести нечто подобное, – заявил иезуит. – А чего я хочу, я уже сказал.

– Так что, патер? – спросил пристав.

Иезуит кивнул, и мужчина закатил глаза и вернулся к своему заданию – охранять Хлеслей.

– Молодой человек, – неожиданно произнес отец Сильвикола. – Мельхиор Хлесль! – За всю свою жизнь Александра лишь один-единственный раз слышала, как фамилию их семьи произносили с такой антипатией, и жирное лицо, всплывшее в воспоминаниях, заставило ее почувствовать ту же беспомощность, что и раньше, а вместе с ней – безысходность, охватившую ее тогда. – Я даже здесь слышу твои убийственные мысли, – продолжал отец Сильвикола. – Не трать их зря. Я приказал окружить дом. Даже если бы тебе удалось выйти на улицу, ты в лучшем случае нашел бы свой конец в переулке, с клинком в теле.

– Вы обращаетесь с нами как с пленниками в нашем собственном доме! – заорал Андреас. – Вы пожалеете об этом! У меня всюду связи!

По лицу отца Сильвиколы прошла дрожь, которую сменил полный ненависти оскал зубов.

– Твои связи простираются лишь до того места, до которого может долететь желчь дьявола, – хрипло ответил он и пристально посмотрел на Александру. – Ну?

– Никто из нас не отдаст тебе библию дьявола, – заявила Александра, решив оставить попытки вести себя вежливо с этим человеком. – Что бы ты ни слышал, что бы ты ни планировал, ты глупец.

– Ну почему же, один человек отдаст. Ты отдашь, чтобы быть точным.

– Ха-ха. Это настолько остроумно, что я не поняла, в каком месте надо смеяться.

Грудь иезуита поднялась и судорожно опустилась.

– Я хочу рассказать тебе одну историю, – начал он. По его голосу было прекрасно слышно, какие усилия он прилагает, чтобы держать себя в руках. – Я хочу рассказать вам всем одну историю. Это история о душе, которая была обещана Богу, душе, которая сохранила чистоту, хотя и была окружена прегрешением. Было ли это вездесущее прегрешение виновато в том, что тело, служившее душе домом, заболело? Или Господь Бог сжалился над ней и решил освободить ее из ее болота? Однако существует некто, восставший против Бога, и у него есть служители повсюду. Он послал одну из своих служанок в дом, в котором находилась невинная душа, и волшебством и магией служительнице удалось столкнуть бедную душу с дороги к трону Господа и увлечь ее в пасть злого духа.

Александра не сводила с него недоверчивого взгляда. Иезуит сделал несколько заклинающих пассов.

– Нога к ноге, кровь к крови… – прошептал он. – Возьми нижние части белокрыльника и гадючьего языка, буквицы и репейника и разотри их в ступке, потом подмешай туда масло и нанеси… После захода солнца поцарапай кожу пациента, дай крови стечь в текущую воду, сплюнь туда трижды и скажи: «Забери эту болезнь и унеси ее с собой прочь…»

– Я спасла Лидию, но это не имеет никакого отношения к…

– Нам нужна свидетельница, – прошипел отец Сильвикола одному из приставов.

Тот кивнул и поспешно вышел из зала.

– Какая свидетельница? – воскликнул Андреас. – Вы что, окончательно спятили? Кого еще вы притащили в мой дом?

Отец Сильвикола резко обернулся. Его глаза сверкали. Сделав пару шагов, он оказался возле Андреаса, схватил Карину за волосы и грубо потянул за них. Карина закричала и опустилась на колени.

– Какие прекрасные волосы! – с ненавистью прошипел иезуит. – Ты хочешь, чтобы я приказал их срезать и чтобы мы продолжили допрос в той комнате в суде, где плачут даже камни, поскольку слышали слишком много криков боли, криков тех, кого там допрашивали до вас? – Он дернул Карину за волосы. – Ты этого хочешь?

– Ты уже покойник, – заявил Мельхиор.

Он рванулся вперед, но его остановили наконечники двух копий. Один вонзился в его куртку, другой – в шею. По второму наконечнику медленно скатилась капля крови и пропитала деревянное древко.

Отец Сильвикола отпустил волосы Карины и вытер руку о сутану. Затем он перекрестился и сделал шаг назад. Карина закрыла лицо руками и разрыдалась. Андреас потрясенно смотрел на иезуита.

– Ты хочешь на меня… на всех нас… повесить ведовство? – уточнила Александра. – Ты хочешь начать против нас инквизиционный процесс? Причем прямо здесь, в Вюрцбурге? Может, ты сумасшедший?

– На это у вас не хватит полномочий, – каркнул Андреас.

– Ошибаешься, – возразил ему отец Сильвикола. – У меня есть все права на это. В местных процессах я играю роль advocatus diaboli.

– Собственно, тогда вы должны быть на нашей стороне, – заметил Андреас, пытаясь превратить все в шутку.

Мельхиор закатил глаза.

– Нет, я на стороне правды. И правда может состоять в том, что девятьсот невинных умерли, чтобы мы наконец получили возможность выкурить настоящее змеиное гнездо.

– По-моему, именно в этом стиле и высказался тогда архиепископ Эренберга, – сказала Александра. – Но уж где-где, а здесь тебе не удастся кого-нибудь одурачить.

– Какое заблуждение! – прошипел иезуит. – Какое заблуждение! Смотри сюда… – Он шагнул к двери.

Тем временем там уже собралась прислуга, и они, побледнев, глазели на происходящее. Не успела Александра что-то предпринять, как отец Сильвикола схватил одну из горничных. Та закричала, но он дернул ее за руку и затащил в зал.

– Вот твои господа! – крикнул он и швырнул ее к Александре. – Вот твои господа! Ведьма! Твоя госпожа – ведьма.

Горничная завизжала. Отец Сильвикола толкнул ее так, что она упала на пол, под ноги Александре.

– Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Девушка кричала и пыталась отползти назад, но иезуит снова толкнул ее вперед. Александра невольно протянула руку, чтобы помочь ей, однако горничная только сильнее закричала и поползла к ногам отца Сильвиколы.

– ВЕДЬМА!

– О, Боже! – визжала горничная.

– ТЫ СЛУЖИЛА ВЕДЬМЕ!

– Не-е-ет! Господь на небесах, защити меня.

Александре показалось, что здание пошатнулось. Ее охватил ледяной холод. Служанка прикрыла глаза одной рукой…

– ВЕДЬМА!

– Святая Мария, Матерь Божья, помолись за меня!!

…а другую, сжав в кулак, протянула к Александре. Ее указательный палец и мизинец были оттопырены.

– ВЕДЬМА!

– О, Бо-о-оже!

– ВЕДЬМА!

Служанку начала бить дрожь.

– Ведьма! – с трудом произнесла она, стуча зубами. – Ведьма…

Отец Сильвикола отступил на шаг.

– Уберите ее, – бросил он через плечо.

Один из приставов схватил всхлипывающую девушку за руку и бесцеремонно потащил к двери. Глаза Александры горели. Она не сводила взгляда с лица иезуита. Понимание холодным огнем жгло ее сердце. Чтобы вознамериться отправить сотни мужчин, женщин и детей на костер, потребовался больной дух; чтобы привести этот план в исполнение, требовалось огромное количество слабовольных, боязливых, фанатически настроенных, внушаемых, думающих только о собственной безопасности людей – людей, которых каждый день видишь на улице. То, что больную голову сменили, а над теми частями тела, которые еще оставались в живых, шел процесс, не означало, что не осталось больше слабовольных, боязливых, фанатически настроенных, внушаемых, думающих только о собственной безопасности людей. Они не изменились, и они не колеблясь снова примутся выкрикивать то, что научились выкрикивать двадцать лет назад. И с растущим ужасом Александра вспомнила о том, что архиепископ Иоганн Филипп, организовавший процессы против охотников на ведьм, находился не в Вюрцбурге, а на мирных переговорах в Мюнстере.

– Вот свидетельница, – послышался голос одного пристава. Александра обернулась. В зал ввели монахиню. Она избегала встречаться взглядом с Александрой.

– Мать настоятельница, – произнес отец Сильвикола, – прошу, говорите.

– Доверенная мне послушница, – бесстрастным голосом начала монахиня, – поведала мне о том, как она пыталась воспрепятствовать проведению колдовских обрядов над больным ребенком. Но вместо того чтобы прислушаться к ней, ей стали угрожать, после чего и вовсе вышвырнули из дома. Ребенок был обречен; ничто не могло спасти его, кроме применения черной магии.

– Вы можете сказать мне, мать настоятельница, находится ли та, которая применяла черную магию, в этом помещении?

Александра закрыла глаза. Было совершенно очевидно, что сейчас произойдет, и она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Моя послушница дала четкое описание, и я могу узнать этого человека в лицо, – услышала она голос матери настоятельницы. – Она вон там… Вот она!

– Открывай глаза, ведьма! – прошипел отец Сильвикола. Александра подняла веки, тяжелые, будто налитые свинцом.

Палец монахини указывал…

Сердце Александры пропустило один удар.

…указывал на Агнесс. А затем он описал полукруг.

– И… вот эта!

Карина закричала.

– И он тоже!

– Какая наглость! – проревел Андреас.

– И вон тот.

– Постыдилась бы, старуха, – заметил Мельхиор.

Палец опустился.

– Больше вы никого не узнаете, мать настоятельница?

Александра не сводила с монахини растерянного взгляда. Настоятельница мельком посмотрела на Александру и тут же резко отвела глаза. Она опустила голову.

– Нет, больше я никого не узнаю, – прошептала она.

– Вы можете идти, мать настоятельница.

Старая монахиня молча выскользнула из комнаты. Александра посмотрела ей вслед. Затем повернулась и перевела взгляд на отца Сильвиколу.

– В какие игры ты играешь, подлец?

– Кажется, бедное дитя ошиблось, – заметил отец Сильвикола, кивнув на все еще плачущую горничную у дверей.

– Я покончу с тобой, ты, лживый кусок дерьма! – рявкнула Александра.

– Наконец-то первое слово правды, сестренка, – поддержал ее Мельхиор, но замолчал, когда копье сильнее прижалось к его горлу.

– Само собой разумеется, девочка, которую ты «спасла», также стала добычей дьявола, как и все остальные. Только огонь может очистить заблудшие души.

Александра ничего не ответила. В ней горело немое белое пламя, из-за которого было трудно дышать. Когда Агнесс взяла слово, Александре пришлось прилагать усилия, чтобы понять, о чем говорит мать.

– Впечатляющее выступление, отец Сильвикола. Вы только об одном забыли: если вы устроите здесь, в Вюрцбурге, новый процесс над ведьмами, архиепископ Иоганн Филипп вернется из Мюнстера быстрее, чем вы успеете произнести слово «инквизиция», а с собой он привезет и генерала вашего ордена. Никто из них не допустит, чтобы вы вернули к жизни это безумие, а вы вряд ли назовете им свои настоящие мотивы. К тому же обоим все еще не дают покоя печально известные заботы епископства и Общества Иисуса, связанные с их причастностью К девятистам убийствам. Вы нас испугали, но не убедили.

Отец Сильвикола одарил Агнесс долгим взглядом.

– Ты права. Действительно, и его преподобие епископ, и святи отец генерал Карафа искали объяснение тому, как нечто подобное вообще могло произойти. – Он невесело улыбнулся и снова щелкнул пальцами. – Приведите свидетеля.

Андреас открыл рот, но Карина, успевшая привести в порядок растрепанные волосы и прийти в себя, ткнула его локтем в бок. На этот раз зал покинули двое приставов. Слуги перед дверью почтительно расступились. Александра попыталась поймать взгляд хоть одного из них, но все они избегали смотреть на нее. Белый огонь все еще горел в ней ледяным пламенем. «Так вот как они чувствовали себя двадцать лет назад, – подумала она, с трудом справляясь с растущей паникой. – Вот как они чувствовали себя, когда их выдергивали из домов, швыряя им в лицо абсолютно нелепые обвинения. И с тех пор ужас лишь увеличился».

И тут она заметила внезапное движение и развернулась, и прежде чем ее глаза сфокусировались, она уже знала, что происходит, и новый ужас захлестнул ее. Охранников осталось лишь трое! Мельхиор…