Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 35.

Последующие дни я не могла ни о чём думать, кроме как о том, что непременно обязана явиться на званый ужин и отказать никак не могу, даже если мне этого очень хочется. А мне и хотелось, и не хотелось одновременно…

С одной стороны, это была прекрасная возможность понаблюдать за Толбузинами в относительно неформальной обстановке, что-то, возможно, выведать, быть может, застать какой-то разговор, который хоть немного прольёт свет на правду о смерти моего отца. Но, с другой стороны, я и так следила за ними достаточно и всё же до сих пор ничего не выведала. Кроме того, у Фёдора опять появится прекрасный повод продолжить свои поползновения в мою сторону, чего я категорически не желала.

Однако, с третьей стороны, князь Вяземский тоже будет там… В конце концов, он и был тем лицом, перед которым в первую очередь хотелось блеснуть Лебедеву. Он теперь регулярно появлялся на станции и не упускал случая перекинуться парой слов не только с начальником, но и с инспектором. Командировка Гавриила Модестовича явно затягивалась, никто не знал, сколько ещё господин инспектор пробудет у нас, в Туле. Только я понимала, что Вяземский не уедет до тех пор, пока не будет поставлена окончательная точка в расследовании, за что была ему безмерно благодарна и… чего теперь даже как-то немного побаивалась.

Ведь как только станет известно, кто чинит козни на станции, Гавриил Модестович завершит свой служебный долг и уедет обратно в Петербург. А как только я начинала думать об этом, сердце моё заходилось беспокойно, а на душе появлялась тяжесть…

Неужели я успела так истово привязаться к этому мужчине?.. Я, которая в прежней жизни и помыслить не могла о том, чтобы подпустить к себе особь мужского пола ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Почти немыслимо… И, конечно, страшно. Да, это был настоящий страх – страх за то, что рано или поздно эти станционные хлопоты закончатся, и я больше никогда не увижу Гавриила Модестовича. Потому, наверное, и не смела принять окончательное решение отказаться от светского мероприятия. Всегда можно сослаться на дурное самочувствие, занятость или прочие помехи. Однако я этого не делала.

Просто старалась отмахиваться от навязчивых мыслей, предчувствий, сомнений, снова с головой уходила в работу – к тому у меня уже давно выработалась устойчивая привычка. Но мысли накатывали вновь и вновь…

Вот и сейчас я листала записи отца, но едва ли дотошно анализировала прочитанное. Слова пробегали перед глазами, почти не касаясь сознания.

«По состоянию на июль расходы на уголь выросли на треть, в том числе в связи с запуском новых маршрутов…»

Я перевернула страницу, в то время как другой рукой снова прикоснулась к области ключицы слева, которую прикрывал платок. С каждым днём на станции становилось всё холоднее. Уже подступал декабрь. Печи топили исправно, но тепла всё равно иной раз не хватало, особенно когда поднимался сильный ветер. Сегодня погода особенно лютовала. Кое-где в конторе сквозило из щелей. В моём углу обнаружилась приличная дыра. Я ещё вчера попросила Савелия Игнатова проложить паклей брешь, но он до сих пор не появился, хотя обещал.

В этот момент я вновь коснулась тридцатикопеечной броши и… улыбнулась.

Быстро убрала улыбку и опять погрузилась в записи.

«Да что с тобой, Пелагея Константиновна? Никак любовная лихорадка приключилась? Прекрати эти глупости», – строго наказала себе и ещё сильнее заставила себя сосредоточиться.

«Однако следует провести тщательную проверку, поскольку кочегарни…»

– Доброго дня, Пелагея Константиновна, – раздалось рядом.

И мне уже не пришлось прилагать усилий, чтобы не улыбаться. Передо мной появился Фёдор, что, конечно, само по себе не являлось приятным событием.

– Здравствуйте, Фёдор Климентович. Вы сегодня снова решили половину рабочей смены отдохнуть? – ну, не сдержалась я от того, чтобы немного уколоть этого щёголя.

– Не отдыха мне, – заявил он, вздёргивая нос. – Отлучался по личному распоряжению начальника станции. И нынче спешу к нему с докладом.

– Да? Ну, тогда поспешите активнее.

Толбузин смерил меня чуть ли не презрительным взором, но меня это нисколько не проняло. После чего он тут же двинулся к кабинету Климента Борисовича и через секунду скрылся за дверями.

Я покачала головой, выдохнула и в который раз постаралась что-то разобрать из написанного.

– Пелагея Константиновна, – буквально через минуту внезапно объявился Игнатов, – что, совсем замёрзли?

Я подняла голову и натянула улыбку:

– Пока нет, но лучше перестраховаться, покуда сильные морозы не грянули.

– Так-то оно так! – согласился Савелий. – Говорят, декабрь совсем лютовать станет! По всем приметам оно видно!

Он стал протискиваться мимо моего стола, чтобы добраться к углу.

– А ты чего это без бушлата? – вдруг заметила я, обратив внимание, что обходчик одет в простой тулуп.

– Морозливо нынче в бушлате! – отозвался Игнатов. Он присел на корточки и стал присматриваться к стене. – Да и рукав тама порван. Никак не снесу заштопать.

– Так заштопай сам.

– Руки всё не доходят. Заплату бы надо поставить, а абы какую ж нельзя. Сукно доброе надобно.

– Ты можешь обменять бушлат, если сильно износился.

– Так ведь вычтут же ж! – объяснил он и приступил к работе.

Я понаблюдала за ним некоторое время, но затем опять вернулась к записям Константина Аристарховича.

«Качественные отличия наблюдаются… – дальше было какое-то пятно, которое я попыталась стереть пальцем, но быстро поняла, что таким образом быстрее порву страницу. Решила, что лучше не рисковать, и просто продолжила чтение: – …с третьей поставки замечено чадение…»

– Ничего ты путного сделать не можешь! – неожиданно раздался крик со стороны кабинета начальника. – Дурья твоя башка!

Никаких сомнений в том, что кричал Климент Борисович – его голос я узнала. Однако ТАКИХ интонаций от него, пожалуй, ещё никто не слыхивал.

– Ты совсем уж допился!..

Мы с Савелием замерли. У нас обоих глаза вылупились по пять копеек, потому что скандалы на станции обычно не достигали подобного уровня. Всяко случалось, но чтобы так орать...

– Глаза б мои тебя не видели!..

Судя по всему, провинность Фёдора оказалась весьма серьёзной, потому что крик продолжался беспрерывно. Вдобавок что-то бумкнуло о стену – что-то весьма тяжёлое.

– Но, отец! – прорвалось между выкриками Толбузина-старшего блеяние его отпрыска. – Я же сделал, как вы сказали!..

– Вон! Вон отсюдова!..

Что-то вновь грохнуло ещё громче, чем прежде. Почти одновременно из кабинета вылетел Фёдор. На него было страшно смотреть – испуганный, побледневший, он буквально был в истерике.

Быстро закрыв дверь, он повернулся к нам. Крики Климента Борисовича немедленно стихли, да и мы с Савелием не знали, что сказать. Немая сцена продолжалась с минуту. Затем Фёдор резким движением одёрнул сюртук и немедля удалился быстрым шагом.

Я проводила его глазами, всё ещё пребывая в шоке.

– Что ж это такое, сударыня? – проронил Игнатов у меня за спиной.

– Магнитный бури, – наобум ляпнула я.

– Чавось?

– Да так, – я тряхнула головой. – Должно быть, проблемы какие-то.

– Так-то оно так, – пробормотал обходчик и шмыгнул носом. – Ох, и неспокойно у нас что-то ты нынче…

– Твоя правда, Савелий, – тихо согласилась я. – Твоя правда…

Глава 36.

Наступил урочный день – пятница. С раннего утра маменька не давала мне продыху и заботилась о моём внешнем виде куда больше, чем я сама.

– Нет, это платье не годится, – бормотала Евдокия Ивановна, отбрасывая в сторону забракованный наряд. – Ты должна выглядеть превосходно.

– Было б перед кем красоваться… – вздыхала я, но не мешала ей.

– Да как же это не перед кем? – возмущалась мама. – Пелагея, прошу тебя брось эти свои глупости. И коль скоро Фёдор пригласит тебя на танец, не вздумай отказывать.

На эту реплику я решила стоически промолчать.

– Кроме того, там ведь будет этот князь… – продолжила рассуждать, а у меня одновременно ёкнуло сердце, однако постаралась не выдать своего волнения. – А ведь он, насколько мне известно, неженат…

– Таких подробностей я не знаю, – ответила я, напуская на себя безразличие.

Евдокия Ивановна укоризненно покачала головой. Не нужно было обладать экстрасенсорными талантами, чтобы понять, о чём она подумала: мол, в голове у тебя, Пелагеюшка, сплошные опилки, другая бы девица на твоём месте уже бы скакала до потолка от мысли, что ей предстоит званый ужин в компании двух потенциальных женихов. Однако мама тоже решила придержать язык за зубами. Только кинула мне наконец выбранное платье с безапелляционным указанием надеть именно его.

Впрочем, я была не против, что выбор в данном случае сделали за меня – он меня вполне устраивал. Это было платье из плотного тёмного-вишнёвого шёлка, достаточно строгое, а не фривольное, – всё-таки траур по отцу продолжался. Но при этом достаточно нарядное и благородное. Мне это пришлось по душе.

За мной заехали ровно в тот час, который был назначен, – в шесть вечера. Экипаж Толбузиных я узнала издали: чёрный, добротный, без излишеств, но с претензией на солидность. Лошади вычищены, кучер сидит прямо, словно его самого пригласили на званый ужин, а не везти туда других. Климент Борисович не любил мелочей, которые могли бы быть истолкованы как неуважение, – особенно теперь, когда он занимал свой пост.

– Пелагея Константиновна, – с подчеркнутой вежливостью произнёс он, подавая мне руку. – Рад, что вы согласились составить нам компанию.

Я ответила тем же тоном и с тем же выражением лица, какое за последние месяцы научилась надевать почти автоматически: сдержанным, ровным, без излишней теплоты. Внутри же отметила, что Климент Борисович сегодня особенно аккуратен – и в словах, и в движениях. Значит, вечер для него важен.

В экипаже уже сидели его жена и Фёдор. Последний, заметив меня, оживился заметно больше, чем позволяла простая вежливость. Он приподнялся, поспешно освободил место рядом с собой и улыбнулся – широко, почти победно. Однако я предпочла сесть напротив. Его улыбка дрогнула, но он быстро взял себя в руки.

– Вы сегодня… – начал Фёдор и замялся, явно подыскивая слово. – Очень к лицу вам это платье, Пелагея.

– Благодарю, – ответила я и отвернулась к окну.

Жена Климента Борисовича, сидевшая рядом с мужем, одарила меня долгим, оценивающим взглядом – из тех, что не имеют ничего общего с искренним интересом. Я знала этот взгляд. Он означал: «Сколько хлопот, и всё напрасно».

Ехали мы молча. Колёса глухо постукивали по мостовой, фонари уже зажгли, и город, привычно шумный днём, к вечеру словно втягивал голову в плечи. Я смотрела на знакомые улицы и ловила себя на странном ощущении: чем дальше мы удалялись от станции, тем меньше мне хотелось оказаться в доме купца Лебедева.

Дом, впрочем, оказался именно таким, каким я его и представляла. Двухэтажный, каменный, с широким крыльцом и резными перилами, он словно говорил каждому входящему: «Здесь живёт человек, которому есть что показать». В окнах горел яркий свет, изнутри доносился гул голосов, и я поняла, что мы прибыли не первыми.

– Князь уже здесь, – негромко заметил Климент Борисович, выходя из экипажа и кивком указывая на стоявшую у крыльца коляску с гербом.

Эта новость прошла по мне холодком. Я не видела Вяземского с позавчера – у него были другие дела, и встреча за столом, в окружении людей, каждый из которых имел свой интерес, казалась мне куда более опасной, чем разговор наедине.

Нас встретил сам хозяин. Иван Фомич Лебедев был, как всегда, безупречен: тёмный сюртук, безукоризненно повязанный галстук, улыбка, от которой трудно было отделаться.

– Ах, какие гости! – воскликнул он, словно мы явились не по приглашению, а стали приятным сюрпризом. – Прошу, прошу, дом наш сегодня открыт для добрых людей!

Жена его, полная, ухоженная дама с живыми глазами, тут же взяла на себя хлопоты по размещению гостей, а рядом с ней появилась их дочь.

И тут я наконец поняла, зачем на самом деле был устроен этот вечер. Не только в честь князя, но и… с явной претензией на более тесное сближение.

Девушка была хороша – не броской, но той спокойной красотой, которую легко представить рядом с достойным мужем. Она держалась чуть скованно, но в глазах её мелькало нетерпение. Звали дочь Лебедева Варвара. Её усадили так, чтобы она неизбежно оказывалась в поле зрения и князя, и Фёдора. Меня же посадили поодаль – вежливо, уважительно, но так, чтобы я не мешала главному действу.

Когда появился князь, разговоры стихли. Гавриил Модестович вошёл без спешки, оглядел присутствующих быстрым, цепким взглядом и кивком ответил на приветствия. Он был одет просто и строго, и на фоне купеческой роскоши это производило странное впечатление – словно в комнату вошёл человек, которому не нужно ничего доказывать.

Его взгляд задержался на мне ровно на одно мгновение – но этого хватило, чтобы я ощутила себя так, будто меня вновь осматривают не как гостью, а как часть сложного механизма.

За столом заговорили о пустяках. О погоде. О грядущем Рождестве. О том, как развивается нынче торговля и какое важное место в этом занимает железнодорожное сообщение. Лебедев ловко направлял разговор, избегая острых тем, но стоило князю задать вопрос о поставках угля, как хозяин дома оживился заметно сильнее.

– Мы стараемся держать марку, ваше сиятельство, – говорил он, слегка наклоняясь вперёд. – Качество – прежде всего. Я всегда говорю: железная дорога – дело государственное, тут нельзя спустя рукава.

– Безусловно, – ответил Вяземский спокойно. – Именно поэтому в скорости будет произведена отдельная проверка запасов.

Он сказал это без нажима, но в комнате на миг стало тише. Я заметила, как Климент Борисович напрягся, а Фёдор перестал улыбаться.

– Проверки – дело нужное, – поспешил вставить Лебедев. – Порядок – прежде всего. А нам скрывать нечего.

– Вне всяких сомнений! – живо подхватил Климент Борисович. – Инспекция – есть инспекция. Мы только рады содействовать!

– Я рад это слышать, – кивнул князь и, словно между прочим, добавил: – Впрочем, всегда полезно, когда на месте есть люди, которые действительно понимают, как всё должно работать.

Я почувствовала, как несколько взглядов одновременно обратились ко мне.

– Вы, кажется, уже довольно освоились в новой должности, Пелагея Константиновна, – продолжил он, глядя прямо на меня.

Я отложила вилку.

– Я выросла на станции, – ответила ровно. – Мне не в тягость выполнять любую работу, связанную с делом моего отца.

– Ну, формально говоря, – вставил Фёдор Климентович, – дело вашего отца уже передано в другие руки. Так что…

– Но мы все, несомненно, чтим его вклад! – перебил Климент Борисович. – А также счастливы вашим добросовестным потугам.

Мне захотелось воткнуть ему вилку в глаз за это его небрежное «потуги», но тут вдруг заговорила Варвара:

– А мне вот отчего-то кажется, что железная дорогая – это такая сложная область. Не всякий мужчина справится… Кроме самых благородных и сильных мужчин, – она выразительно похлопала глазами в сторону инспектора.

Гавриил Модестович, кажется, не заметил её щенячьего взора, зато вновь включился Толбузин-старший:

– Ваша правда, Варвара Ивановна! У нас трудятся только самые преданные и достойные мужи!

– И, к счастью, также ещё одна достойная сотрудница, – добавил Вяземский, – которая ни в чём не уступает остальным, а некоторых даже превосходит.

– Никто и не сомневается в том, что Пелагея Константиновна переняла многое из талантов своего покойного родителя. Светлая память Константину Аристарховичу, упокой Господь его душу. Однако нынче мы собрались не скорбеть, а радоваться жизни, которая нам дана по воле Божией. Выпьем же за это!

Глава 37.

Мы просидели за столом не так уж долго, но мне показалось, будто время растянулось и стало вязким, как плохо сваренный кисель. Разговоры текли вяло, кто-то смеялся слишком громко, кто-то, напротив, говорил медленно и невнятно, и всё это почему-то раздражало. Я отвечала, когда ко мне обращались, кивала, улыбалась – делала всё как полагается, но мыслями была далеко не здесь.

Инспектор сидел напротив, через стол, чуть в стороне. Он почти не говорил, лишь изредка вставлял короткие реплики – точные и сухие. Я ловила себя на том, что слишком часто смотрю в его сторону, и тут же злилась на себя за это. А вот он ни разу не посмотрел на меня – по крайней мере, так, чтобы я это заметила.

Когда хозяин поднялся и объявил, что музыканты готовы и можно перейти к танцам, у меня внутри что-то дрогнуло – глупо и совершенно неуместно. Танцы? Сейчас? Здесь?.. Серьёзно?.. Да кому тут танцевать?!

Впрочем, воображение тут же услужливо подкинуло одну весьма соблазнительную картинку. И я на мгновение замечатлась, что сейчас Гавриил Модестович поднимется с места, встанет во весь свой титанический рост, подойдёт ко мне…

Он остался сидеть.

Зато Фёдор Климентович оказался рядом почти сразу, словно караулил.

– Пелагея Константиновна, – произнёс он с той самой улыбкой, от которой у меня всегда начинало сводить скулы. – Разрешите пригласить вас на танец?

Я машинально посмотрела в сторону Вяземского – и тут же отвела взгляд. Глупо. Совершенно глупо.

– Если вы настаиваете, – сказала я после короткой паузы.

Толбузин-младший просиял так, будто только что выиграл за карточным столом целый куш.

Музыка была неторопливая, вполне подходящая для того, чтобы разговаривать, и Фёдор, разумеется, этим воспользовался. Он держал меня уверенно, слишком уверенно, будто давно решил, что имеет на это право.

– Вы сегодня какая-то особенно задумчивая, – заметил он. – Неужто нервничаете в светском обществе? Ах, Пелагея, вам бы почаще выходить в свет…

– Я не нервничаю, – ответила я. – Мне просто больше интересно наблюдать, чем разговаривать.

– За кем же? – тут же оживился Фёдор.

Я позволила себе улыбнуться – ровно настолько, чтобы это выглядело безобидно.

– За происходящим на станции, – сказала я. – У нас там в последнее время… неспокойно.

– Ах, работа, работа, – вздохнул Фёдор. – Вам бы, Пелагея Константиновна, поменьше о ней думать. Это вам не к лицу.

– А вы сами, Фёдор Климентович, часто ли думаете о работе?

Он усмехнулся.

– Вынужден признать, не так часто, как следовало бы.

– Вот и я о том же, – заметила я. – Кстати… – я сделала паузу, подбирая тон, – Вот и вчера, помнится, у вас с Климентом Борисовичем случились… некоторые разногласия.

Фёдор пожал плечами так небрежно, будто речь шла о пустяке.

– Ах, это. Не стоит вашего внимания. Мелочи.

– Мелочи? – переспросила я. – А выглядело довольно… напряжённо.

– Вам показалось, – отмахнулся он. – Знаете, мужчины иногда спорят из-за сущих глупостей. Вам, право слово, не стоит из-за этого переживать.

«Значит, говорить он не намерен», – отметила я про себя.

– Лучше поговорим о приятном, – продолжил Фёдор с воодушевлением, – позвольте поделиться радостью. Я всё-таки выхлопотал билеты в театр.

Я напряглась.

– Фёдор Климентович…

– Знаю-знаю, – перебил он. – Вы говорили, что не любите театр. Но, право, стоит попробовать дать шанс сему благороднейшему из зрелищ. Компания будет самая достойная. Разумеется, я имею в виду себя.

– Кто бы сомневался. Фёдор, давайте ещё раз объясню вам… Я не уверена, что…

– Почему же вы столь неприступны? – возмутился Толбузин-младший. – С вами, признаться, нелегко.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг краем глаза заметила движение у противоположной стены.

К инспектору Вязинскому подошла Варвара. Молодая, нарядная, с тем особым выражением лица, которое не оставляет сомнений в намерениях. Она что-то сказала ему, он поднялся… и через мгновение они уже стояли в танцевальной паре.

Мне стало жарко. Совершенно некстати.

Музыка, казалось, вдруг зазвучала громче, а Фёдор внезапно оказался ещё ближе.

Я сделала глубокий вдох.

– А знаете что, Фёдор, – произнесла я, сама удивляясь собственной решимости, – раз вы так настаиваете… пойдёмте.

Фёдор даже сбился с шага.

– Правда?

– Почему бы и нет, – пожала я плечами. – Не вижу в этом ничего дурного.

– Вы… вы меня удивляете, – признался он с довольной улыбкой. – Я всё пытаюсь вас разгадать, Пелагея. Вы такая… загадочная.

– Да бросьте, – ответила я. – Во мне загадок не больше, чем на нашей станции.

– На станции? – рассмеялся он. – Какие же там загадки?

– Возможно, – сказала я невинно, – если бы вы чаще бывали на службе, вам было бы заметнее.

Фёдор нахмурился.

– Вы опять о работе. Всё вы о ней.

Музыка смолкла. Танец закончился. Я уже прикидывала, как бы поскорее вернуться домой и будет ли вежливо покинуть мероприятие раньше остальных, однако Фёдор не спешил отпускать мою руку.

– Может, ещё один танец? – предложил он.

Я собралась отказаться – и именно в этот момент рядом раздался спокойный, уверенный голос:

– Позвольте, сударь, позаимствовать у вас даму.

Я обернулась.

Вяземский.

Фёдор обидчиво сжал губы.

– Пелагея Константиновна уже согласилась танцевать со мной, – заявил он холодно.

Я выпрямилась.

– Нет, Фёдор Климентович, – сказала я отчётливо. – Не соглашалась.

И, не дав ему опомниться, вложила руку в ладонь инспектора.

Мы сделали первый шаг под новую мелодию – и только тогда я позволила себе наконец выдохнуть.