Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 53.

– Сёмушка! Сёмушка! – навзрыд причитала женщина, обнимая воющего мужа. – Пошто ты так со мной-то, Господи?! Пошто?! Горе-то какое-то! Горюшко нестерпимое!..

Они оба плакали и раскачивались из стороны в сторону. Пламя свечи нервно подрагивало, словно всякий раз пугалось страшного рёва безутешных родителей. Их маленькая дочурка оставалась недвижима, а её застывшее лицо больше не выражало никаких эмоций, хотя ещё хранило следы недавних мук. Отныне бедное дитя уже отмучилось. Господи, спаси и сохрани...

– Пошто сиротой меня чуть не оставил?! Пошто греха столько на душу взять хотел?! Пошто ты так, Сёмушка?!.. – Марфуша роняла слова одно за другим, окончательно уйдя в свою скорбь. Кажется, Семён не внимал ей, а окончательно зарылся в собственное страдание.

Тем временем мой взгляд упал на пустую бутылку в углу будки. «Шустовъ». Край этикетки был оторван. Я не стала примерять тот обрывок, что некогда нашла на путях, да и не было у меня его с собой, но уже твёрдо знала, что подойдут они друг к другу, как кусочки мозаики.

Гавриил Модестович наконец отдышался. Строго оглядел несчастных супругов, понял, что больше они не представляют опасности, а затем проследил за моим взором. Вскоре он увидел то, на что глядела я. Его тяжёлый усталый взгляд заставил меня повернуться. Мы не сказали друг другу ни слова, но в них и не было нужды. Вяземский вздохнул, я поджала губы.

Раньше казалось, что, обнаружив преступника, первым же делом кинусь его душить и поносить последними словами. Однако сейчас мне не хотелось ни того ни другого.

– Ну, что, Семён?.. – наконец заговорил инспектор, придвигая себе стул. – Расскажешь зачем жену погубить хотел? Да и себя заодно?

– А что рассказывать? – глухо проговорил Кувалдин. Он вытер рукавом рубахи мокрую слипшуюся бороду. Взгляд у него был совершенно отсутствующим, словно ему всё-таки удалось исполнить последнюю задумку. – Жития-то мне больше нет...

– Тебе-то, может, и нет, а невинную душу отправлять на тот свет тебе права никто не давал.

Семён повернулся к Вяземскому и долго глядел тому в лицо. При этом лицо у самого Семёна ничего не выражало.

– А у кого ж такое право есть? – вопросил он надломленным голосом человека, который всё потерял.

– У бога, – ответил инспектор.

– У бога... – повторил обходчик. – Бог-то нашу Дунечку и прибрал. А нам-то на кой теперь жить?

– Не гневи! Не гневи Господа! – воскликнула Марфуша. – Не гневи, Семён! Дунечка наша... Дитятко единственное!.. Дуняша!.. – голос её сорвался на плачь.

Кувалдин безучастно сидел в её объятьях и не шевелился.

Я присела на лавке в углу и наблюдала за этой душераздирающей сценой. Нужно было дожать, добраться до сути. Но так тяжко стало на душе, что я сама едва не рыдала.

– Я ведь всё... – проговорил Семён. – Всё для Дунечки сделал... Даже того, чаго делать не можно, а всё равно сделал... А она вот...

Он замолчал. И тогда вступил инспектор:

– Что ты сделал, Семён?

Последовало долгое молчание. А затем Кувалдин ответил:

– Страшное сделал. Страшное. Грех на душу взял. Только чтоб Дунечка оправилась.

– Ничего ты не сделал! Не сделал! – закричала Марфуша и бросила расцеловывать мужу в порыве какого-то безумия. – Не сделал! Не сделал!..

– Сделал, – Семён аккуратно отстранил её. – Сделал, Марфуша.

– Так поведаешь нам? – спросил Гавриил Модестович.

Кувалдин скорбно кивнул:

– Поведаю. Всё поведаю.

– Полагаю, болт на путях ты подпилил? – подтолкнул его в нужном направлении Вяземский.

Обходчик поначалу будто бы удивился, но потом снова кивнул:

– Я.

– Зачем?

Он вздохнул:

– Надо так было. Только я ж не думал, что так всё выйдет... Да петуш ведь тоже не думал, а в суп попал...

– Рассказывай, Семён. С самого начала.

Последовал новый вздох. Кувалдин высвободился из объятий жены, отсел к кровати, на которой лежала Дунечка, поправил ей простынку и вновь заговорил:

– Думал, один раз всего. Решусь – оно ж меня станется. Что мне в аду гореть опосля жизни, что при жизни свету белого не видеть – что за разница? Так хоть где-то житие будет. Делов-то невесть как хлопотно. Одна душа за другую. За родную-то душу... А Дуняше же лекарство хорошее отыскали. Дохтор божился – дорогое да жуть какое лечебное... Ну, я к начальнику-то станции, Константину-то Аристарховичу, а он в отказ. Говорю: отработаю всё, по гроб жизни должен буду, а он – нет и нет, заупрямился. Говорит, себя пожалей, что ж ты, совсем уж скоро допьёшься. Моралей мне читать стал, застыдил. Мол, и так ты в долгах как в шелках... И вот молиться я стал. Уж не знаю, кто молитву-то мою услыхал – бог али ещё кто другой... Да только деньгами-то меня и сманили. Говорю же: делов-то – болтик один, а там уж дело, считай, сделанное. Увести подальше, да разговор завести, да на жалость надавить, да водкой угостить... Водку-то мне добрую дали, чтоб уж наверняка...

– Ты собирался опоить моего отца? – спросила я, не веря своим ушам.

– Глоточек всего, – оправдывался Кувалдин. – А там уж, говорят, кому надо пожалуют. Начальник станции на службе пьянствует – скандалу не оберёшься...

– Зачем? – задал вопрос Гавриил Модестович. – Ты хотел, чтоб его уволили?

– Не я, – ответил Семён. – Кто денег пообещался, тот и хотел. Моё дело маленькое было. Питьём соблазнить, да в нужное время привести...

– Мой отец не пил алкоголя, – отчеканила я.

– То-то и оно, Пелагея Константиновна, то-то и оно, – обходчик вздохнул. – Не стал он пить, а стал ругаться, да последними словами меня крыть. А тут поезд как раз. Руки как-то сами зачесались...

У меня тоже, признаться, руки в тот момент зачесались, но я не пошевелилась, не дала себе спуску.

– Да что ж ты такое городишь, Семён?! – попыталась его остановить Марфуша. – Зачем наговариваешь на себя?!

– Не наговариваю. А самую, что ни есть, правду толкую, – произнёс он глухо.

– Значит, не намеревался ты убивать Константина Аристарховича? – задал следующий вопрос инспектор.

Марфуша опять зарыдала, но на этот раз совсем тихо, печально, уткнувшись лицом в ладони.

– Намеревался али нет, а наказ был строгий дан – что начальника загубить надобно. За то и платили. Наказ и исполнил.

Рыдания Марфуши переросли в протяжный вой, но никто не обращал на неё внимания.

– А склад с углём? – спросил Гавриил Модестович. – Твоя работа?

Семён в который раз кивнул:

– Моя.

– И заказчик, полагаю, один и тот же?

Снова кивок:

– Один.

Вяземский подался вперёд к сидящему у кровати Кувалдину, заглянул ему в глаза:

– Имя, Семён. Мне нужно имя. Кто тебе платил?

Виновник боязливо поджал губы, не желая говорить.

– Семён, этот человек согрешил ещё больше, чем ты, – вмешалась я. – Он отнял у меня родителя. Ты должен сказать. Слышишь меня? Ты должен.

Кувалдин глянул на меня из-под густых бровей и опять кивнул:

– Скажу. Всё скажу. Терять мне всё равно нечего.

Глава 54.

Следующим днём на службе я появилась значительно позже нужного времени, но вовсе не потому что проспала или решила прогулять. Просто с утра появились другие дела. И как только появилась в станционной конторе, тут же навстречу мне вылетел сердитый Климент Борисович.

– Пелая Константиновна! Позвольте испросить!.. – и тотчас оборвался. С лица Толбузина моментально слетела вся краска. Такое ощущение, что он был близок к обмороку. – Но... Позвольте... Что тут?.. Как это понимать?..

Начальник станции попеременно глянул на меня, затем на инспектора, а после – на начальник полиции, который сопровождал нас.

– Гавриил Модестович, что тут происходит? – обронил Толбузин.

Его отпрыск не заставил себя долго ждать и присоединился к общему скоплению. Другие работники конторы вытянули носы и навострили уши. Всем стало любопытно, какой сюрприз ждёт впереди. А сюрприз, несомненно, дожидался своего часа.

Впрочем, для меня сюпризом откровения Кувалдина не стали. Я давно должна была догадаться, ну, или хотя бы сделать такое предположение. Однако, каюсь, в эту сторону я почему-то упорно не смотрела. Как часто бывает в детективах, настоящим злодеем оказывается самый благодушный и неприметный персонаж, на которого обратишь внимание в последнюю очень. Так же и разгадка тайны, над которой мы с князем так долго ломали головы, всегда лежала прямо на поверхности, а мы в упор не замечали.

– Правосудие, Климент Борисович, – строго заявил Вяземский. – Здесь происходит правосудие.

– Н..не понимаю, – запнулся Толбузин-старший. – Какое, скажите на милость, правосудие?

– Разберёмся, – твёрдо заверил начальник полиции. – От вас требуется единственное – не мешать следствию.

– Да помилуйте... – на лбу у Климента Борисовича выступила испарина. – Чем же я мешаю? И о каком следствии речь? Может мне хоть кто-то объяснить?..

– Скоро всё узнаете, – заверил Гавриил Модестович и двинулся дальше.

Я шла с ним вровень, как и начальник полиции. Всё-таки хорошо, когда за дело ратует сам столичный инспектор – избавляет от множества препятствий и дополнительных подтверждений. И вот уже начальник полиции самолично готов взяться за финальный аккорд драмы. Благо, свидетелей и показаний предоставлено было более чем достаточно.

Естественно, допросили Кувалдина, Прошку и Савелия. Правда, последний мало мог что-то внятное сообщить. Он лишь предоставил в качестве улики свой бушлат и ещё раз пересказал историю со своим трёхдневным загулом. Также ещё предстояло подтвердить его слова Петру Ивановичу Карпову. Но я не сомневалась, что эта часть головоломки подтвердится слово в слово. Тем не менее, нужны были дополнительные улики и непосредственное взятие под стражу главного зачинщика.

– Но погодите же... – ещё раз попытался остановить нас Климент Борисович.

– Вы обещали не мешать, – напомнил Вяземский, не обернувшись. – И будет не лишним, ежели поспособствуете.

– Но чем, сударь? – недоумевал Толбузин.

– Документацией, – коротко ответил начальник полиции.

Мы дошли до моего рабочего места, где я продемонстрировала записи моего отца. Все служащие не спускали с нас перепуганных и вместе с тем любопытных взглядов.

– Очень хорошо, – заключил полисмен, ознакомившись с фрагментами записей, на которые я указала. – Осталось последнее дело.

– Это какое же? – проблеял Климент Борисович.

– А вот и наше дело, – проговорил вполголоса Вяземский. – На ловца и зверь бежит.

В этот момент порог конторы перешагнул Иван Фомич Лебедев, который как раз зашёл с целью очередной важной договорённости. Гавриил Модестович, я и начальник полиции уставились на него в упор. Толбузины и сотрудники конторы перевели взгляды в том же направлении.

Лебедев застыл при входе, осознав, что тут творится нечто, предвещающее лично для него нежелательные повороты событий. И, разумеется, поспешил удалиться. Двое полицейских, оставленных на карауле у входа, среагировали немедленно, после чего Ивана Фомича препроводили обратно в контору под белы рученьки и повели прямиком в кабинет начальника станции, где ему предстоял допрос по всей форме.

– Это же какое-то безобразие! Варварство! – возмущался купец, добираясь до хорошо знакомого ему помещения.

– Ну, что вы, Иван Фомич? – ответил инспектор, придерживая двери. – Вы ведь сюда и намеревались попасть. Отчего же теперь шумите?

– Потому что я ничего не понимаю! С какой стати меня, честного человека, неволят среди бела дня?!

– Поберегите красноречие для более уединённой беседы. Пелагея Константиновна, прошу, – Вяземский дождался, когда я войду последней, а затем прикрыл дверь.

В кабинете начальника станции оказались в сборе непосредственно сам начальник станции, его вездесущий и, как всегда, «нарядны» ещё с вечера сынок, инспектор, Лебедев, я и три сотрудника полиции. Дальше разговор повёлся в приватной обстановке. И чем дальше заходило общение, тем страшнее было смотреть на Климента Борисовича: его седые волосы и бакенбарды, казалось, вот-вот зашевелятся.

Всё, о чём повелась речь, не стало для меня открытием или откровением. Поначалу Иван Фомич, конечно же, всё отрицал. Однако факты были против него, а самое ценными, само собой, являлись признания Семёна Трофимовича Кувалдина, который сдал своего заказчика с потрохами.

– Я это так просто не оставлю! Меня оболгали! – продолжал возбухать Иван Фомич, когда его выводили уже обратно из конторы, чтобы отправить в полицейский участок, где для него уже заботливо подготовили вакантное место. – Это самосуд! Клевета!

– Разберёмся, – из раза в раз повторял начальник полиции, не обращая никакого внимания на вопли арестанта. – Поехали.

Лебедева втолкнули в полицейский экипаж. Повозка тронулась с места и под пристальными взорами работников станции, высыпавшись на улицу и наблюдавших за зрелищем, унеслась вдаль.

– Ну-с, господин Толбузин, – повернулся полисмен к Клименту Борисовичу, – а как насчёт вас?

– Меня? – начальник станции уже был бледен, как мел, и трясся мелкой дрожью.

– Вас-вас, – кивнул полицейский. – К вам тоже имеются кое-какие вопросы. Требуется прояснить.

– К..какие же в..вопросы?

– Пока формальные и требующие тщательнейшей проверки.

– Что же, я тоже арестован? – возмутился Климент Борисович.

– Как видите, нет. Но ежели раньше времени станете отпираться, могу применить соответствующие решения. Так что? Сами изволите направиться в участок? Или же дождётесь применения силы?

– Вы переходите границы...

– Могу повторить вопрос.

– Нет-нет, – тут же пошёл на попятную Толбузин. – Я приду. Сам приду. Мне скрывать нечего.

– Вот и прекрасно, – одобрил начальник полиции. – Жду вас сегодня же.

– Всенепременно.

Полисмен откланялся и двинулся к другому экипажу. Вскоре он тоже уехал.

Толбузины глянули на нас с Гавриилом Модестовичем: мы стояли на некотором отдалении и не вмешивались в происходящее. Для нас это дело было закрытым. Всё, что мы услышали, обнаружили и сложили в уме, уже улеглось в сознании и выстроилось в логическую цепочку. Случившаяся история ни в коем случае не веселила, а напротив – отдавала горечью, заставляла снова и снова страдать, понимая, насколько порой несправедлива жизнь и жестоки люди.

Глава 55.

Толбузины, отец и сын, ещё какое-то время глазели на нас, словно на врагов народа, точно пытались обвинить в том, что это мы виноваты в разрушении их мира. Впрочем, так ведь и было – я и Гавриил Модестович, в общем-то, и стали теми, кто пошатнул жизнь этого семейства, хотя в мыслях не имели кому-нибудь вредить. Мы лишь желали восстановить справедливость, и добились своего. И, да, из-за наших действий теперь должны были полететь головы. Так часто бывает, когда правда выходит на поверхность.

– Пройдёмся, Пелагея Константиновна? – предложил Вяземский и выставил локоть.

Я молча взяла его под руку, и мы побрели прочь от станции по заснеженным тульским улочкам.

Близилось Рождество, крепчали морозы, световой день оставался совсем коротким. Но сегодня погода по-зимнему баловала. Наше расследование осталось позади, остальным должны были заняться уже стражи правопорядка – это была их компетенция. А наш детективным тандем исполнил свой долг перед совестью и законом.

Неспешно шагая рядом с князем, я заново прокручивала в памяти восстановленную картину событий. Всё началось ещё давно, задолго до того, как мой отец простился с жизнью. К трагедии привело множество причин, но ни над одной из них мой отец был невластен.

Пожалуй, самая жестокая участь постигла непосредственного исполнителя – обходчика Семёна Кувалдина. Искренне верю, что он и сам помыслить не мог, к чему приведёт его отчаяние из-за болезни дочери. Он набрал долгов, с которыми никак не мог рассчитаться, но продолжал уничтожать себя водкой и вместе с тем истово верить, что Дуняша излечиться. Ради неё он-то и согласился на преступление.

Подкупить несчастного человека было проще простого – Лебедев слышал, как мой отец и Кувалдин ссорились из-за денег. Так Иван Фомич и выбрал козла отпущения – пообещал Семёну золотые горы, если тот поспособствует в смене начальника станции. Может, и впрямь не хотел Лебедев смерти моему отцу, но инструкции Кувалдину дал чёткие: ежели не получится подставить Константина Аристарховича, то проще всего избавиться от него самым прямым способом – то есть убить.

Удивительно, что Кувалдин догадался как-то замаскироваться и надел чужой бушлат. Но это же подтверждает, что уводя моего отца к месту его скорой гибели, Семён уже понимал, чем вероятнее всего всё закончится.

В свою очередь Лебедев давно имел споры с бывшим начальником станции: Константин Аристархович подловил его на некачественном угле, из-за чего разорвал с Иваном Фомичом все договорённости. Естественно, для купца это стало страшным ударом. Дабы вернуть себе положение и прибыль, он готов был на что угодно. Вдобавок имел серьёзный вес в городе: думаю, именно он поспособствовал, чтобы новым начальником станции стал Климент Борисович. Они давно были знакомы, и Лебедев был убеждён, что Толбузин, как человек сильно далёкий от станционных дел, не станет артачиться.

Тут он, надо сказать, просчитался. Поначалу Климент Борисович не горел желанием возобновлять деловые отношения со старым поставщиком. Полагаю, ему просто было не до того. И тогда Лебедеву вновь пришлось пойти на крайние меры и устроить переполох с пожаром, в чём ему снова помог проверенный исполнитель в лице Кувалдина. Тому всё ещё требовались деньги, а моральные принципы уже сильно снизились. Так что на вторую сделку он пошёл совсем легко.

Ну, и последнее, самое интересное – то, о чём вскользь упомянул Фёдор в ресторане. Поначалу никто не придал этой пьяной болтовне особого значения. Однако всё тот же Семён проговорился, что ныне Иван Фомич и Климент Борисович стали большими приятелями не только по части поставок угля, но в другом деле. Похоже, недалёкий и суетной Климент Борисович на деле оказался ещё тем барыгой – он содержал несколько подпольных игорных домов, а Лебедев с радостью возжелал поучаствовать в данном деле. Об этом начальник полиции и собирался сегодня же подробно расспросить Толбузина-старшего, а заодно его сынишку и нового подельника, которому уже вряд ли будет, что терять, когда его прижмут к стенке в деле убийства моего отца.

Такая вот занятная картина вышла...

– Снова вы задумчивы, Пелагея Константиновна, – заметил Вяземский, когда прошли уже два квартала в полном молчании.

– А как же не думать? – ответила я со вздохом. – Мы с вами разворошили настоящее осиное гнездо. Тут мыслей на целую жизнь вперёд хватит.

– По мне, сравнение с осиным гнездом чрезмерно, – рассудил инспектор.

– Думаете? А как бы вы назвали?

– Пожалуй, больше подходит аллегория с неприятной занозой, которая то и дело мешается, а найти её трудно – так глубоко впилась под кожу.

Я отрицательно мотнула головой:

– Нет, Гавриил Модестович, от заноз люди обычно не гибнут. А вот осы могут зажалить до смерти, что, собственно, и случилось с моим батюшкой...

– Вы правы, – тихо ответил Вяземский. – Простите. Мне в самом деле искренне жаль. Я скорблю о вашей потере вместе с вами.

– Увы, скорбь никого не вернёт. Ни Константина Аристарховича, ни маленькую Дуняшу...

– И это огромная трагедия, – сказал князь. – Но, к сожалению, так уж устроена жизнь. В наших силах лишь стараться уменьшить количество боли. И мы это сделали. Вы это сделали, Пелагея Константиновна, – он остановился и посмотрел мне в глаза. – Всегда помните, что благодаря вам живы и здравствуют десятки детей, которых вы спасли.

– Я была не одна, – произнесла, потупив взгляд от смущения. – Вы тоже там были, как и другие люди, которые не щадили себя и сражались за жизнь, как могли. Но страшнее, чем та ночь, и даже чем тот день, когда погиб мой отец, я, пожалуй, всегда буду вспоминать тот вечер, когда мы были в доме Семёна. Ничего более трагического я ещё не видела. Он ведь совершил столько зла, чтобы сделать всего одно, самое важное для него добро. А вс оказалось напрасно...

– Из любви мы порой готовы творить самые непростительные вещи, – протянул Гавриил Модестович.

У меня тотчас вспыхнули щёки, а грудь сдавило. Мне казалось, я смогла подавить свой стыд за глупый порыв там, на мосту, когда поцеловала инспектора, не думая о последствия. Все последующие события будто бы вытеснили это чувство. Но – нет. Оно всё ещё крепко жило во мне, и сейчас вновь нахлынуло с новой силой.

Я отпустила руку Вяземского и зашагала дальше без его поддержки. В тот же момент взгляд упал на платок, к которому всё ещё была приколота дурацкая брошка. Захотелось немедленно сорвать её, выбросить. Почему я до сих пор этого не сделала?..

– Пелагея Константиновна, – Гавриил Модестович нагнал меня и пошёл вровень, – я понимаю, возможно, сейчас не лучшее время для подобных разговоров. И всё же мне хотелось бы, чтобы мы объяснились с вами...

– Лучше давайте поговорим о текущих делах, – перебила я, хотя понятия не имела, к чему клонит инспектор. Однако интуиция уже включила внутреннюю сирену, извещающую об опасности. – Что станется со станцией, ежели в скорости выяснится, что Толбузин занимался незаконными делами?

Вяземский как будто бы помрачнел:

– Полагаю, – сказал он, немного подумав, – его деятельность непременно вскроется. И своего поста он, конечно, лишится.

– А станция снова лишится начальника, – продолжила я логическую цепочку. – Где гарант, что следующий начальник не окажется ещё хуже?

– Могу вам дать такой гарант, – без промедления заявил Гавриил Модестович.

– В самом деле? – удивилась я.

– Да, – испектор спокойно кивнул. – Покуда ситуация не прояснится окончательно, данный пост займу я. На сей счёт я заранее получил инструкции.

– Правда?.. – я буквально просияла при этой новости и сама не отследила, как лицо моё озарила улыбка.

– Чистая правда, – вновь совершенно спокойно подтвердил Гавриил Модестович.

Безумная и абсолютно иррациональная надежда всколыхнулась во мне: Вяземский останется здесь, в Туле! Он станет новым начальником станции! Значит, мы сможем и дальше работать вместе! И...

– Однако я не смогу долго задержаться на этом посту, – моментально сбросил меня с небес на землю инспектор. – Моего возвращения жду в Петербурге.

Он покосился на меня. Я невольно сбавила шаг. В висках грохотал пульс, а дыхание застряло поперёк горла.

А чего я ждала? Я всегда знала, что так будет. Этого никто и не скрывал. Это было совершенно очевидно.

– Мне придётся уехать, – зачем-то ещё раз подчеркнул Гавриил Модестович. Отчего мне захотелось выкрикнуть ему в лицо: «Замолчи!», но кое-как сдержалась. Он сделал паузу, а затем сказал: – Если только...

Мы вдруг остановились. Ладонь Вяземского еле заметно коснулась моих пальцев. Я стояла в оцепенении и не могла ни шевелиться, ни дышать.

– Если только... – повторил он снова. – Если бы только вы, Пелагея Константиновна, согласились бы поехать со мной...