Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 42.

Мы незаметно переглянулись с князем. Фёдор этого даже не заметил, поглощённый предвкушением скорого возлияния. Боже, он действительно злоупотребляет. И за эдакого-то пьяницу меня активно сватает собственная мать?! Впрочем, сейчас пристрастия Фёдора играли нам только на руку.

Половой принял заказ и мгновенно удалился. Гавриил Модестович заказал себе кофе, а я – лимонный шербет. Пока ждали еду и напитки, Фёдор так воодушевился, что сам невзначай бросил:

– А всё-таки задушевный у нас вечерок намечается! Так сказать, и отметим интеллектуальное просвещение, и заодно потопим в рюмке прошлые обиды!

– Обиды, говорите? – осторожно уточнила я, снимая перчатки. – На кого же вы обиду держите, Фёдор? Уж не на меня ли?

– Да как можно на вас сердиться, Пелагея? – развёл руками Толбузин. – Вы – сударыня почётная, пускай и со своими… сложностями.

– В таком случае, что же вы имели в виду? – спросил Вяземский.

– Ай, да неважно! – отмахнулся Фёдор. – А вот и дары нам уже несут! Не будем же терять понапрасну время! Нам же ещё наслаждаться театральным зрелищем.

Половой поставил целую бутылку «Шустовъ» на стол, присовокупив к ней три стопки. Я, разумеется, и не думала притрагиваться к выпивке. Так что свою стопку немедленно отставила. Гавриил Модестович же наполнил две рюмки, одну из которых пододвинул к Фёдору. Вторую оставил у себя, но даже не притронулся к ней, когда Толбузин уже осушил первую.

– Хорошо пошла! – объявил он, грохая рюмкой о стол. – Ну, как говорится, между первой и второй…

Вторую он налил уже себе сам.

– За напрасные ожидания! – прозвучал тост.

Можно было лишь поражаться тому, с какой скоростью Толбузин уничтожал пойло. У него в этом имелась почти профессиональная сноровка.

– Снова вы говорите загадками, Фёдор, – протянула я и улыбнулась ему. —Вы сегодня удивляете: то ли празднуете, то ли горюете… Не пойму…

– Ничего от вас не утаишь, Пелагея Константиновка, – пьяно улыбнулся Фёдор и икнул. – Потому вы мне так и глянетесь. И всё же в вас загадок не меньше… А что до меня… – он подлил третью стопку. – Так можно выразиться, я пирую на тризне!

Он рассмеялся, из чего стало понятно, что язык у Толбузина уже достаточно развязался.

– Как же такая тризна, Фёдор Климентович? – спросил инспектор.

– По моим напрасным надеждам, – с горечью усмехнулся сама себе Фёдор и уставился остекленевшими глазами на Гавриила Модестовича. – По иллюзии, что я хоть что-то значу для собственного родителя. Оказывается, значу ровно столько, сколько стоит пустая бутылка. Выпил – и выбросил.

Стало ясно, что он явно на взводе, и горечь в его словах была неподдельной. Вяземский вновь обменялся со мной быстрым взглядом.

– Не может быть, чтобы Климент Борисович вас не ценил, – сказал князь. – Он же вас на службу устроил.

– Устроил! – Фёдор фыркнул и снова потянулся к графину. – Чтобы я у него на глазах киснул, бумажки перекладывал и… и исполнял его деликатные поручения! А потом, когда эти поручения исполнены, оказывается, что сделано-то всё не так!

Интересно. Очень интересно.

– Какие же поручения могут быть у помощника телеграфиста, кроме передачи сообщений? – спросила я, делая вид, что просто поддерживаю беседу.

Фёдор мрачно усмехнулся, его взгляд стал мутным и сосредоточенным.

– Ах, Пелагея Константиновна, вы и представить не можете! Вот, например, не далее как на той неделе… Призывает меня отец. Говорит: «Съезди-ка, Фёдор, в Никольское, к старосте Петру Васильевичу. Передай ему посылочку. Скажи, что от меня. И главное – ни слова посторонним, особенно касаемо содержимого и суммы». Ну, я человек подневольный, поехал. Передал всё старосте, слова отцовский тоже. Тот даже расписку какую-то дал, я её отцу привёз.

Он следующую стопку и слегка поморщился.

– И что же? – мягко подтолкнул его Гавриил.

– А через два дня отец меня как громом поразил! Вызвал, кричит, топает ногами! «Что ты там наговорил, болван?! О каких суммах ляпнул?! Теперь у старосты ко мне претензии, что я, видите ли, меньше оговоренного прислал! Весь договор под угрозой!» – Фёдор тряхнул головой, будто до сих пор не мог поверить. – А я-то что? Я слово в слово передал то, что велели! Ничего от себя не прибавил и не убавил! Получается, сам отец старосту обманул, а вину на меня свалил! Или староста врёт… Неважно! Главное – я крайний! Вечно я крайний!

Он говорил с обидой пьяного ребёнка, но для нас это пролило некоторый свет в туманной картине отношений Толбузиных. Климент Борисович явно вёл какие-то тёмные, личные финансовые дела на стороне, используя сына как слепого курьера. И, похоже, в этих делах было немало грязи и недоговорённостей. Ссора была свежая, болезненная. Полагаю, что именно та, свидетельницей которой я стала. Увы, никаких связей со станцией или смертью моего отца она не имела. Но это, тем не менее, означало, что у Толбузиных имелся целый пласт конфликтов, о котором никто не подозревал.

– Должно быть, просто недоразумение, – сказала я, стараясь звучать сочувственно. – Климент Борисович, наверное, просто был взволнован.

– Взволнован? – Фёдор горько рассмеялся. – Он был в бешенстве! Кричал, что я всё испортил, что из-за таких, как я, он «весь этот хлипкий дом карт» потеряет!

Какие ещё карты? О чём он?

– Я же лишь старался ему угодить! – голос Фёдора дрогнул, в нём послышались слёзы. – А он… он видит во мне только обузу.

Он опустил голову на руки. История с деревней и старостой была, казалось бы, бытовой склокой. Но фразы о «хлипком доме карт» заставляли насторожиться. О чём шла речь?

Гавриил Модестович посмотрел на меня и кивнул в сторону двери. Информация, хоть и не та, которую мы ждали, была получена. Фёдор тонул в жалости к себе и вряд ли мог сказать что-то ещё внятное. Пора было уходить – в театр.

– Что ж, – сказал Вяземский подымаясь, – уверен, проблемы отцов и детей неизбежны, но лишь на первый взгляд фатальны. Скоро всё забудется, Фёдор Климентович, и вы непременно помиритесь с Климентом Борисовичем.

– Вы полагаете? – глянул на него Фёдор с искренней надеждой.

– Нисколько не сомневаюсь. Нам же самое время отправляться. Как раз успеем к первому звонку.

– Да-да, вы правы. Только водку недопили…

– Ничего, возьмите с собой. Всё уплочено.

Я встала и двинулась к дверям, не дожидаясь, пока Толбузин разберётся со своим драгоценным подарком. Гавриил Модестович открыл передо мной дверь, мы вышли на воздух и остановились у порога, когда подоспеет Фёдор.

– Что думаете, Пелагея Константиновна? – вполголоса спросил князь. – Кажется, понятнее не стало.

– Зато стало занятнее, – ответила, потуже закутываясь в шаль.

И тут моё внимание привлёк бегущий по улице силуэт. Он так торопился, что чуть не сшиб проходившего мимо господина. Я мгновенно узнала Прошку – нашего станционного посыльного. Конечно, он отличался известной проворностью, но, чтобы так лететь, у него, должно быть, имелись серьёзные основания.

– Прошка! – крикнула я.

Мальчик застыл и обернулся.

– Прошка, куда ты так несёшься?

– Беда! – закричал он в ответ. – Беда на мосту! Поезд… сошёл с рельсов! Висит над самой Упой!

Ледяной ужас, острый и безошибочный, пронзил меня насквозь. Всё внутри оборвалось.

– Гавриил Модестович! – в испуге обернулась к инспектору.

– Извозчика! Немедленно к мосту! – не колеблясь, решил он.

Глава 43.

– Куда же вы?! Пелагея Константиновна! Гавриил Модестович?!

Я обернулась на крик позади. Повозка уже мчала нас прочь из центра, а Фёдор только-только выбежал из заведения с бутылкой наперевес. Он успел лишь разглядеть, как мы с Вяземским сбегаем в неизвестном направлении, и на лице его отразился настоящий ужас. Таким несчастным я Толбузина-младшего ещё ни разу не видела. Наверное, он готов был расплакаться. А у меня он вообще вывалился из головы. Всё, о чём я могла думать, так это об очередной катастрофе. И на сей раз, кажется, не менее страшной, чем гибель моего отца, потому что сейчас в опасности оказались десятки людей.

– Фёдор, мы едем на Упу! – крикнула я.

Скорее в собственное оправдание – вряд ли Толбузин хоть слово различил. Кучер гнал с такой скоростью, что встречный ветер разбивал все звуки.

Я едва услышала Прошку, когда он наспех стал объяснять ситуацию:

– Поезд прямо на путях стоит! А снизу-то – зажора! Льдищей по самые рельсы! – почти рыдал мальчик. – Мальчишки мне попалися – на Упу ходили! Они-то и завидели! А я в город бежать! У меня ж ноги самые быстрые! Помощи надо! Там же дети малые!

– Дети?! – встрепенулась я. – Какие дети?!

– Не ведомо, барышня! А дети как будто кричат! Водица уже захлёстывает! Да студёная такая, аж жуть!

У меня самой сердце мгновенно похолодело. Дети… Ну, конечно… Вчера же в расписании видела собственными глазами – поезд до Калуги! Как раз в это время должен был прибывать в Тулу. А прицепной вагон там отвели для детей-сирот из Моршанска. Бедняжки направлялись в новый приют…

– Почему поезд остановился на мосту? – потребовал ответа Гавриил Модестович. – Где машинист?

Прошка от его напора весь вжался в тулуп.

– Откуда ж мне знать, барин? Я ж ничего… Только помощь покликать…

– Прошка, – перебила я, – ты говоришь, там зажора образовалась?

– Ага! – неистово закивал мальчик. – Тому и вода хлещет!

– Что это значит? – инспектор повернулся ко мне.

– Это значит, плотина изо льда выросла. Льдины зацепились за опоры моста…

Меня обдало новой волной холода. Если всё так, может произойти самое страшное: опоры не выдержат веса льда, и тогда…

– Скорее же! Скорее!!! – крикнула я извозчику.

– Насколько мне известно, Упа – довольно спокойная река… – стал рассуждать Гавриил Модестович.

– Спокойная, покуда не случится затор, – остановила я его рассуждения. – Если нагромождение сильное, уровень воды поднимается, а мост расположен невысоко над водой.

– Тогда нужно срочно убрать поезд с путей. Почему машинист остановился?

– Видимо, на то были причины. Скоро всё узнаем…

«…если не будет слишком поздно», – договорила уже про себя, но не осмелилась произнести вслух. Вместо этого стала усердно молиться, чтобы не случилось худшего, но внутреннее чутьё подсказывало, что как раз к худшему и стоит готовиться.

Ближе к окраине извозчик уже не смог проехать. Дальше можно было двигаться только на санях, поскольку в округе намело беспросветно. Нам повезло наткнуться на крестьянина, который также спешил к месту катастрофы. Туда уже стекались люди из ближайшей деревни.

Тем временем темнота сгущалась, а метель усиливалась. Ветер и мокрый снег беспощадно хлестали по лицу. С каждой секундой, с каждой минутой температура воздуха падала всё ниже, видимость была почти нулевая – настолько, что я даже поезд не сразу смогла различить в темноте. Опознала силуэт лишь благодаря веренице зажжённых огней – местные жители срочно эвакуировали тех, кто ехал в передних вагонах, ближе всего к тягачу. К ним проще всего было подобраться.

А вот последний вагон – тот самый, прицепной – находился непосредственно на мосту. И когда удалось понять, в каком он положении, душа окончательно провалилась в пятки: его уже отцепили от основного состава и оставили стоять особняком, он уже сильно накренился, почти сорвавшись с путей. Нагромождение льда выросло настолько, что упиралась в стенки вагона. И тогда я тоже различила крики – детские, надрывные, умоляющие.

Мы добрались на санях по берегу к столпотворению людей. Среди них были и пассажиры второго и третьего классов, и местные энтузиасты, и обслуживающий персонал поезда. Среди них я заметила машиниста – он о чём-то спорил с деревенскими мужиками.

– Да что ж ты, негодяй, на мосту тормозить стал? – первым делом потребовал от него ответа Вяземский. – Ещё и вагон бросил! Ответишь по всей форме!

– А что мне делать было? Чего прикажете, барин?! – взмолился машинист. – Дал по тормозам, как неладное заметил! Там же на путях – рельсы разъехались! Мы бы все тут богу душу отдали! А вагон этот, проклятый, нас бы всех утянул! Так хоть какой-то шанс!

– Какой шанс?! – закричала я, понимая, что шансов фактически никаких. – На мост не подобраться! А там дети! Их сейчас в реку смоет!

– У меня инструкции, сударыня!

– Да провалитесь вы, со своими инструкциями! – проскрежетала я зубами, отчаянно пытаясь придумать, что можно предпринять в этой ситуации.

Счёт шёл буквально на минуты. В любой момент могли либо не выдержать опоры, либо сам вагон под тяжестью находящихся внутри людей рухнет в ледяную воду, а там уж смерть не заставит себя долго ждать.

Глава 44.

Я попыталась быстро оценить ситуацию: добраться до вагона можно было лишь двумя способами – по железнодорожным путям или по реке. Второе было крайне опасным предприятием. Так что не удивительно, что никто не стремился пока лезть в реку. Оставалось неясным, почему вагон не эвакуируют со стороны железнодорожного полотна.

– Немедленно отправляйте людей к застрявшему вагону! – словно прочитав мои мысли, распорядился Гавриил Модестович. – Нужно срочно вытащить детей!

– Пробовали мы, барин! – отозвался знакомый голос. Я обернулась и увидела Савелия Игнатова. Запыханный, в расстёгнутом бушлате он только что примчал к общему скоплению с фонарём в руках. – Двери заклинило!

– Так ломайте! Рубите топорами!

– Рубить-то дело нехитрое, – бросил машинист. – Только шаткое там всё. Один неловкий ход, и…

Он недоговорил, но и так понятно было, что произойдёт в случае неаккуратного вскрытия – вагон и так висел над ледяной пропастью, держась на честном слове.

– И всё равно надо попытаться, – настаивал инспектор. – Пока мы тут разглагольствуем, время уходит – дети замерзают.

– Нужно закрепить вагон, – выдала я единственное, что мне пришло в голову.

– Да чем крепить, сударыня? – побелел Савелий. – Что ж такую громадину выдержит?

– Может, и ничего не выдержит, – выпалила я в сердцах. – Но хотя бы сможет ненадолго удержать вагон, пока мы не вытащим детей. Сколько их там?

– Да кто ж знает, – пожал плечами машинист. – Кто их считал, этих сиротинок?

– Там должны быть воспитатели или кто-то из сопровождающих, – рассудил Вяземский. – Нужно подобраться ближе и понять, как обстоят дела. Немедля собирайте сани, потащим вручную. Готовьте тросы, верёвки – всё, что есть. Идём немедля.

– А я попробую добраться с реки.

– Что? – Гавриил Модестович резко обернулся на мои слова. Я сама не успела осознать, когда заявила это. Однако таково было моё решение – его я уже приняла. – Пелагея Константиновна, не вздумайте! Вы останетесь тут и поможете детям, как только доставят первых спасённых.

– Вы что, тоже решили, что я лишь для запасных ролей гожусь?! – взорвалась я на него. – И не подумываю отсиживаться в тылу, пока там реальная угроза!

– Но идти по реке – самоубийство! Неужто не понимаете?!

– Я понимаю, что это может быть единственным выходом, если вагон не удержится.

– Вот именно, Пелагея! – рявкнул Гавриил Модестович, впервые обратившись ко мне без отчества. Инспектор схватил меня за плечи и встряхнул. – Если такое произойдёт, вы и сами можете погибнуть!

– Мне не привыкать, – ответила без тени бахвальства, просто как уже свершившийся факт. – Я любой ценой попробую спасти несчастных и использую любые шансы для этого.

Аккуратно отстранив его руки от себя, я посмотрела князю прямо в глаза. Не знаю, что он прочёл в моём взоре, но уверена, глаза мои в тот момент были полны решимости, пусть и безрассудной. В его же глазах я увидела страх. Однако знала, что страху сейчас не место и не время. Испугаюсь как-нибудь потом. В данный момент любые страхи лишь отъедают время, но не дают результата.

– Почему вы такая упёртая, Пелагея? – спросил инспектор с горьким смешком.

– Не была бы я такой упёртой, не стала бы той, кто я есть.

Взгляд Гавриила Модестовича переместился ниже моего лица, к левому плечу. Я догадалась, куда он смотрит – на дешёвую брошку, подарок, что был мне дороже любых мехов и драгоценностей. Князь больше не стал возражать. Его губы тронула едва заметная улыбка.

– Не желаю отпускать вас одну, – проговорил он вполголоса так, чтобы слова расслышала только я. – Тем более, когда опасность настолько реальна.

– Я отправлюсь не одна. И мы не разлучимся – мы примемся за одно дело, каждый со своей стороны. Вы тоже очутитесь в опасности, Гавриил Модестович. Но я не сомневаюсь, что общими усилиями сможем ей воспрепятствовать. И да поможет нам бог.

– Да поможет нам бог, – ответил инспектор и отступил на полшага. Затем обратился уже громче ко всем остальным: – Соберите всех, кто в силах тащить сани. Лошадей не брать. Найдите тёплую одежду, сколько сможете. Сойдёт всё – одеяла, тулупы, валенки, шапки. Внутри дети, и им уже холодно и страшно. Мы не знаем, сколько их, но обязаны помочь всем.

– Мне тоже понадобятся сани, – распорядилась я. – И непременно большие куски ткани. Возможно, придётся ловить малышей, прыгающих с высоты.

– Но сани не пройдут! – закричал Савелий. – Там, под самым мостом – полынья! Лёд весь в трещинах! Да и всюду провалиться на раз-два можно!

– Значит, нужна лодка и хотя бы один человек, кто хорошо знает реку.

– Не проберётесь вы, барышня… – буркнул машинист. – Только погубите себя…

– Идите за инспектором, – твёрдо заявила я. – Ваша задача – не дать упасть вагону и попытаться открыть двери. Я же пойду прямиком под мост и попробую вызволить детей из окна. Там ведь есть окно.

– Есть, но совсем небольшое…

– Дети пролезут, – решил инспектор. – В остальном будем действовать по обстоятельствам. За работу.

Мы ещё встретились с Вяземским глазами. Возможно, он хотел, чтобы я передумала, отказалась от своей идеи. Но мы оба знали, что этого не произойдёт. Никто из нас не отступится, каким бы жестоким не выглядело предстоящее испытание.

– Савелий, ты пойдёшь со мной, – сказала я и прибавила: – Если не боишься.

– Ради вас, сударыня, ничего не испугаюсь, – ответил Игнатов и выпрямил спину. – Зазорно бояться, когда такая барышня сама себя не щадит. За вами пойду, Пелагея Константиновна, хоть на край света.

– Прекрасно. Тогда найди рыбаков, багры, лёгкую лодку и сани. Всё, что нужно. И поскорее.

– Будет сделано! – с этими словами обходчик без раздумий полетел исполнять веленное.

Глава 45.

В глухой тьме заметались фонари и еле различимые силуэты людей, спешащих разыскать всё необходимое и организовать как можно больше добровольцев. Невозможно было заставить кого-то идти на такой риск насильно. Однако местные жители почти единодушно проявили желание участвовать в спасательной операции.

Под начало Гавриила Модестовича встали около десятка местных мужиков и весь управляющий персонал поезда. Они вооружились двумя санями, на которые были накиданы верёвки и тёплые вещи. Последними делились даже пассажиры первого класса, кто не успел ещё уехать подальше от места событий. Мне также были выделены лёгкие салазки, на которых обычно перевозят дрова. Такая конструкция была самой безопасной для моего маршрута, если вообще уместно говорить о безопасности в текущем моменте. Нашлась и лёгкая лодка, которую можно перетащить вручную на обледенелых участках. Ко мне примкнули двое опытных рыбаков из местных, вооружённые баграми, двое крестьян и Савелий, как обещал. Все мужчины – я одна женщина среди них, но никаких возражений по этому поводу не последовало.

Да и некогда было возражать. Со стороны моста то и дело доносились жалобные детские крики и ещё более устрашающий скрип, свидетельствовавший о том, что вагон становится всё менее стабильным.

Мела пурга. Упа безжалостно поднимала свои воды. Лёд трещал и ломался. И всё это – в кромешной тьме, заполненной удушливым страхом.

Я солгу, если скажу, что совсем не боялась. Страх был необъятный. Но страшнее всего мне было не за себя, не за свою жизнь, а за маленькие жизни тех, кто сейчас стенал в замороженном вагоне, не понимая, есть ли у них хоть какой-то шанс пережить эту ночь.

Как только всё было подготовлено, мы с инспектором выдвинулись к цели – каждый в своём направлении. Вяземский повёл людей прямиком к вагону, по путям, которые уже прилично замело снегом. А я вместе с пятью своими помощниками начала спускаться к реке. Мы не простились с Гавриилом Модестовичем. Не успели, да и нужны ли были подобные жесты? Хотя мы оба знали, что подвергаем себя очень высокой опасности. Ещё неизвестно, что уготовит нам ветер, мороз, ненадёжная конструкция моста, стылый лёд и огромный деревянный ящик, который мог оказаться гробом для десятков невинных душ.

Я не оборачивалась. Держала в уме лишь то, что должна помочь детям. Но где-то в самой глубине сердца билось жестокое тревожное чувство за того, к кому стремилась моя душа.

Да поможет нам бог…

– Здесь снегу по колено! Потопните, барышня! – крикнул один из рыбаков, его звали Матвеем. Они с напарником, Демьяном, тащили лодку. – Обходом идти надобно!

– Нет! – обрубила я. – Идём напрямик! Чем прямее – те лучше! Я справлюсь!

Он покачал головой, но послушался. И через пару минут мы все очутились в холодной снежной каше. Но я не чувствовала холода. Ничего не чувствовала, кроме желания добраться поскорее.

Рыбаки первыми очутились у кромки воды. У самого берега лёд был надёжным, но они всё равно выверяли каждый шаг. Мы выбрались из сугробов и ступили на скользкую поверхность. К тому моменту усталость в теле уже подобралась к опасной отметке, хотя мы не прошли и половины пути. А ведь предстоит не просто дойти, а несколько раз одолеть один и тот же маршрут, вытаскивая детей по нескольку человек.

– Обходим! Обходим! – крикнул Демьян, пощупав багром ближайший метр напрямик. – Подтопило! Не удержит!

Он взял левее. И я собственными ногами ощутила, как качается подо мной ледяная толща. Я словно стояла на матрасе, заполненном жидкостью, только очень большом матрасе и холодном. Наверное, лишь тогда осознала до конца всю реальную опасность этой затеи. Впрочем, меня это не остановило.

– Идём шаг в шаг! – скомандовал Матвей. – Не сходить с пути!

Все ступали друг за другом вереницей. Расстояние, на самом деле, было плёвым – практически рукой подать. Вот только ни о какой лёгкости сейчас не могло идти и речи. Любой движение, один неловкий шажок – и можно запросто попрощаться с жизнью.

Я подняла глаза к мосту. Заметила, как слева затрепетали огни – Вяземский и его команда уже приступили к активным действиям. Самого Гавриила Модестовича различить было нетрудно из-за его громадного роста. Он руководил процессом и сам тянул трос. Им предстояло первым делом укрепить вагон на месте, а уж затем вскрывать.

– Дальше тока вплавь! – крикнул Демьян. – Лодка троих потянет, не больше.

– Я поплыву с вами, Демьян, – распорядилась я. – И ты, Савелий, отправишься со мной.

– Как скажете, сударыня, – с покорностью отозвался Игнатов.

– Вы и вы, – я обратилась к крестьянским мужикам, что держали сани, – Оставайтесь тут. Вы перехватите спасённых из лодки. Матвей, а вы проводите их до берега. Все всё поняли?

– Да, барышня, – закивали в ответ головы.

– Хорошо, – выдохнула я и внутренне перекрестилась. – Значит, плывём до самого затора у моста. А дальше взберёмся по ледяной горке к вагону.

– Как же это вы полезете, сударыня? – спросил Савелий.

– Не я. Мне такое не одолеть. А вот ты сможешь. Ты молодой и проворный. Ты справишься. Потому я и позвала тебя, Савелий Михайлович. Ну, как, не струсишь?

– Обижаете, сударыня, – улыбнулся обходчик. – Знамо дело, лазать нам не впервой.

– Вот и отлично.

Мы сели в лодку вдвоём. До мостовой опоры, затянутой льдом, плыть было метров пять, не больше. Всюду в воде плавали куски льда. Их нужно было аккуратно убирать с пути. Я вызвалась орудовать багром с одного края борта, Савелий с другого. Демьян налегал на вёсла. И хотя добирались мы от силы минут десять, за это время я успела представить себя в роли Харона, плывущего по реке Стикс…

И тут же осекла себя. Нет, Стикс – река мёртвых. Упа никого не похоронит. По крайней мере, сегодня. По крайней мере, я приложу все усилия, чтобы так и сложилось…

– Прибыли! – объявил Савелий, утыкаясь веслом в ледяную корку. – Сейчас проверю, держит ли!

Он выпрыгнул из лодки на своеобразный островок, который образовался прямо посреди реки вокруг опоры моста. Пространство было крошечным, к тому же его со всех сторон размывала вода, вдобавок поверхность ужасно скользкая. Но Игнатов как-то устоял и сообщил убедительно:

– Добро! Можно ступать!

В этот же самый момент донёсся уже другой голос – сверху:

– Есть первый! Накидывай второй!

Гавриил Модестович – это он кричал. И слова его значили, что закрепили первый трос. Какая-никакая страховка появилась, а это значило, что нам самый раз приступать к активным действиям.

Я тоже вышла из лодки. Демьян остался внутри. Не знаю, кому из нас повезло больше, но я едва не навернулась при первом же шаге. Меня подхватил за локоть Игнатов.

– Не ушиблись, Пелагея Константиновна?

– Не обо мне заботься, Савелий. Лучше поспешим к детям. Осталось всего ничего.

– Я мигом, сударыня, – пообещал он. – За раз верёвку протяну, а там уж дело легко пойдёт.

– Ну, с богом, Савелий.

– С богом, – кивнул обходчик и двинулся к последнему препятствию.