Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22.

Немного погодя, когда мероприятие уже мало походило на поминки по усопшему, я очутилась одна на балконе. Хотелось подышать свежим воздухом. В одиночестве. Однако довольствовалась я уединением недолго. Кто-то приблизился ко мне сзади. Я побоялась, что опять Фёдор Толбузин решил испытать мои нервны на прочность.

К счастью, это был другой господин.

– Гавриил Модестович, – выдохнула с облегчением. – Вы всегда подкрадываетесь, как привидение.

– Должность инспектора обязывает соблюдать предельную осторожность и уметь оставаться незаметным в определённые моменты.

– А ещё любезничать со всеми и каждым, – хотела я его немного поддеть.

Но князь нисколько не оскорбился.

– И это тоже, Пелагея Константиновна, – он подошёл ближе и встал рядом со мной у балконного ограждения. – Полагаю, вам крайне неприятны светские курбеты.

– Правильно полагаете, – вздохнула я.

Инспектор посмотрел на меня прямо:

– Такова природа человеческая. В конце концов жизнь воспаряет над смертью.

– И это мудро. Вот только никак не могу смириться с тем, что матушка так активно сватает меня за Фёдора. Она даже изволила пригласить всё его семейство к нам на чай.

– Что же в этом плохого?

– Ничего! – выпали сердито. – Кроме того, что час назад схоронили моего отца, а в его гибели, не исключено что виновны как раз Толбузины.

– Тише, Пелагея Константиновна, – Вяземский обернулся через плечо, проверяя не слышит ли нас кто. – Не стоит заговаривать о том здесь. Даже у стен есть уши. А ваши подозрения пока ни на чём не основаны.

– Считаете, я схожу с ума?

– Нет, я так не считаю. И принимаю вашу точку зрения. Кроме того, разделяю до некоторой степени ваше возмущение.

Я снова ощутила, какое неимоверное облегчение знать, что тебя воспринимают всерьёз. Хоть кто-то.

– Спасибо вам, Гавриил Модестович. Я уже всю голову сломала, размышляя на тем, что мы нашли. И, клянусь вам, чует моё сердце – Толбузины причастны. Потому никаких посиделок с ними я не желаю.

– Напрасно, – возразил инспектор.

Я немного растерялась:

– Как это понять – «напрасно»?

Он покачал головой со сдержанной улыбкой:

– Негоже упускать возможность присмотреться к потенциальному врагу. Рано или поздно злоумышленник, если таковой имеет, обязательно проявит себя. Будьте покойны.

Поразмыслив над этими словами, я согласно кивнула:

– И снова вы правы. Но мне уже начинает казаться, что я готова подозревать всех и каждого. Я в самом деле скоро лишусь рассудка.

– Не лишитесь, – Гавриил Модестович тронул меня за руку, и я обернулась к нему. Жест был лёгким, невесомым, но значимым для меня. – Вы всегда можете поделиться со мной любимыми вашими подозрениями. И я тоже не сижу без дела. Я отслеживаю состояние бушлатов станционных работников.

– И… это что-то дало? – спросила я с надеждой.

Улыбка совсем погасла на его губах.

– Ровным счётом ничего. Но отчаиваться пока рано.

– Если долго мучиться, что-нибудь получится… – пробормотала я невесело.

– Именно так, – князь снова тихо улыбнулся. – Пелагея Константиновна, мы оба должны быть осторожны, не терять бдительности, но и отдаваться на волю отчаянию. Я постоянно нахожусь на станции и могу следить за происходящим изнутри, а вы, – он чуть пригладил мою кожу, а затем совсем убрал руку, – вы можете лучше влиться в общество и разузнать другие, возможно, не менее интересные факты.

– Я постараюсь, – ответила едва слышно.

Мы без слов кивнули друг другу, и искра надежды в моей душе снова воспылала. Да, сдаваться рано.

Глава 23.

Утром среды я отправилась в булочную. Хотелось просто прогуляться и развеяться, не думая ни о чём. Потому что напряжение моё только копилось и, кажется, недалеко уже было до настоящей паранойи.

Вот как, например, сейчас, выходя из дома, я заметила краем глаза какое движение – словно чья-то тень на мгновение мелькнула в поле зрения, а затем немедленно растаяла. Я повернулась через плечо – никого.

Да, пожалуй, насчёт лишения рассудка я не зря беспокоилась. Невозможно постоянно тревожиться и сидеть как на иголках. Но бездействие угнетало страшно. Я ровным счётом ничем не занималась, только барахталась в собственных мыслях и грызла себя. Пора было прекращать.

Вышла из дома и направилась вниз по улице. По дороге несколько раз оборачивалась, но замечала лишь случайных прохожих. Однако чувство, что кто-то следует за мной, не отпускало.

Ну, как тут не сойти с ума?..

Добравшись до дверей хлебной лавки, я ещё раз осмотрелась. Затем вошла внутрь и стала дожидаться своей очереди. Передо мной стоял всего один покупатель, и я его узнала – Савелий Игнатов, один из обходчиков. Мне не очень-то хотелось заговаривать с ним, потому отошла на полшага и стала бесцельно рассматривать ассортимент магазинчика.

А продавалось тут много всего разного. В моё прошлое время такой магазин назвали бы супермаркетом, потому что здесь имелся самый широкий ассортимент, а не только хлеб.

– Пряников лимонных полфунта, «театральных» четвертачок, – диктовал заказ Савелий. – Махорочки… ну, побольше. Полукопчёной фунт. И «штоф»… Ага. Два.

– Всё? – поинтересовался лавочник.

– Да селёдки бы ещё. Из залома дай, не из простой-то, деньги есть сегодня.

Вот тут и я уже заинтересовалась. Игнатов в довесок запросил мочёных яблок и сыру. Лавочник, недоверчиво шевеля усами, всё аккуратно складывал в протянутый Савелием мешок. У обходчика так и светились глаза в предвкушении богатой трапезы. А я тем временем уже вовсю следила за ним и хмурилась. Брови мои ещё ближе сдвинулись друг к дружке, когда Игнатов протянул для оплаты целковый.

– Ох! – резко обернулся Савелий, обнимая свои покупки, и тут же наткнулся на меня. – Пелагея Константиновна! Доброго ж вам здоровьичка!

– И тебе не хворать, Савелий. Я смотрю, у тебя праздник какой?

– А как ж! – усмехнулся он бодро. – Сказано ж в святой книжинке: «Се же день, который сотворил Господь: радуемся и веселимся в оный!» Вот и радуюсь, Пелагея Константиновна! Радуюсь!

– А до получки-то ещё прилично дней… – задумчиво протянула я.

– Ну так, – обходчик гордо выпятил грудь, – у простых работяг тоже свой капитал имеется.

– Ты никак в карты выиграл? – спросила вполне добродушно.

– Да помилуйте! Какие ж карты?! Негоже картишками промышлять человеку во Христе! – Игнатов даже перекрестился для убедительности.

– Ну, «штофами» злоупотреблять тоже писанием не велено.

Обходчик немного смутился:

– Да оно ж, за здравие-то, не грешно. Только пользы для. Помаленьку. И… это… Батюшку вашего помяну. Славный был человек. Большой начальник, – Игнатов погрустнел, но затем добавил уже весело: – Пойду ж я! Доброго вам денёчка, Пелагея Константиновна!

– И тебе, Савелий. И тебе, – пробормотала я, однако обходчик меня уже не слышал – на всех парах, развесёлый, он мчался восвояси, дабы скорее отведать и колбасы, и конфет, и «штофом» закусить.

Я глянула ему вслед, а потом направилась к прилавку. Прикупила калач московский сайкой и вышла снова на улицу. Внезапная встреча с Игнатовым никак не шла у меня из головы. Я брела в задумчивости. Сайка, тёплая, только-только из печи, приятно грела руки. Я хрустящую горбушку и съела прямо по дороге. Одновременно размышляла, как у Савелия мог задержаться целый серебряный рубль с прошлой получки.

Зная станционный народ, я понимала, что финансовой грамотностью и склонностью к накопительству мало кто обладал. Хотя именно Савелий был на хорошем счету: пил умеренно, на работу приходил вовремя, серьёзных провинностей за ним не числилось. Может, и правда скопил, чтобы в один прекрасный день порадовать самого себя или даму сердца?..

– Пелагея! Вот так встреча! – оборвал мои мысли знакомый и до омерзения неприятный голос. – Что же это вы? Со мной пройтись отказываетесь, а одна гуляете?

– Здравствуйте, Фёдор, – я даже не пыталась натянуть улыбку. – Не припомню, чтобы у вас сейчас случилось подходящее время для прогулок. Или вам дали отпуск на работе?

Толбузин только отмахнулся, не уловив моего сарказма:

– В конторе штаны просиживать вредно для здоровья.

– Возливаться с самого утра вредно для здоровья, – заметила я, снова почуяв от этого гадкого типа характерный запашок.

Он же бесцеремонно потянулся к моему бумажному кульку, в которую был завёрнут калач, однако я делиться с Толбузиным не собиралась и быстро отвела руку – он не успел ухватить себе ломоть.

– Не поделитесь с ближним хлебом? – усмехнулся Фёдор.

– Мы не настолько близки.

– Пока нет, но я не теряю надежды, – без разрешения он пристроился рядом и зашагал вместе со мной. – Я вот всё никак не дождусь сегодняшнего вечера. Может, имеете особые пожелания, Пелагея? Что вам преподнести в качестве гостинца?

– Своё молчание.

– Ваш юмор сводит меня с ума! – засмеялся он, хотя я вовсе не шутила. – Пелагея, скажите на милость, – Толбузин сделал пару широких шагов и очутился прямо передо мной, загородим мне тем самым проход, – отчего вы как будто избегаете меня? Я ведь к вам с исключительно чистыми помыслами. Да и маменька ваша, насколько могу судить, совершенно не против нашей… дружбы.

– О дружбе со мной следует условится не с моей маменькой, – обошла Фёдора сбоку и продолжила прерванный маршрут.

– А с кем же тогда? – удивился он.

Теперь уже я остановила, посмотрела ему в глаза и ответила без всяких экивоков:

– Со мной.

– А вы не желаете дружить? – Толбузин приподнял одну бровь.

– Отчего бы мне иметь такое желание?

– Ну хотя бы оттого… – протянул Фёдор. – В каком положении вы нынче находитесь.

– А какое у меня положение?

Он кашлянул в кулак.

– Не можете же вы до старости в девках ходить.

– А вот и могу, – я снова двинулась своей дорогой.

Глава 24.

Однако Фёдор не отстал. Он так и кружился, словно оса, или, скорее, навозный жук. Жаль, под рукой не было чего-нибудь подходящего – к примеру, мухобойки или дихлофоса, чтобы отвадить его окончательно.

Страшно бесило, что единственным его аргументом в пользу нашей «дружбы» было лишь то, что я обязана поскорее найти себе мужа, просто потому что я – девушка. Всё! Других причин не было! Но почему никому, даже моей матери, в голову не приходило, что выйти замуж – не то же самое, что пройтись до хлебной лавки. Это ведь решение на всю жизнь! И как можно сочетать священными узами абы с кем? Тем более – с Фёдором Толбузиным, который дальше карточного стола и стопки на нём ничего не видит?!

– Только, прошу вас, Пелагея, – снова завёл свою шарманку Толбузин, – не говорите, что вы из этих новомодных «эмансипе». Совершенно дурная мода, – он одёрнул свой франтовской алый бант и усмехнулся.

– Раз уж вам самому так не терпится сочетаться узами брака, то почему бы не присмотреть себе другую невесту, Фёдор?

– Видите ли, – он задумчиво проверил свои ногти, – во мне, можно сказать, проявился охотничий инстинкт.

– Не знала, что вы любитель охоты.

– Не в прямом смысле, разумеется. Я выражаюсь… аллегорически, – Толбузин с трудом выговорил это слово. – Вы составляете для меня огромную загадку, Пелагея. И мне не терпится её разгадать.

– Боюсь, тут вы будете сильно разочарованы, Фёдор.

– Отчего же?

– Загадочности во мне не больше, чем в железнодорожной шпале.

– Фи! Как можно? Сравнить вас с какой-то шпалой!

– Отнюдь, – я покачала головой. – Я столь же пряма и несгибаема.

Он вновь заставил меня остановиться и проговорил с каким-то жаром:

– Гляжу, вы также не чужды аллегорического толкования. Но, знаете ли, даже самый твёрдый металл возможно согнуть. И мне не терпится достичь того момента, когда ваша сталь наконец-то даст трещину.

– Не боитесь поседеть, покуда будете ждать?

– Нисколько. Я терпеливей, чем вы обо мне думаете.

– В таком случае – приятного ожидания.

– Разумеется. Буду ждать сегодняшнего вечера, аки Второго пришествия.

Он пялился мне в лицо, а я, не желая долго рассматривать неприятного мне индивида, увела глаза в сторону. И тогда снова заметила тень: как и по выходу из дома, она появилась и скрылась почти мгновенно. Маленькая и юркая, она спряталась за углом дома. Я бы снова приняла это за галлюцинацию, но пока что верила собственным глазам и инстинктам – кто-то следил за мной.

– Ну, что же, Пелагея? – снова отвлёк меня Толбузин. – Вы позволите проводить вас до дому?

– Не стоит утруждаться, сударь. Я прекрасно дойду сама. А вам, должно быть, ещё стоит подготовиться ко «Второму пришествию».

Он засмеялся:

– Похоже на обещание! Но я всё же провожу.

– Я же сказала – нет надобности.

– Позвольте мне решать, какая надобность есть или нет…

Я уже была готова в самом деле устроить ссору прямо посреди улицы, раз кое-кто не понимает человеческого языка. Однако по той же улице ровно в тот же момент крайне удачно проходил Вяземский. Он очутился рядом, застав нас с Фёдором врасплох. И если последний тут же побелел лицом, увидав инспектора, то у меня едва не расцвета улыбка на лице.

– А вот и вы, Фёдор Климентович, – с наскока заговорил князь. – Кажется, вас на службе с утра не досчитались.

– Я взял выходной по нездоровью, – тотчас нашёлся этот подлец.

– В самом деле? На первый взгляд, вы абсолютно здоровы, – заметил Гавриил Модестович.

– Обманчив внешний облик порой, – пробормотал Толбузин. – Впрочем, я как раз направлялся на станцию. Вы, полагаю, также идёте туда?

– Я только что оттуда. И в данный момент хотел бы поговорить с Пелагеей Константиновной.

– О чём же?

Вяземский смерил его сухим твёрдым взором, и только тогда Фёдор хоть немного вернулся к реальности.

– Впрочем, это не моё дело, – быстро сообразил он. – Разрешите отклонятся.

– Всего доброго.

– И вам, князь. До свидания, Пелагея.

– До свидания, Фёдор, – ответила я с огромным облегчением.

– И до вечера, – подчеркнул он, только после этого наконец ушёл.

– Как же вы вовремя подоспели, – выдохнула я, когда Толбузин уже оказался на достаточно удалении. – Не знаю, как вас и благодарить, Гавриил Модестович.

– Не стоит благодарностей, Пелагея Константиновна. Я действительно пытался разыскать Фёдора и с высокой долей вероятности предположил, что он должен ошиваться где-то близ вашего дома. Так и случилось.

– Здесь ещё кое-кто ошивается, – тихо пробормотала я и постаралась незаметно оглянуться, но так, чтобы Вяземский понял намёк.

Глава 25.

Князь уловил нечто подозрительное в моих словах и поведении, однако не торопился с выводами.

– О чём вы говорите, Пелагея Константиновна? – он обернулся, слишком резко и заметно, оттого тень моментально пропала из виду. – Я никого не вижу.

– Потому что не наблюдаете столько, сколько я, – пояснила торопливо и взяла инспектора под локоть. – Идёмте.

– Но ваш дом в другой стороне, – попытался возразить Вяземский.

– Я знаю. Но я хочу, чтобы вы убедились в серьёзности моих заключений.

– Я в них и не сомневался. Но, позвольте, что сейчас не так?..

– Идёмте, – потянула его за собой уже настойчивее. Князь поддался и послушно зашагал под руку за мной. А я тихо продолжила: – С самого утра кто-то следует за мной по пятам.

– Кто? – Гавриил Модестович снова глянул через плечо.

– Не оборачивайтесь, – одёрнула его. – Иначе спугнёте. Я хочу, чтобы он пошёл за нами.

– Он? – переспросил инспектор. – Так о ком же речь?

– Я не разглядела, – шёпотом ответила я.

– А что ему нужно?

– В том-то и дело, что мне сие неведомо. Но очень бы хотелось знать. Сначала я решила, что это Фёдор увязался.

– А он и увязался, – шутливо заметил инспектор.

Я только скривилась:

– Да, но он как раз и не думает прятаться. А мой преследователь бредёт неотступно, но старается не показываться на глаза. Один раз я его почти засекла, но в тот момент у меня имела иная проблема в лице Толбузина.

– И куда же мы идём теперь? – князь стал серьёзен и больше не улыбался.

– Куда-нибудь, лишь бы выманить негодника.

– Минутку, – Вяземский резко остановился и повернулся ко мне. Он поднёс руку к моему лицу, и я замерла. – У вас тут прядь выбилась.

От неожиданности я даже дар речи потеряла, когда Гавриил Модестович невзначай поправил мне волосы. На несколько секунд я просто решилась дара речи. Инспектор смотрел мне в глаза, в которых я не могла прочесть ни единой эмоции, однако движения его были предельно осторожны, хотя и не совсем однозначны.

– Ч..что вы делаете?.. – проговорила, еле ворочая языком.

– Доверяюсь периферическому зрению.

– Что?

Мягкая улыбка скользнула по губам князя. Он ответил спокойно и тихо:

– Вы совершенно правы. За нами «хвост».

Мне потребовалось с полминуты, чтобы прийти в себя и осознать, о чём он толкует.

– Значит, выдели?

Он коротко кивнул и вновь выставил локоть со словами:

– У меня есть идея, куда его можно заманить.

Мы двинулись по улице чуть быстрее. Я мысленно отругала себя за странные и непростительные реакции на действия Вяземского. Проделай тоже самое Толбузин, и гадать бы не пришлось, а ответ прилетел бы ему мгновенно в виде пощёчины. Однако Гавриил Модестович, полагаю, и в мыслях не имел меня смущать. Это была всего лишь уловка, чтобы незаметно понаблюдать за преследователем и убедиться, что я не брежу.

Мы прошли до конца улицы и свернули в один из переулков. Дорога постепенно сужалась между домами, мы шли к железнодорожным путям, и скоро строения должны были оборваться – я знала этот район, как свои пять пальцев и догадалась наконец, чего добивается Вяземский: он намеревался обхитрить нашего соглядатая и прижать его там, где сложнее всего будет укрыться.

– У вас нет ощущения, что мы с вами попали в какой-то увлекательный роман? – спросила я по дороге, улыбнувшись собственным мыслям.

Гавриил Модестович смерил меня настороженным взглядом:

– У меня есть ощущение, что вы можете оказаться в опасности, и меня это совсем не радует.

– Но в таком случае опасность может грозить и вам.

– По крайней мере, меня пока не преследуют навязчивые ухажёры.

Мне захотелось и рассмеяться, и наругаться. В сущности, ничего смешного не происходило, но, видимо, адреналин, разгоравшийся в крови, придавал мне смелости и бодрости. И я совсем не испытывала страха, хотя Вяземский был прав – наличие таких незримых спутников обычно не сулит ничего хорошего.

– Сюда, – скомандовал инспектор и опять свернул, в уже другой проулок.

На секунду мне представилось, что князь пытается заманить в ловушку не столько преследователя, сколько меня. И мне снова пришлось отчитать себя за неподобающие мысли.

Чтобы отвлечься, попутно спросила:

– Он ещё идёт за нами?

– Кажется, да, – ответил Вяземский. Он сбавил шаг и выбрал ещё одно внезапное направление, после чего вновь затормозил без предупреждения. – Стойте здесь, – шепнул князь. – Не двигайтесь, Пелагея Константиновна.

Я на всякий случай ещё и дышать перестала. Гавриил Модестович прижал меня к стене своим могучим телом, отчего по всей моей коже разбежались мурашки. Мы всё ещё играем в детективов или это уже другая игра?..

Инспектор чуть наклонился, словно бы для поцелуя. Не слишком романтичное место для такого действия, но достаточно укромное, чтобы произошло это без свидетелей. Я успела как-то совершенно позабыть, что свидетель всё-таки есть, и очень вероятно, сейчас видит нас или, по крайней мере, знает, где мы.

Но в следующую секунду Вяземский наклонился ещё немного. Последние сомнения в его намерениях отпали. А я вдруг растерялась и не знала, как себя вести. Была удаль и задор куда-то подевались.

– Гавриил Модестович, вы уверены, что нам стоит?..

– Тихо, – не успела я договорить, как он прижал ладонь к моему лицу.

Я выпучила глаза от неожиданности, уже не понимая, чего ожидать. Но тут инспектор внезапно отнял от меня свои руку и бросился куда-то в сторону.

– А ну, стой! – услышала я почти сразу, как только Вяземский оказался за углом. – Попался!

Глава 26.

– А-а-ай! Пустите!

Я бросилась на крик, столь душераздирающий, что не оставалось сомнений, что кому-то требуется помощь. Я даже пока не понимала, кому именно и что сейчас увижу, но уж совершенно точно не рассчитывала застать картину, которая открылась передо мной, стоило только обогнуть стену.

– Пустите! Пустите! – истошно верещал пойманный преследователь.

– Отпущу, если скажешь, чего тебе надобно, – предупредил Вяземский.

– Господь милостивый! Прошка! – воскликнула я и кинулась их разнимать. – Гавриил Модестович, пощадите его! Он же ребёнок!

– Этот ребёнок вас и преследовал, – констатировал инспектор. – Верно я говорю? Ты шёл за барышней с самого утра?

Несчастный Прошка трясся от испуга и не мог двух слов связать, только мямлил что-то и хныкал, умоляя его пощадить.

– Да не со зла же я, сударь! Не со зла!

– Ты или не ты? – строго чеканил князь, не выпуская мальчугана.

– Да оставьте ж его, – решительно вмешалась я и выдрала Прошку из рук Вяземского. – Глядите, на нём же лица нет?

– Может, лица на нём и нет, но намерения какие-то есть, – заключил Гавриил Модестович. Он не спускал глаз с маленького посыльного и до сих пор был наготове, чтобы схватить его и не дать уйти.

Но Прошка бежать и не пытался. Он, видать, такого страху натерпелся, что теперь мог разве что сопли размазывать по лицу.

– Ну, тише-тише, – успокаивала я. – Тебя никто не обидит.

– Так зачем ты за Пелагеей Константиновной следил? – продолжал давить Гавриил Модестович. – Подослал тебя кто?

Несчастный мальчуган замотал головой:

– Никто меня не подсылал, сударь. Никто. Христом-богом клянусь, никто.

– Мы тебе верим, – спокойно объясняла я. – Ты только скажи, чего хотел?

– Ничего… – бедолага снова завертел головой. – Совсем ничего дурного-то не хотел.

– Зачем же прятался? – спросил Вяземский.

– Не прятался я. А хоронился от посторонних.

– Здесь нет посторонних, – сказала я. – Тут все свои. Тебе нечего бояться.

– А я боюсь. Страсть как боюсь, барышня, – промямлил Прошка.

– Чего ты боишься? – уточнил Гавриил Модестович.

– Человека злого, недоброго.

Инспектор нахмурился:

– Что же это за человек?

– Не знаю, не знаю… – Прошка расплакался, и мне опять пришлось его утешать, пока он немного не оклемался. – Знаю только, что человек злой, потому что зло делает.

– Вот как? – спросил инспектор. – Что же конкретно он делает?

– Конкретно – ничего… – проворчал мальчуган, возможно, не поняв смысл слова «конкретно». – А зло в нём есть… большое зло.

– Прошка, – ласково позвала я, – расскажи толком: что случилось? Почему ты за мной шёл?

– Поговорить хотел с вами, барышня, – он хлюпнул носом и отёр грязным рукавом лицо.

– Поговорить? Ну, хорошо, говори.

Мальчик покосился на инспектора, и я поспешила заверить:

– Гавриил Модестович хороший человек. Ему ты можешь доверять.

– Вы ведь столичный инспектор, да? – зачем-то уточнил Прошка. – Вы теперь за станцией следите?

– Строго говоря, веду проверку, – ответил князь. – Следить за станцией должен начальник.

– То-то и оно – начальник… – задумчиво протянул мальчик и почему-то сник.

– Прошка, – снова позвала я, – расскажи, что с тобой случилось.

Он поднял ко мне зарёванные глаза и тихонько проговорил:

– Не со мной, барышня. Да боюсь только, что и со мной может…

– Что с тобой может случиться? – насторожился Вяземский.

Мальчишка глянул на него испуганно, будто Гавриил Модестович опять пытался его скрутить. Однако инспектор стоял спокойно и ждал. Я тоже ждала, ощущая, как в груди сгущается нечто тёмное и тяжёлое.

– Не знаю, – протянул Прошка. – Только боюсь очень, что и меня под поезд толкнут.

– И тебя?.. – спросил по слогам инспектор.

– Прошка, – я схватила маленького посыльного за плечо, – что это значит? Кого толкнули под поезд?

Пульс нервно бился по вискам, во рту мгновенно пересохло. Перед глазами начала темнеть. Я не понимала ещё, отчего такие реакции, почему так живо и тяжело отдаются во всем произнесённые мальчиком слова. Но вскоре всё встало по своим местам, когда Прошка тихо и сосредоточенно ответил:

– Константина Аристарховича. Батюшку вашего, сударыня.

На минуту повисло молчание. Я знала, всегда знала – не умом, но сердцем чуяла, что так и случилось. Однако знать интуитивно и знать по чьему-то свидетельству – большая разница. В тот миг мир для меня раскололся пополам.

– Ты это видел? – осторожно задал вопрос инспектор, отныне боясь спугнуть мальчугана.

Прошка беззвучно кивнул, а затем добавил:

– Видел. Вот как сейчас вас вижу, сударь, так и то видел своими же глазами.

– Это правда?.. – выдохнула я поражённо.

– Клянусь, барышня! Клянусь! – горячо заверил Прошка. – Чем хотите поклянусь!

– Мы тебе верим, – успокоил Гавриил Модестович. – Но почему ты раньше молчал?

– Боялся! – опять всхлипнул мальчик. – Боялся сильно!

– Расскажи, как всё случилось, – торопливо попросила я, и страшась того, что услышу, и безмерно желая сейчас же всё вызнать.

– Да я и опомниться не успел… – медленно заговорил Прошка. – Один миг же, и – всё…

– Кто это был? – задал следующий вопрос инспектор.

– Не разглядел я, – скуксился мальчик и вновь чуть не расплакался. – Не смотрел. Просто увидел. Константина Аристарховича-то сразу узнал, а кто там с ним был, и не понял. Видел только, что поезд едет, а они на путях копошатся. Текать им надо был. Я уж думал кричать, звать, да сам так напужался. А потом как поехал поезд… Я думал, они там… оба…

– Прошка, милый, – я ещё крепче вцепилась в трясущиеся плечи, – вспомни хоть что-то…

– Да не помню я… Не знаю… Страшно мне стало ужасть как… И побежал я на станцию…

– Сразу побежал?

– Не сразу… Опосля только… А как прибежал, так там ужо все знали… Да только под поездом один Константин Аристархович-то и оказались… А другого, того, кто спорил-то с ним, того и не было… Значит, живой он… Значит, и сейчас где-то ходит…

– А как он выглядел?

– Не помню… – мальчик скуксился, и слёзы вновь потекли из его глазёнок. – Спиной он стоял…

– Он в бушлате был? В станционном?

– Ага, – он кивнул. – В бушлате…

– А ещё какие у него приметы были? – спросил Гавриил Модестович.

– Не помню…

– Постарайся, Прошка, – настаивал он. – Борода, может, у него была? Шапка какая-то особая?

– Не помню… Не помню… – мальчик совсем раскис и принялся плакать по новой.

– Может, станы или ботинки заметил? – не отставал инспектор.

– Не помню…

– Гаврил Модестович, – прервала я, – не давите на него. Он так только больше путается.

– Пелагея Константиновна, вы понимаете, что это значит?

– Да, понимаю, Гавриил Модестович, – ответила по возможности ровно и спокойно. – Понимаю, как никто другой. И я сразу говорила, что такое вполне вероятно. Вот только меня никто не слушал.

– Но теперь у нас есть живой свидетель…

– Никакой я не свидетель, сударь! – заголосил Прошка. – Я зря я вам всё рассказал! Зря!..

– Не зря, – поспешила я его успокоить. – Ты правильно сделал, что рассказал. Лучше бы сразу это сделал. Хоть бы на похоронах ко мне подошёл. Я бы всё поняла.

– Хотел я на похоронах вам сказать, – признался мальчик, – да и боялся… И сейчас боюсь…

– Тебе нечего боятся, – заверил инспектор. – Мы не выдадим тебя. Но будет лучше, если ты хоть что-нибудь вспомнишь.

Прошка опять сморщился от поступающих слёз:

– Хоть режьте меня, ничего больше не знаю…

– Не будем мы тебя резать, – терпеливо объясняла я. – И никто не причинит тебе зла, обещаю.

Он глянул на меня жалобно и моляще, и сердце моё защемило от боли.

– Ну, хоть скажи, какого роста был тот человек? – снова спросил Гавриил Модестович. – Хоть это ты помнишь?

Я уже хотела попросить его закончить допрос, как вдруг Прошка сказал:

– Росту, помню, великого был…

– Насколько великого?

Мальчик перестал плакать и внимательно оглядел инспектора:

– Не как вы, сударь. Другого росту, меньшего, но всё равно великого. Выше Константина Аристарховича, Царствие ему небесное…

– Ну, хоть примерно? – ласково попросила я. – Кто примерно такого же роста, как тот человек?

Прошка задумался, а потом сказал:

– Как Фёдор Климентович. Как Толбузин…