Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18.

Мы отошли от станции и свернули на восток в направлении Зареченского посада, пошли вдоль липовой аллеи, проходившей мимо кладбища. Этот маршрут напомним мне о скором будущем, а точнее – об утре, когда должны будут хоронить моего отца. Оттого в душе моей вновь всколыхнулась тоска. Но, если отбросить лирические отступления, такая дорога и впрямь являлась самой безопасной против посторонних глаз.

Я завела разговор неторопливо и рассудительно:

– Начнём с этикетки. Она мне кажется наименее интересной, но вместе с тем более занятной.

– Вот как? – отозвался Вяземский. – И чем же? Если не ошибаюсь, этикетка эта от водки. А ни для кого не секрет, что горячительное в обиходе у простого люда. Так что любой рабочий со станции мог быть владельцем означенной бутылки.

– Вы были невнимательны, – не без гордости заметила я. – Эта этикетка от водки «Шустов», а такие напитки не по карману простым смертным.

Гавриил Модестович задумался. Потом снова попросил показать ему обрывок бумаги.

– Вы правы, Пелагея Константиновна. Всё именно так, – он глянул на меня с высоты своего роста. – Но что это доказывает?

– Если водка принадлежала губителю моего отца, то искать его надо не среди обычных работяг.

– Допустим, – сдержанно кивнул инспектор. – А что насчёт пуговицы?

– А вот с пуговицей у них полное противоречие, – не удержалась я от вздоха. – Эта пуговица с бушлата, какие носят многие на станции.

– Тогда, быть может, это пуговица с бушлата вашего отца? И водка тогда уж могла относиться к нему. Начальник станции может себе позволить некоторые роскошества…

– Мой отец не пил водку, – оборвала я эти рассуждения на полуслове. – Константин Аристархович был человеком редким и непьющим.

– И впрямь редкость, – рассудил Вяземский. – Мне искренне жаль вашего батюшку, – добавил он. – Я не знал его, но, полагаю, ваша горячность в этом деле о многом свидетельствует в его пользу. Увы, не могу его назвать безупречным служащим, но то, что он был предан своему делу, сомнений не возникает.

Я перевела дух и ответила:

– Мой отец больше всего на свете радел за своё дело. И за меня. Я помогала ему во всём. Можете спросить кого угодно на станции. Кого угодно, кроме Климента Борисовича и Фёдора, – добавила сквозь зубы.

Инспектор печально улыбнулся:

– Я уже спрашивал. И, поверьте, моё мнение зиждется не на пустом месте. Однако уверены ли вы, что пуговица не с бушлата Константина Аристарховича?

– Вне всяких сомнений. На бушлате отца пуговицы были серебреными, с именными инициалами «К.В.» – Константин Васильев. У машинистов пуговицы чёрные, роговые. А вот у прочих работников – медные, с гербом.

– Значит, две улики не вяжутся друг с другом… – пробормотал Гавриил Модестович. Может быть, одна из них не имеет отношения к трагическому событию…

– А может быть, – вставила я с нажимом, – злоумышленников было двое или даже больше.

– Такую компанию могли бы заметить, но свидетелей, насколько я знаю, нет.

– Нет, – подтвердила я и снова вздохнула.

– Да и собрать несколько человек лишь ради одной цели – сомнительно, – продолжал инспектор. – Простите, но не думаю, что для насильственных действий в отношении вашего отца понадобилось бы столько сил. Вряд ли он отличался недюжинной мощью.

И тут я тоже ничего не могла возразить: Константин Аристархович был человеком деятельным, подвижным, но далеко не атлетичным. Вяземский был прав: с таким, как мой отец, вполне бы мог управиться всего один человек.

– И вместе с тем, – вслух рассуждал Гавриил Модестович, – все говорят о том, что отец ваш отправился на обход по доброй воле.

– Его выманили! – вспыхнула я. – Как вы ещё не поняли? Тот болт – его специально подпилили, чтобы был предлог!

– Пускай так, – размеренным тоном предположил инспектор. – Злой умысел был предопределён. Константин Аристархович пал жертвой чьих-то злых замыслов. Но в таком случае нужен мотив…

– И это тоже очевидно, – я уже начала сердиться. – Кто-то желал его смерти, чтобы на место начальника встал другой человек.

Гавриил Модестович скосил глаза:

– Уж не намекаете ли вы?..

– Я ни на что не намекаю, – оборвала я его мысль, хотя внутренне негодовала ровно от тех же ужасающих догадок. – Но моего отца сгубили. В том я уверена.

– Положим, та самая пуговица как раз принадлежала бушлату злодея. Кто это мог быть?

Я покачала головой в растерянности:

– Кто угодно… Дежурный, кочегар, стрелочник, обходчик, смазчик…

– Список слишком велик.

– Слишком, – выдохнула я, осознавая всю ту непреодолимую пропасть, что отделяла меня сейчас от разгадки. – Я могу проверить бушлаты, один за другим, рано или поздно…

– А если уже поздно? – перебил Вяземский. – Что, если преступник уже заменил пуговицу?

– И такое может быть… – согласилась я.

Отчаяние уже подбиралось к моей душе. Вся моя спесь вмиг куда-то испарилась. Ещё полчаса назад казалось, что мне в руки попали железобетонные доказательства, но на деле всё это было не более чем мусором на железнодорожных путях.

– Пелагея Константиновна, – позвал меня инспектор, и я обернулась на звук его голоса. Он посмотрел мне в глаза и произнёс: – Рано опускать руки.

Он словно прочёл мои мысли, но мне не хотелось сознаваться в унынии. Не той я была породы, да и он, кажется, тоже.

– И не подумаю, – ответила твёрдо. – Я землю перерою, но докопаюсь до истины.

Он помолчал, а затем спокойно сказал:

– Нисколько не сомневаюсь.

Мы застыли друг напротив друга в тени деревьев. Аллея уже закончилась, мы вышли на улицу, которая вела прямиком к моему дому. Но мне не хотелось домой. Даже с учётом усталости и тщетности поисков, хотелось ещё поговорить с Вяземским, обсудить досконально – а вдруг мы что-то упустили?..

И тут внезапно этот хрупкий момент разрушил оклик:

– Пелагея! Пелагея, это ты?!

Глава 19.

– М..мама?.. – не поверила я собственным глазам.

– Господи милостивый! – выпалила она, приближаясь к нам. – Да что ж это такое? Пелагея! Я едва рассудка не лишилась, пока искали тебя!

– Маменька, я думала, вы уже отправились ко сну… – я не знала, куда себя девать – то ли за Вяземским прятаться (благо, его габариты позволяли), то ли бежать без оглядки. Но не сделала ни того, ни другого.

– А я думала, что ты обладаешь хоть каплей совести! – наступала Евдокия Ивановна, почти переходя на крик. – Что же ты делаешь, Пелагея?! Как могла уйти из дома в такой час?!

– Прощу прощения, милостивая государыня, – вмешался Гавриил Модестович, – это моя вина.

Мама застыла на месте с открытым ртом. Кажется, она только сейчас заметила инспектора и постаралась срочно вернуть своему лицу благочестивое выражение.

– Мне крайне понадобилась помощь вашей дочери в одном деликатно деле, – продолжил Вяземский. – По моей просьбе она покинула дом. Увы, я не знал, что произошло это без вашего ведома.

– Какая такая просьба? – уже намного спокойнее и строже вопросила Евдокия Ивановна. – И кто вы, сударь?

– Разрешите представиться: статский советник, инспектор железнодорожного сообщения, князь Гавриил Вяземский.

Глаза у мамы расширились от удивления. Он оглядела мужчину уже совершенно иным взглядом, всё ещё сердитая, но заметно успокоенная, а вместе с тем и озадаченная.

– Простите, князь, я понятия не имела о том, что у вас с Пелагеей могут быть какие-то дела. Да и не знакомы мы с вами.

– Что неудивительно. Я прибыл только утром из столицы по особому поручению министерства.

– Особое поручение? – Евдокия Ивановна скосилась на меня. – И каким же образом особое поручение касается моей дочери?

– Это дело важное и государственное, можно сказать, – ответил Вяземский с предельной убедительностью. – Увы, я не уполномочен объясняться по данному вопросу с каждым интересующимся. Однако могу заверить, что Пелагея Константиновна оказывает мне весьма значительную помощь.

По всему было видно, что Евдокия Ивановна не спешит верить, но тон инспектора не оставлял сомнений. К тому же Вяземский представился князем, что, полагаю, сыграло немаловажную роль

– И всё же час поздний, – сказала мама, стараясь сохранить достоинство и не ударить в грязь лицом. – Меня, как мать, обязаны ставить в известность о том, где и с кем находится Пелагея.

– Вы совершенно правы, – согласился Гавриил Модестович. – Примите мои искренние извинения.

– Вам не за что извиняться, вы же не знали, – растерялась Евдокия Ивановна. – Но впредь прошу предупреждать о подобных… прогулках.

– Всенепременно. А сейчас передаю вам Пелагею в целости и сохранности и ещё раз прошу прощения, – он взял маму за руку и поцеловал. – Доброй вам ночи, Евдокия Ивановна. И вам, Пелагея Константиновна.

– Доброй ночи, князь, – пробормотала мама.

После чего Вяземский быстро ретировался, а мы остались стоять на дорожке, глядя его вслед. Я вскользь отметила, что не называла ему имени мамы. Стало быть, инспектор сам заранее узнал и запомнил.

– Идём же, – дёрнула меня за руку мама. Её спокойствие тут же улетучилось, и подкатила новая вспышка гнева. – Подумать только, Пелагея, как ты могла поступить столь безответственно?

– Мама, но не могла же я вам сказать правду. Вы бы меня не отпустили, – честно призналась я, пока мы шли к дому. – А лгать вам я бы себе не позволила.

– Зато позволила себе сбежать из дома! – возмутилась она. – Через окно! Как какая-то… воровка!

– Ну, вы же слышали инспектора – он всё вам объяснил.

– Я знать не знаю этого инспектора… – пробормотала Евдокия Ивановна и вдруг резко остановилась, повернулась ко мне: – А правда ли, что он – князь?

– Разумеется, – пожала я плечами, хотя уверенности такой у меня быть не могло. Впрочем, с чего бы Гавриилу Модестовичу врать? Тула – небольшой город, тут быстро всё все друг о друге узнают, и придумывать такое – себе же дороже.

– А он женат? – тут же задала следующий вопрос Евдокия Ивановна.

– Мама, – вздохнула я, – ну, откуда мне знать?

– Ты полночи проводишь с этим господином и даже сумела выяснить, женат ли он? – рассердилась Евдокия Ивановна и уставилась на меня, как на предателя Родины. – Знаешь, Пелагея, порой я сомневаюсь, моя ли ты дочь.

Она ещё долго ворчала, качала головой и слала бесконечные вопросы небесам, за что ей такое наказание, затем снова вспомнила о Фёдоре Толбузине и воодушевилась:

– Говаривают, на станции утром неприятность приключилась. А Фёдор Климентович проявил себя храбро, как настоящий герой!

– Кто же такое говаривает? – на всякий случай уточнила я, стараясь не показывать, что готова рвать и метать при этом заявлении.

– Аполлинария Матвеевна сказывала Софье Степановне, а та уже передала Алевтине Петровне…

Дальше всю цепочку сплетни узнавать было не обязательно, потому как первоисточник уже был заведомо предвзятым – Аполлинария Матвеевна приходилась родной сестрой Климента Борисовича, то есть тёткой Фёдору Толбузину. А в этом семействе, как выяснилось, многое может быть сильно искажено.

– Всё-таки замечательный он молодой человек, – вздохнула Евдокия Ивановна с мечтательным выражением. – Завтра же условьтесь промеж делом о дружественной встрече.

– Мама, завтра же похороны, – напомнила я. Хотя какой был в этом смысл?..

– Кому похороны, а кому и дальше жить, Пелагеюшка, – ожидаемо ответила она. – Нам, живым, ещё многое предстоит в жизни, – мама взяла меня за плечи и легонько встряхнула. – А уж тебе, молодой, так и вовсе только о жизни думать надо. Нагореваться ещё успеется. Сейчас моё время горевать, милая, – она тяжело вздохнула. – Я одна за всех отгорюю, но тебе – дорога в будущее. Не забывай об этом.

Я и не забывала. Особенно о том, что живым предстоит ещё многое – тут мама была совершенно права. Вот только подразумевали мы под этим разное.

Глава 20.

Бледное солнце пробилось сквозь пелену туч на несколько секунд, а затем его снова заволокло серой дымкой. Опять стал накрапывать дождь, но никто не обратил на это внимания – скорбь поглотила всех присутствующих. Однако я понимала, чувствовала, что где-то здесь, среди этих печальных лиц прячется то, что принадлежит человеку, в самом деле ликующему в глубине души. Этот кто-то желал смерти моему отцу и очень вероятно совершил нечто, чтобы эту смерть приблизить.

Так кто?.. Кто же это?..

– Земля еси и в землю отъидеши... – распевал отец Иоанн, обходя могилу, в которую уже опустили гроб.

А я тем временем не переставала изучать скорбящих – всех, каждого. Ещё в храме на отпевании украдкой следила за пришедшими и пыталась понять, где же мой истинный враг, истинный губитель отца моего, Константина Аристарховича Васильева – человека по-своему выдающегося, но притом тихого, скромного, совершенно неконфликтного.

Неудивительно, что никто не желал верить, будто смерть его была насильственной и некто может быть к тому причастен. Только Вяземский всё же воспринял всерьёз мои подозрения, но, возможно, не только потому что умел мыслить критически, но и потому что судил непредвзято. Остальных же сбивала с толку размеренная и, в общем-то, неприметная судьба покойного. И правда, кому могло понадобиться причинять вред доброму, ответственному человеку?

Для меня ответ был очевиден – тот, кому его доброта и ответственность стояли поперёк горла.

Я глянула на Климента Борисовича, который почти давился слезами, и едва удержалась, чтобы не скривиться. Его чувства казались почти искренними, если бы не одно «но» – именно у Толбузина и его сына имелись главные основания радоваться произошедшему. Тем не менее, Фёдор горевал ещё отчаяние отца – он то и дело всхлипывал, и мне стало противно. Даже если предположить, что это семейство никоим образом непричастно, их печаль рассеется мгновенно, как только завершатся похороны.

Чтобы не выдать своего раздражения, я прошлась по людскому кругу: Иван Фомич Лебедев тихо сморкался в платок, его жена только-только подавила последние рыдания, но они грозили вновь вырваться наружу. Моя мать вела себя удивительно кротко, смиренно, хотя всю прошедшую ночь я слышала, как она бессильно плачет в подушку, думая, что я сплю. Она пролила за эту ночь столько слёз, что на похороны, похоже, уже не осталось.

Потом случайно встретилась глазами в Прошкой, маленьким посыльным со станции, и он быстро отвернулся. Должно быть, ему было просто стыдно, что он так отчаянно плачет, совсем по-детски, но я понимала настоящую причину – Прошка получал свои копейки из рук Константина Аристарховича и был рад каждой из них. Мой отец фактически приютил мальчишку на станции, он был сиротой, беспризорником, но на удивление ответственным и смышлёным. Мальчик, несомненно, привязался к безвременно погибшему начальнику станции, который дал ему кров и средства к существованию.

Здесь присутствовали и многие другие железнодорожные служащие, да почти все пришли проводить в последний земной путь человека, пусть и небольшого, но уважаемого и даже любимого. Многих я знала лично: например, машиниста Акима Карасёва, обходчиков Семёна Трофимовича Кувалдина и Савелия Игнатова, станционного смотрителя Илью Кузьмича Грачёва, братьев-кочегаров Ивана и Демьяна Зайцевых. Невольно пробежалась глазами по их одежде: все пришли в рабочих бушлатах, кроме Игнатова, но, насколько мне удалось разглядеть, с пуговицами у них всё было в порядке.

После этого я остановилась глазами на высокой статной фигуре инспектора. Словно почуяв мой взор, Вяземский поднял глаза и незаметно для других кивнул мне. Да, наш пакт оставался в силе, и, кажется, Гавриил Модестович в тот момент занимался примерно тем же, что и я – вычислял злоумышленника. Но по отсутствию направленности его взгляда понимала – он так же, как и я, понятия не имеет, кого стоит серьёзно подозревать. Мне все казались одинаково безвинными, но вместе с тем не могла отделаться от мысли, что вероятнее всего и тут не обошлось без Толбузиных. Я вперилась в Фёдора и наконец просекла, что он не может взять себя в руки по самой банальной и омерзительной причине – он, похоже, нетрезв. И так как поминок ещё не было, значит, «заправился» где-то ещё до похорон. Вот же скотина…

– Не стоит так явно смотреть на него, – тихо шепнула мне Евдокия Ивановна. – Обожди до завершения литии.

Я скрипнула зубами и ничего не ответила. Моя мать всё истолковывала на свой лад.

Меж тем уже принялись закапывать могилу. Все осеняли себя крестом, произносились вслед за священником последние слова молитвы. Вот и подошёл к концу момент прощания. Я глянула на маму: её лицо на секунду исказилось, но она подавила свой порыв. Я не понимала, восхищает меня её выдержка или раздражает, или и то, и другое вместе.

Знаю, она любила отца. Они не были близки по духу, но жили мирно и ладно – так, как подобает супругам, и я никогда не слышала, чтобы мои родители хоть раз пренебрегли друг другом, оскорбили или повысили голос, даже если были не согласны в каких-то вещах. Оба они радели за чинный семейный уклад, и того же сейчас желала придерживаться Евдокия Ивановна – не превращаться проводы своего супруга в театр страданий, а проводить с почестями и продолжить жить.

Когда всё было кончено, я взяла её под руку, и мы вместе неторопливо побрели в сторону дома. Остальные участники похорон двинулись за нами. В какой-то момент рядом со мной поравнялся Иван Фомич.

– Дождь перестал, – заметил он, глянув на небо. – Стало быть, ушёл наш Константин Аристархович с миром и в блаженстве господнем.

– И то правда, – согласилась Евдокия Ивановна. – Небо-то расчистилось, – она подняла глаза ввысь. – Да упокоит Господь его душу.

– И дарует Царствие небесное, – закончил купец. – А вам, Евдокия Ивановна, скорейше оправиться от потери.

– Я от своей потери уж никогда не оправлюсь. Отныне у меня единственная радость – моя дочь.

Лебедев выразительно глянул на меня:

– Пелагея Константиновна в вас пошла красотой, так что счастие ей непременно дастся.

– Спасибо вам, Иван Фомич, на добром слове. И за хлопоты ваши благодарствие особое. Вы же почтите нас своим присутствием на поминках?

– Всенепременно. Но разве что недолго. Сами понимаете, дела земные не отпускают даже в столь скорбный день.

– Понимаю, Иван Фомич, понимаю.

Мы продолжали шагать к дому. Я осторожно оглянулась, чтобы узнать, идёт ли за нами Вяземский – он шёл вместе с остальными, и наши глаза вновь встретились. Мне почему-то захотелось улыбнуться, но это было бы совсем некстати, так что сдержала улыбку и снова уставилась перед собой, не переставая размышлять над тем, смогу ли когда-нибудь раскрыть тайну смерти своего батюшки.

Глава 21.

Никогда не понимала традицию поминок. Нет, сама по себе традиция оправданная – почтить память покойного, подвести, так сказать, итог скорбным событиям, вместе отгоревать день, когда бренное тело было предано земле. Но, как это часто бывает, поминки по моему отцу довольно скоро переросли в довольно тривиальное, пусть и с налётом печали, светское мероприятие.

Это ощущалось по атмосфере – гнетущей и вместе с тем уже формальной, когда разговоры с персоны Константина Аристарховича потихоньку стали перетекать на другие темы. Я видела, что моя отчаянно старается уделить время всем гостям. Но, возможно, от её усилий лучше становилось в первую очередь ей самой.

Я же старалась держаться особняком. Единственный человек, с кем мне сейчас хотелось говорить, оказался в окружении пришедших господ: Вземского обступили со всех сторон, в том числе начальник станции и Лебедев. Они оживлённо беседовали о чём-то, вряд ли о моём отце. Я наблюдала за ними исподтишка и могла лишь догадываться, о чём ведётся речь.

– А что же вы, Пелагея, ничего не едите, не пьёте? – вырвал меня из размышлений голос Фёдора Толбузина.

Я обернулась и встретилась с его осоловелыми глазами, отчего новая волна гнева мгновенно поднялась в душе.

– Пекусь о том, чтобы гостям всего хватило, – ответила холодно, почти сумев скрыть раздражение. – Вы, Фёдор Климентович, закусывали бы активнее.

– Да я ведь почти и не пил, – нагло соврал он и развёл руками. – Да и как же это? Напиваться на поминках – нехорошо.

– Ну, хотя бы повод есть достаточный.

– Повод – он ведь всегда найдётся, – рассудил Толбузин-младший. – Да и я, знаете ли, раз уж на то пошло, предпочитаю иные напитки.

– Это какие же? Разве вы не употребляете водки? – усмехнулась я.

– Оно-то так, да одна другой рознь. К напиткам такого рода нужен особый подход. Не каждая марка изготовляется правильно.

Тут я насторожилась и даже заинтересовалась:

– И какую же вы марку вы предпочитаете?

– Ну, скажем, – Фёдор задумался. – «Пфистеръ» недурна… Или даже «Депре»…

Я отвернулась разочаровано.

Но тут Толбузин выдал:

– Да, и «Шустовъ» тоже вполне сносна… Впрочем, что-то у нас с вами разговор совсем не туда зашёл, Пелагея.

Я хотела возразить, что очень даже туда у нас зашёл разговор, но Фёдор добавил:

– Я ведь об ином хотел с вами говорить. Раз уж подобрался случай, не угодно ли будет вам совершить вместе вечерний променад?

Так и хотелось выпалить: «Вы издеваетесь?!», но я приберегла эмоциональные выпады для менее людной обстановки. Ответила коротко:

– Увы, сейчас я не настроена на прогулки.

– Отчего же? – внезапно появилась Евдокия Ивановна. На её лице расцвела совершенно неуместная улыбка. – Свежий воздух прекрасно способствует исцелению нервической системы. Прошу прощения, что я так беспардонно вмешалась в ваш разговор. Однако, полагаю, вам давно пора пообщаться по душам.

– Мама… – начала я.

Но она перебила:

– И, кстати, я уже предложила Клименту Борисовичу всем семейством пожаловать к нам на чай в будущую среду. Думаю, тогда вы и сможете о многом потолковать, – маман вновь улыбнулась.

Ничего мне так не хотелось в тот момент больше, чем хорошенько отчитать её. Даже с учётом того, что яйцо курицу не учит. Всё-таки душой я была весьма зрелым яйцом и тоже кое-что понимала в таких вещах.

– Премного благодарен за приглашение, сударыня, – обрадовался Фёдор. – Непременно будем, с превеликим удовольствием.

– Вот и славно.

– Вы уже познакомились с нашим инспектором, Евдокия Ивановна? – появился подле нас старший из Толбузиных. – Преприятнейший человек! Позвольте представить – статский советник, князь Гавриил Модестович Вяземский.

Я глянула на инспектора, и он ответил почти виноватым взором, что означало, что ему также неловко от всех этих пересудов. Прежняя компания, которая раньше стояла в стороне, перекочевала к нам. И завязался самый тривиальный светский разговор. При этом мама делала абсолютно правдоподобный вид, будто не встречалась раньше с Вяземским. И ему тоже пришлось отыграть свою роль. Фёдор заметно скис, поскольку теперь всё внимание направилось к Гавриилу Модестовичу.

– Безмерно рада знакомству, князь, – приветствовала Евдокия Ивановна.

Вяземский принял её руку для поцелуя.

– И я также счастлив с вами познакомиться, Евдокия Ивановна. Искренне скорблю вместе с вами над вашей горькой утратой. Примите мои соболезнования.

– Принимаю и сердечно благодарю. Как вам пришлась по вкусу Тула? Должно быть, после столицы наш славный, провинциальный городок показался вам серым и бесприютным?

– Отнюдь, Евдокия Ивановна. Я нахожу ваш город по своему прекрасным и любопытным. В особенности – здешние люди меня очаровали, – на долю секунды он стрельнул глазами в меня, но этого, кажется, никто не заметил.

– Вы необычайно милы, Гавриил Модестович. Если что-то будет вам угодно, всегда можете рассчитывать на поддержку нашей семьи. Хотя после утраты нашего кормильца немногое мне доступно…

– Мы все горячо поддерживаем визит инспектора! – воодушевлённо заявил Климент Борисович. – И надеемся, что ваше пребывание оставит лишь самые приятные впечатления!

– А дабы впечатление было полным, – продолжил Иван Фомич, – немедля зову всех на званый ужин в честь господина Вяземского. Не откажите, сударь, почтить присутствием мой незатейливый купеческий дом.

– Не такой уж и незатейливый, – с улыбкой заметила мама. – Иван Фомич – у нас человек необычайной скромности и щедрости.

– Почту за честь, – ответил Вяземский.

Выслушав все эти тирады, я поспешила отдалиться от светского воркования. Меня возмущало, как быстро от печали все перешли к лести и заигрываниям. Моя душа точно не была к такому готова. Да и тёмные загадки не давали мне покоя.