Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 49.

Следующим же днём князь вновь появился у порога моего дома, как мы и условились. И я исключительно полагалась на то, что любые договорённости с Вяземским имеют одинаковую неоспоримую силу, независимо от того, относятся они к деловой сфере или к личной. Лишь на это мне и оставалось уповать, так уже всецело понимала, что вчера повела себя ужасно – мне нет ни прощения, ни оправдания.

Из-за того половину ночи не спала. Матушка даже прибежала ко мне в комнату и разбудила, когда, как выяснилось впоследствии, я начала кричать сквозь сон. Мне удалось всё свалить на вечернее происшествие. Мол, снова услышала крики детей. Евдокия Ивановна долго качала головой и обнимала меня. Конечно, она была страшно напугана, ещё больше моего, что я вообще ввязалась в этот ужас. И, конечно, даже представить не могла, что на самом деле во сне я слышу вовсе не крики детей, а дорогой моему сердцу бархатный баритон, который с вежливой улыбкой сообщает мне:

– Всё в порядке, Пелагея Константиновна. Нам просто не по пути, вы же понимаете...

А я смотрю на губы, которые произносят всё это – губы, которые я минуту назад целовала, и вдруг начинаю кричать, что есть сил: «Нет! Нет! Так нельзя! НЕТ!!!». Хотя уж я-то понимаю...

Да, понимаю: нам с Гавриилом Модестовичем действительно не пути. Пусть он никогда в реальности не говорил этих слов, но они настолько же очевидны, как факт того, что солнце восходит на востоке, а клонится к закату на западе. Все это знают – какой смысл каждый раз это повторять?

Точно также не имеет смысла повторять, что мы с князем друг другу – не пара. Он состоятельный человек, имеющий вес в обществе. И он не какой-нибудь захолустный тульский князёк. Гавриил Модестович родом из Петербурга, он столичный дворянин на государственной службе. А я мало того, что без отца и без титула, вдобавок ещё и без особых средств, приданого, статуса... Иными словами – у меня нет НИ-ЧЕ-ГО!

Рядом со мной даже дочка Лебедева и та смотрелась бы куда выигрышней. Иван Фомич уж никаких богатств за единственную родную кровь не пожалел бы – это точно. К тому же Варвара Лебедева была куда краше меня, и это тоже, увы, неоспоримо.

Встав утром с постели, я добрела до зеркала и долго-долго смотрела сама на себя. Ни в прошлой жизни, ни в этой бог не наградил меня особой внешней привлекательностью. Иными словами: я не выиграла ни в генетическую лотерею, ни в любую другую. А потому обязана была смотреть на вещи трезво: даже если я симпатична Вяземскому, даже если ОЧЕНЬ симпатична (что вряд ли), он не сможет быть со мной. Я имею в виду по-настоящему, как мой партнёр, спутник, муж. Он может предложить мне разве что должность своей любовницы или запасной «тульской» жены, неофициальной, разумеется. И это единственный реалистичный план наших отношений. На большее рассчитывать не следует.

Я примирилась с этой мыслью. И успокоилась.

Да, такое успокоение приносит боль, но вместе с тем приносит облегчение. Когда трезво понимаешь, каковы твои шансы – не эфемерные, не желаемые, а самые настоящие, реальные.

Понятно, что всем хочется верить в сказку. Всем хочется вдохновляться иллюзией, что счастье порой стучится в дверь. И ведь правда стучится! Иногда. Редко. В исключительных случаях. Просто никто обычно не делает таких пометок. Обычно говорят: «Ну, бывает же всякое в жизни! Принцы женятся на простушках! Простушки становятся королевишнами!». Всё так. С единственной оговоркой: так случается крайне редко – шанс один на миллион или даже на миллиард. Во всех же остальных случаях происходит боль самообмана, разрушение надежды и жестокое столкновение с бетонной стеной под названием «реальная жизнь». Я достаточно прожила на свете, чтобы понимать – сказочные сюжеты следует оставлять на страницах книг, и никогда не позволять себе примерять их к реальности, как бы того ни хотелось.

– Доброе утро, Пелагея Константиновна, – произнёс испектор, подавая мне руку.

Сегодня его тон показался наиболее официальным из всех, что когда-либо князь обращал ко мне. Стало быть, он уловил суть текущего положения. И согласился с этим. Не оспорил и не попытался нивелировать, а значит, я всё поняла и сделала правильно.

– Доброе утро, Гавриил Модестович, – я шагнула на ступеньку и забралась в карету. Разместилась на сидении, Вяземский сел напротив. – Вы что-нибудь обсуждали с Климентом Борисовичем?

– Только вопросы, касающиеся сирот, – ответил князь. – Вчера поздним вечером я дополнительно проконтролировал, что господин Толбузин не упустил никаких важных нюансов.

– А... Другие вопросы?.. – осведомилась я вполголоса, пристально глядя на Вяземского.

Он также глянул на меня прямо:

– Разумеется, обо всём остальном я молчу, Пелагея Константиновна. Всё останое покамест касается лишь нашего с вами разумения. И я очень надеюсь, что сегодня же некоторые вопросы прояснятся в значительной степени.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнула я и увела взгляд в окно.

Глава 50.

Карета двигалась неспешно, увозя нас в сторону Ясенков, где находились казённые будки работников железной дорогие. Многие служащие жили там, это было самое бесхитростное, зато бесплатное жильё, которого многие не смогли бы себе позволить. Там и проживал Савелий Михайлович Игнатов, к которому мы держали путь.

Признаться, я нервничала. Не только из-за вчерашнего потрясения с аварией или собственных недальновидных действий личного характера, но из-за того, что нам с Гавриилом Модестовичем в скорости предстояло. Сердце подсказывало: эта ниточка куда-то непременно приведёт. Не в тупик и не к очередному вопросу без ответа, а к чему-то очень важному. Не исключено, что наконец откроется тайна гибели моего отца. И, конечно, я многое бы отдала, чтобы это случилось.

Но вместе с тем совершенно не желала, чтобы Савелий оказался причастен. Ещё вчера мы плечом к плечу спасали маленькие жизни. Игнатов вёл себя самоотвержено, смело, настойчиво, как может поступать лишь чистый совестью человек. По крайней мере, я так считала раньше. Но если вскроется, что совесть обходчика далеко не так чиста, – как мне самой дальше жить с этим знанием? Что один и тот же человек способен сотворить благородное, настоящее дело, но одновременно способен и самый страшный грех...

– О чём размышляете, Пелагея Константиновна? – спросил Вяземский, заметив моё молчание.

Мы почти не общались в дороге, да и он верно заметил, что я ушла далеко в свои мысли.

– О том, возможно ли, чтобы один тот же человек способен содействовать и в гнусности, и в богоугодном творении, – без лукавства ответила я.

Кажется, инспектор сразу уловил суть моих дум и покачал головой.

– Сказать по правде, я также о том помышлял накануне, – проговорил он, глядя в окно. – Но ведь все мы не святы.

– Да, но грех греху – рознь... Одно дело – яблоко из чужого сада своровать. И совсем другое... – я не окончила свою мысль.

Но Гавриил Модестович кивнул понимающе:

– Мы непременно докопаемся до истины. И какой бы ни была она, важнее всего обличить правду. Быть может, те, кто несёт в себе тяжесть вины, как раз и способны на самые искренние и сильные поступки, дабы искупить хотя бы часть согрешённого.

– Пожалуй, вы правы, – согласилась я. – И вс же... Константин Аристархович всегда был добр к своим работникам. Не могу поверить, что хотя бы один из служилых мог замыслить недоброе на его счёт. Тем более – Савелий.

– Мы не знаем, что привело его на этот путь. И не станем судить, покуда вина не доказана. Однако вы должны быть тверды, невзирая на личные чувства.

Мне показалось, что эта реплика относилась не столько к Савелию, сколько к тому, что случилось между мной и князем. Потому я неосознанно сжала кулаки и выпрямилась.

– Пелагея Константиновна, если вам трудно, я могу пойти и один, – предложил Вяземский, чем только разозлил меня.

– Об этом не может идти и речи, Гавриил Модестович. Мы идём вместе. И это не обсуждается.

– Как пожелаете, сударыня, – после небольшой паузы ответил инспектор.

Карета остановилась. Вяземский вышел первым, снова подал мне руку. Мы очутились перед небольшим участком, посреди которого находилась будка – домом это сложно было назвать, но никто не жаловался на подобные условия.

Пройдя в калитку, мы двинулись к двери по протоптанной дорожке. Савелий открыл сразу же. И как только показался на пороге, стало понятно, что свой выходной день он проводит не самым здоровым образом.

– Пелагея Константиновна? Гавриил Модестович? – у обходчика вытянулось лицо при виде нас. Он явно засмущался своего растрёпанного вида. Мы не предупреждали о своём визите, а Савелий никого, видимо, не ждал, потому и вышел непричёсанный в одной рубахе. Он не был пьян стельку, но, судя по всему, недавно «принял на грудь».

– Здравствуй, Савелий, – начал инспектор. – Мы проезжали мимо и решили заглянуть к тебе с визитом.

– Надеюсь, не потревожили тебя? – ласково улыбнулась я.

– Полно вам, барышня! – замахал руками Игнатов. – Какие уж тревоги? Вы входите-входите! – он распахнул перед нами двери и посторонился. – Для меня честь видеть таких гостей! Да больно сиротлива моя избушка для благородных господ.

– Ничего страшного, – ответил Гавриил Модестович, пропуская меня вперёд себя. – Бедность – не порок.

– То-то и оно – не порок! – усмехнулся Савелий и прикрыл за нами дверь. – А средства ведь тоже никого не порочат! – он засмеялся шутке.

А у меня в груди всё сжалось в тот момент. И хотя своё волнение я замаскировала под натянутой улыбкой, это был первый нехороший сигнал, который невозможно игнорировать.

– Хотите, чаем вас угощу? – предложил Игнатов, пытаясь хоть как-то скрасить обстановку. – Авось не побрезгуете?

– Отчего же брезговать? Чай согревает и душу, и тело, – согласился Гавриил Модестович и украдкой огляделся, пока Савелий тут же бросился хлопотать с самоваром.

Я тоже осторожно осматривала жилище обходчика, но пока не находила ничего подозрительного. Кроме, разумеется, бушлата, что висел на стене среди прочей одёжи и прямо мозолил мне глаза.

– А чего это вы пожаловать изволили? – поинтересовался Игнатов, раздувая угли.

– Решили, что будет не лишним навестить героически отличившегося работника, – сказала я и присела на стул, потому что ноги стали подрагивать.

– Да тоже мне геройство! – сразу засмущался Савелий. – Дело-то обычное, житейское. Что ж я, детишек бы бросил? Да и вас, Пелагея Константиновна, никогда бы не подвёл! Мне вон – Климент Борисович выходной отписали, тому и доволен! А другого мне и не нужно!

– Ну, наверное, было бы неплохо, если бы тебя и премией наградили, – подхватил инспектор.

– Премия – дело хорошее, – рассудил Игнатов. – Да только Климент Борисович насчёт премии молчком. А мне что? Мне и так хорошо! Деньги, конечно, не лишние... Да только детишки-то важнее. Правильно же, Пелагея Константиновна?

– Всё так, – кивнула я. – Дети в целости и в безопасности. Это главное.

– О том и толкую, – вздохнул обходчик и украдкой покосился на неубранный стол, где стоял початый штоф водки, буханка хлеба и шмат сала.

Конечно, водка была не «Шустовъ». Да и вообще ничто другое в окружении не намекало, что у Игнатова могли быть лишние финансы. Может, он уже всё пропил? Хотя я никогда не видела его ни пьяным, ни просто выпившим на работе. А то, что в своё выходной человек расслабляется, как ему нравится, это уж не моё дело.

– Вы уж строго не судите, – проговорил Савелий, – что иными кушаньями вас не угощаю. Не ведал же, что гости прибудут. А то бы непременно нашёлся, чем вас попотчевать.

– Не беспокойся об этом, – отозвался Гавриил Модестович. – Мы ведь тоже без гостинца. Не подумали как-то.

– Ерунда! Ерунда! – стал отнекиваться Игнатов. – Вот уж пришла – и то праздник! В жизни в моей избушке таких гостей не бывало! И всё-таки... – тут он призадумался. – Что ж вас привело? – он глянул на нас уже без улыбки и, похоже, насторожился. – Неужто простому работяге столько чести?

Я ждала, что скажет князь, но он некоторое время молчал. Словно примерялся, какие слова подействуют лучше. При этом смотрел на Савелия с той прямотой, которая в конце концов напугала обходчика. Он растерялся и позабыл и про угли, и про чай. Уставился на нас испуганно. И это вновь послужило сигналом – нехорошим сигналом.

– Сказать по правде, Савелий, – произнёс Вяземский медленно и вкрадчиво, – пожаловали мы не просто так, а по делу.

– К..какому же делу?.. – запнулся Игнатов.

– Важному. Очень важному. Оно касается одного происшествия на станции. Не вчерашнего. А того, что случилось с месяц назад, когда погиб Константин Аристархович. Ты ведь помнишь тот день?

– Знамо, помню, – пробормотал Савелий. – Как же не помнить?..

– Ну, так вот. По нашим сведениям, ты в тот день был на службе, а значит, мог что-то видеть. Правда же?

Внезапно лязгнула чашка и упала со стола – Савелий по неаккуратности задел её рукавом. Чашка свалилась на пол и разбилась в дребезги. Но Игнатов так и остался стоять на месте, как вкопанный.

Ещё один сигнал. Третий.

Глава 51.

– Ох, батюшки... – пробормотал Игнатов, придя в себя через пару секунд. – Нерасторопный я нонче... – он оглядел осколки, а потом принялся их спешно поднимать.

– Савелий, – позвал Вяземский, – так что насчёт того дня?

– Насчёт дня... – повторил обходчик, не подымая головы. – Нехороший то был день, скверный даже...

– Тут и не поспоришь, – тем же вкрадчивым тоном продолжал князь. – Однако видел ли ты что-нибудь?

– Н..не видел. Совсем не видел, – проговорил Игнатов с явным нажимом, но в глаза так и не соизволил поглядеть.

– Савелий, – я опустилась на корточки рядом с ним и коснулась его ладони. Он тотчас отдёрнул руку, словно от огня, – что ты видел, Савелий?

Он боязливо глянул исподлобья:

– Ничего, сударыня...

– Ты был там? – задала вопрос прямо и жёстко, сверля его взглядом. – Ты был на путях в тот момент, когда погиб мой отец?

– Нет... Нет... – завертел головой Савелий. – Не был, барышня, не был...

Внезапно появился Вяземский и схватил обходчика за шкирку, рывком поднял на ноги и встряхнул с силой:

– Говори правду, – приказал Гавриил Модестович.

– Правду я говорю! Правду! – закричал Игнатов. – Правду, барин!

– Не лги мне.

– Не лгу! Не лгу!

– Савелий! – взмолилась я, понимая, что теряю всю свою решимость и твёрдость. – Если ты был там, если что-то видел, если что-то знаешь...

– Не был! Не видел! Не знаю! – вопил Савелий, бледнее на глазах.

– Ты толкнул Константина Аристарховича под поезд?! – прогремел Вяземский и снова тряхнул Савелия за ворот рубахи.

– Бог с вами барин!..

– Отвечай!

– Да что ж вы такое говорите?! Что говорите-то?!

– Савелий, моего отца убили! – не выдержала я. – Мне нужно знать, кто это сделал!

– Да что же вы?! – Игнатов всхлипнул совсем по-детски. – Какое же убийство! Сам он упал сам!

– Ложь! – взревел инспектор. На этих словах Савелий зажмурился, а Вяземский продолжил допрос: – У нас есть свидетель! И коли сам не признаешься, пойдёшь прямиком под суд, а там уж до виселицы недалеко!

– Да за что?! За что?! – хлюпал Савелий носом, почти не сдерживая рыданий. – Не сделал я ничего! Ничего не сделал!

– Савелий, я видела, как через несколько дней ты в булочной целковыми расплачивался, – решила я пойти ва-банк. – Значит, заплатили тебе за расправу над Константином Аристарховичем? Только скажи – кто? Кто заплатил?

– Да богом клянусь, сударыня! Никто мне не платил! Никто! – заверещал он во всю глотку.

– Тогда откуда у тебя деньги? – оглушил всех голос инспектора.

– Приятель мне долг отдал! Приятель! – крикнул Савелий. – В долг он у меня брал! Много раз брал, а потом всё разом-то и отдал!

– Так я тебе и поверил, – проскрежетал зубами Вяземский.

– Княнусь! Чем хотите клянусь!

– Но твой бушлат! – перебила я. – Тот, где пуговица оторванная! Ты же в нём на службе был!

– Да не было меня ни на какой службе! – взревел Савелий и разрыдался в голос. – Не было меня!!!

– Не бреши! Ты в списках есть! – рубанул Гавриил Модестович.

– В списках есть, а не было меня там! – упорствовал обходчик. – На каких хотите образах поклянусь, не было! Иванычу я на лапу дал, чтобы в списки меня внёс, а сам не пришёл!

– Какому Иванычу?

– Карпову! Начальнику нашему! – неистово затараторил Игнатов. – Он мне рупь был должон! А я ему два обещался, коли прикроет меня! Запил я! Запил! Три дня на службу не шёл! А потом горе мне такое тяжкое было, думал, что сам помру! А как случилось то с Константином Аристарховичем, там понял – вот он мне знак Свыше! Негоже так напиваться! Люди гибнуть! Я бы уж совсем подумывал бросить горькую, да силы мне не хватает! А то б уж давно! Насовсем! А в день тот не казался на станцию! Тута вона валялся без памяти! А Иваныч меня выгородил! Только не гневитесь на него! Не гневитесь! Меня! Меня наказывайте! Або не за смертное дело, но по грехам моим всё уплачу! Всё! Всё отработаю до копеюшки! Только не гневитесь понапрасну, Гавриил Модестович! И в иных грехах не осуждайте за так!

Вяземский медленно разжал кулак, и Савелий, весь слезах и истерике, осел на колени. Сгорбился, уткнувшись лбом в пол, и продолжил причитать, что не виновен он ни в чём, что единственный его грех – прогул на службе.

Я слушала эту бесконечную исповедь и понимала, что прогулы для обходчика без уважительной причины, тем более – в несколько дней, карались безжалостно. Даже мой отец не стал бы с таким мириться, особенно из-за пьянства. Тут уж и Константин Аристархович решил бы жёстко – Савелий потерял бы работу, а вместе с ней свою будку с хилым участком и жалование, а ведь для Игнатова его служба была дороже всего на свете.

Игнатов всё рыдал и убивался, потом стал умолять не увольнять его. А если уж уволят, то пусть хоть Карпова не трогают. Рыданиям его не было ни конца ни края, и князь в итоге сжалился.

– Не уволят тебя, раз уж ты не причастен к гибели начальника станции.

– Не причастен! Не причастен! Вот вам крест! Вот вам крест! – обходчик стал креститься беспрерывно. – Крест святой непогрешимый! Христом-Богом клянусь!

– Савелий, – успокоила я его и положила ладонь ему на плечо, – но всё же твой бушлат, тот, что с оторванной пуговицей, возможно, был в тот день на виновнике...

– Бушлат?.. – Савелий прекратил причитать и несколько раз судорожно моргнул. – Да бушлат-то... Бушлат-то я в бараке нашенском оставил... Ага... Да, знамо дело. Оставил, как есть, – он сам себе кивнул. – Тодысь, кажись, и пуговица-то отвалилася...

– Кто его мог надеть? – спросил Вяземский.

– Да почём же мне знать, барин? – Игнатов скривился, готовый вновь разразиться слезами. – Не было ж меня... Сказал же...

– А кто тебе деньги отдал? – прервала я. – Ну, те, целковые?

– А, деньги?.. – он снова призадумался. – Так Семён же...

Я резко втянула носом воздух, но он словно застрял поперёк горла.

– Семён? Семён Кувалдин?

– Ну, да...

Я припомнила, как на следующий день встретила Семёна и попросила провести меня на место трагедии. Он странно вёл себя, всё время прятал глаза, точно грызло его что-то...

– Кувалдин уже несколько дней на службе не появляется, – заметил Гавриил Модестович.

– С дочкой у него плохо, – сказал Игнатов. – Совсем ей худо стало...

– Девочка давно болеет, – прибавила я. – Семён очень переживает из-за этого. Часто брал дополнительные смены, чтобы побольше денег заработать...

– Всё так! Всё так! – закивал Савелий. – Единственная она у него! Убивается он! Других деток бог-то не послал! А дочь больная уродилась! Он за неё душу продать готов!..

Полагаю, Савелий вкладывал в эти слова положительный смысл. Но я услышала совсем другое. И Гавриил Модестович тоже. Мы с ним переглянулись, и, полагаю, у нас обоих в тот момент в голове прозвучала одна общая мысль...

Глава 52.

К дому Кувалдина мы двинулись немедленно. Почти бежали, не взирая на снег и холод. Кувалдины жили в том же посёлке, как и большинство обходчиков. И хотя путь был недолгим, казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы достигли нужной калитки.

Почему я сразу ничего не заподозрила?..

Наверное, потому что была ещё в шоке: и после гибели отца, и после своего, так сказать, внезапного перемещения, да и после того, что случилось со мной в прошлой жизни. Всё наслоилось, навалилось разом. И всё же кое-какие смятённые чувства одолели меня тогда – да, помню... Просто в тот момент мой ум больше занимал сам факт смерти. Я уже чуяла, что это никакая не случайность, но сразу обозначить подозреваемого была не в силах. Я ведь не экстрасенс, хотя интуиция подсказала безошибочно – дело нечисто, и хотя бы за это я благодарила своё чутьё.

А подумать на Семёна и впрямь было бы странным. В отличие от Игнатова, он как раз не был образцовым работником, но у него всегда имелась серьёзная причина, которая и останавливала моего отца от решительных действий на его счёт, хотя выговоры Кувалдин получал регулярно. Однако все его жалели из-за больной дочери, в том числе я, в том числе Константин Аристархович, да все проникались сочувствием к этому тихому и вечно усталому человеку, который не жалел сил, чтобы справиться с бедой.

Семён правда старался. Но все знали, что вот уж он и на работе не брезгует опрокинуть. Опять же, старались закрывать глаза – в конце концов человек несчастный, но вреда от него особо нет...

А сейчас получалось так, что вред он всё же мог причинить. И хотя верить в это до сих пор не хотелось, но то же самое чутьё упорно твердило – вот тут и есть ключ. Нравится мне это или не нравится, а тихий отец семейства с высокой долей вероятности именно тот, кого мы с Гавриилом Модестовичем так долго искали.

Подбежав к калитке, мы тотчас пустились к дому. Но вдруг замерли: уже смеркалось, и в крошечном окошке мелькал свет зажжённой свечи, однако привлекло нас другое – крик. Истошный крик.

– Убью! – заревел чей-то безуиный голос в темноте.

Я и Вяземский сначала попытались понять, кто и почему кричит.

– Убью, стерва!

– Невиноватая я, Сёмушка! Бога побойся! Побойся бога!

– Некого мне нынче бояться! Некого, Марфуша! И тебе бояться некого тапереча!

– Семён! Нет!..

Мы бросились за дом – оттуда и доносились страшные крики. А как только повернули за угол, разглядели ещё более страшную картину: Кувалдин с топором в руках с расхристанной грудью из-под незаправленной рубахи гонялся по сугробам за женщиной. Она с трудом переставляла ноги, падала, снова пыталась подняться. Её спасало лишь то, что и Семён не мог двигаться быстро. Он тоже падал, опять вскакивал и продолжал гнаться за несчастной.

– Убью! Убью! – вопил он, не помня себя от гнева. – Нету мне больше жития! И тебе не будет!

– Сёмушка! Сёмушка! Смилостивись, богом заклинаю!

– Молись лучше, Марфа! Молись!

Кувалдин наконец настиг свою жертву. Та свалилась в снег, окончательно выбившись из сил. Женщина рыдала, крестилась, а тем временем над ней взметнулся топор. И он уже начал движение вниз.

Я закричала. Крик вышел глухим, хриплым. Кошмарная картина так и врезалась мне в память. Эти доли мгновения, когда смертельное оружие зависло в полёте над бедной Марфушей, растянулись в бесконечный ужас.

Гавриил Модестович среагировал вовремя: он ринулся напрямик и собственным телом сшиб безумного мужика. Семён грохнулся на спину, выронил топор. Марфуша заголосила. Я, кажется, тоже не сдержала новый крик. Но всё происходило настолько быстро, что замечать свои действия не было никакой возможности.

Вяземский и Кувалдин барахтались в снегу. Я наконец опомнилась и поспешила на помощь инспектуру. Конечно, он наверняка справился бы и без меня, но стоять в стороне я уже не могла. Попыталась их разнять, но меня тотчас сшибло с ног чьей-то ногой. И тогда я решила помочь хотя бы Марфуше.

Но не успела я ухватить как следует женщину за руку, как увидела, что Семёну всё же удалось вырваться. Он бросился наутёк. Гавриил Модестович, разумеется, понёсся следом. Я же быстро подхватила Марфушу, поставила её на ноги, а затем поспешила за князем и Семёном. Увидела, как они стремглав влетели в дом, и тоже побежала туда.

Когда мы влетели в будку – сначала я, а после и Марфуша, как раз застали момент новой борьбы. И она тоже была не на жизнь, а насмерть. Кувалдин болтался в верёвочной петле, свисавшей с потолка, а Гавриил Модестов пытался его вытащить.

– Семён!!! – заорала женщина.

– Пелагея! Быстро! – проскрежетал зубами инспектор, пытаясь удержать бузумца и не дать ему задохнуться. – Дайте мне что-нибудь острое! Скорее! Я долго не удержу его!!!

Я кинулась к столу, на котором и стояла свеча. Схватила первый попавшийся предмет – простой нож. Вяземский перехватил его из моих рук. Стал пилить верёвку, нож оказался тупым. Но уже через секунду Семён грохнулся на пол. Огрызок верёвки всё ещё болтался у него на шее. Обходчик истошно кашлял и ругался. К нему подлетела жена. И Кувалдин разрыдался в голос, но не оттолкнул её и больше не сопротивлялся.

Гавриил Модестович высился над ними и пытался перевести дыхание. Я тоже старалась отдышаться, а попутно осматривалась. Первое, за что зацепился мой взгляд, – маленькая девочка, годин восьми от роду, бледная и неподвижная. Она лежала на кровати у стены на спине со сложенными на груди худыми абсолютно белыми руками.