Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 46.

Савелий обул поверх валенок металлические кошки с шипами, которые выделили ему рыбаки. На наше счастье, первые прибывшие к месту трагедии во многом позаботились о том, чтобы взять максимум необходимого для текущих условий. И всё же не было никакой гарантии, что план сработает. Никто из нас не сталкивался с подобной ситуацией, не был профессионалом-спасателем и не мог предсказать, в какой момент вмешаются иные обстоятельства, независящие от нас.

Я не переставала внутренне молиться за Савелия, который сейчас, возможно, больше других рисковал жизнью: он взбирался вверх по грудам льда, не имея ни специальных навыков, ни подготовки, на чистом энтузиазме. Но получалось у него великолепно – такой ловкости и прыти я от него не ожидала. В считанные минуты Игнатов достиг верхней точки, под самым мостом. Оставалось подтянуться и…

– Осторожно!.. – выпалила я, мгновенно похолодев.

Вагон скрипнул, накренился. Раздались душераздирающие вопли изнутри. Савелий в последнюю секунду успел ухватиться за перекладину мостового ограждения. Он чудом не упал, повис на одной руке. Это длилось какой-то миг, но мне показалось вечностью.

– Порядок! – обходчик встал на обе ноги прямо под вагоном. – Сейчас закреплю трос!

– Слава богу… – выдохнула я.

Игнатов прижался к стенке вагона и попытался закинуть крюк с прикреплённым тросом на крышу, перед самым узким окошком. Раз, другой – не выходило. Но с третьего раза крюк вроде бы зацепился. Савелий подёргал его для проверки.

– Держит! – оповестил он и полез уже по верёвке.

Я следила за каждым его движением, насколько позволяла темнота. Сердце в груди отчаянно билось. Я считала секунды и молила бога, чтобы всё получилось.

– Третий есть! – послышался чей-то голос сверху.

Это значило, что команда Вяземского сумела закрепить три верёвки.

– Ломай! – отдал команду Гавриил Модестович.

Самого инспектора я не увидела, только его внушительный баритон прогремел в ночи, но даже это было для меня облегчением.

Раздался удар, потом ещё один – Савелий вскрывал окно.

– Не боитесь! Не боитесь, детишки! – крикнул обходчик в образовавшийся пролом. – Ну, тише! Тише! По одному только! По одному!

Я не видела, что там происходят, но, судя по звукам, в вагоне началась волна паники, смешанной с радостью близкого спасения. Одновременно зазвучали топоры, которые открывали проход сбоку.

Всё получится… Ещё немного…

– Савелий, доставай сначала малышей! Самых маленьких, слышишь?! – прокричала я. – Пусть старшие помогают!

– Есть, сударыня!

Из выломанного окна показалась первая фигурка – девочка лет четырёх. Игнатов ловко подхватил её под мышки, стал обвязывать верёвкой. Самый девочке было не спуститься вниз. Обходчик справился как профессиональный альпинист, и вот уже малышка начала спуск: Савелий держал с одного конца сверху, я принимала внизу.

– Вот так! Молодец! Умница! – я подхватила ребёнка и крепко-крепко обняла. От страха она даже не шевелилась почти. – Сейчас прокатимся в лодке, хорошо? Дядя Демьян тебя довезёт. Ничего не бойся.

Девочка кивнула. Я быстро развязала верёвку и отпустила, Савелий стал её смалывать обратно. Рядом с ним уже находился следующий малыш. Пока он проделывал те же манипуляции, я поспешила передать девочку Демьяну и тут же вернулась, чтобы ухватить нового малыша, это был мальчик примерно того же возраста. Через пару минут он уже сидел рядом с девочкой и лодочником.

– Ещё двоих сможете увезти? – спросила я Демьяна. – Они лёгкие.

– Двоих, не больше, барышня, – ответил он.

Я побежала за третьим, потом за четвёртым.

– Осторожно! Осторожно! – заслышались крики сверху. – Не все сразу! Я пойду в вагон и сам проконтролирую!

Гавриил Модестович… Очевидно, они вскрыли дверь и теперь усаживали первых сироток на сани, чтобы увезти подальше от опасности, но паника внутри вагона мешала сделать всё аккуратно, и инспектор взял на себя ответственность за соблюдение порядка.

– Савелий, сколько их там ещё?! – прокричала я, пока дожидалась следующего ребёнка.

– Десятков три! Не меньше!

Три десятка… Господи…

Первая ходка с четырьмя детьми уже уплыла к месту, где ждали на подхвате крестьянские мужики. Я собирала на островке ещё четверых. Сейчас по верёвке самостоятельно спускался мальчик более старшего возраста. Я помогла ему встать на ноги и не поскользнуться, и сама едва устояла на ногах.

Меж тем ледяной островок наш трещал под весом стольких людей. В любой момент он мог расколоться.

– Пелагея! – позвал кто-то сверху.

Я задрала голову и увидела Вяземского, высунувшегося из окна.

– Пелагея, уходите! Мы тут закончим сами! Всех отвезём на санях!

– Хорошо! – я едва удержала слёзы. – Ещё одного только!

Он кивнул и исчез в глубине вагона.

Четвёртый малыш оказался на островке. Вернулся Демьян, я быстро объяснила ему ситуацию, что надо довезти детей и вернуться за мной и Савелием. Рыбак отчалил.

– Савелий, спускайся!

– Слушаюсь! – отозвался обходчик и сам схватился за верёвку.

Пока детей всё ещё вытаскивали через пролом сбоку, наша спасательная миссия подходила к концу.

Слава богу…

Через минуту Савелий очутился передо мной.

– Ну, что, сударыня? Годно я управился? – расплылся в довольной улыбке Игнатов.

– Ещё как. Выше всяких похвал, – искренне ответила я.

И вдруг мой взгляд упал на бушлат обходчика.

На нём не хватало пуговицы. Одной пуговицы. Всего одной…

– А вон и Демьян уже ворочается! – обрадовался Игнатов.

Сердце моё пропустило несколько ударов. Я больше не могла никуда смотреть, кроме как на верхнюю одежду Игнатова.

– Ой, ей!.. – он внезапно покачнулся.

Я вовремя схватила его за рукав бушлата. Лёд под нашими ногами разъезжался в стороны.

– Демьян! – заорал Савелий.

Мы вдвоём вжались в ледяную глыбу, которая всё ещё надёжно облепляла опору моста. К нашим ногам брызнула вода.

– Демьян! – заголосила и я изо всех сил. – Скорее!!!

Рыбак принялся грести с удвоенной силой. Эти секунды, боюсь, мне не забыть никогда: ледяная нога хлестала, заливая обувь, одежду, ноги уже не держались.

– Демьян!!! – завопили мы с обходчиком в унисон.

Лодка причалила, и мы чуть ли не в последний момент рухнули в неё плашмя. Ветхое судно едва не перевернулось, но как-то удержалось на поверхности.

– Греби! Греби! – взвыл Савелий и стал меня поднимать. – Ну?! Живы, Пелагея Константиновна?! Не убились?!

Я подняла к него глаза. Холод пробрал до костей, я почти не чувствовала собственных ног. Платье намокло до колен, но мы плыли… плыли в лодке. Мы были спасены.

– Всё… хорошо… – с трудом проговорила я. Зубы стучали, а пульс колотился бешено. Тем не менее, сознание моё тотчас сфокусировалось на другом. – У тебя… п..пуговица… потерялась…

– Чегось? – не понял Савелий.

– П..пугавица… на бушлате… Наверное, оторвалась, пока лазал…

– А-а, пуговица! – усмехнулся он. – Так уже ж давно! Всё никак не пришью новую! Забываю! С месяц как посеял, чёрт его знает, где…

С месяц…

Я не хотела верить в такие случайности. Да и не могла. Потому что месяц – ровно тот срок, когда мы с Вяземским тщетно искали хоть какие-то зацепки после гибели моего отца.

– Вон и берег ужо! – сообщил Игнатов, не обращая внимания на моё побелевшее лицо.

Мы выбрались снова на лёд, а оттуда пошли проторенной тропой к берегу. Ладно… Пуговица могла пока подождать… Как минимум, это стоило обсудить с Гавриилом Модестовичем.

Первым же делом я бросилась его разыскивать среди толпы людей.

– Где инспектор? – спросила у первого же попавшегося крестьянина.

– Да в вагоне он ещё! – мужик махнул в сторону. —Вон, последних на сани грузит!

Я не успела обернуться, когда раздался жуткий треск. Что-то ломалось и крошилось с безумным звуком.

Мостовая опора… Она не выдержала…

Вагон накренился – это последнее, что я успела завидеть, когда оглянулась через плечо. Будто в замедленной съемке гигантский деревянный ящик полетел прямо в реку.

– Гавриил! Нет!!! – вырвалось у меня.

Но едва ли этот крик мог остановить тонны скрежещущего металла и рассыпающегося в щепки дерева.

Глава 47.

Я смотрела на картину тотального ужаса. И не могла оторвать взор. Видела собственными глазами, как разрывает ограждение на мосту, словно тонкие волоски, как подгибается опора, как крошится лёд, как падает плашмя, мгновенно превращаясь в бесформенную груду, прицепной вагон. Снежная рябь залепляла глаза, но я всё глядела и глядела. Не кричала, не плакала. Слёзы замёрзли в глазах. Как и моя душа.

– Гавриил… – произнесла одними губами.

Где-то в фоновом режиме проносились другие голоса и звуки: кажется, очевидцы сего страшного зрелища выражали собственные эмоции, а спустя несколько минут прибыли и сани с последними спасёнными детьми. Вот только Гавриила Модестовича Вяземского там, конечно, не было.

– Господи, спаси и сохрани… – Савелий, стоявший рядом, стянул шапку и перекрестился, глядя туда же, куда и я.

Его примеру последовали и некоторые другие мужики. Я озиралась по сторонам, и мне хотелось закричать, схватить кого-нибудь за шкирку и заорать в лицо: «Не смейте! Не смейте! Не бывать такому!!!». Увы, очевидное отринуть было невозможно. Все видели, как это случилось. Все поняли, что у оставшихся внутри вагона шансов не было никаких.

Гавриил…

Колени мои подкосились. Лишь усилием воли я заставила себя стоять. Если упаду, сама уже не встану.

– Глядите! – раздалось где-то рядом.

Звонкий голосок Прошки прозвучал словно колокольчик на праздновании Пасхи – в этом голосе звенела жизнь… и надежда.

– Глядите! Глядите! – подхватили тотчас остальные.

Я не понимала, что они говорят и о чём, но уставилась туда, куда указывал палец маленького станционного посыльного. И как только заметила какую-то едва заметную тень в потёмках, ноги мои бросились бегом сами собой, обрели собственную волю и наполнились такой силой и прытью, какой я ни за что не потребовала от них.

А теперь бежала стремглав. Нет, даже не бежала… Летела! Не чувствуя усталости, топкого снега, промозглого льда, что уже покрыл коркой ткань платья. Лёгкие жгло от бешенного ритма дыхания, а слёзы всё-таки сорвались с ресниц.

– Гавриил!!!

Я примчала и без раздумий бросилась на шею инспектору. Он мгновенно заключил меня в объятья. Мы обнялись так крепко, что теперь я едва могла дышать, потому что не верила, не верила в такое счастье, в такое невозможное спасение.

– Гавриил…

– Пелагея…

– Вы… Вы…

– Я в порядке, в порядке…

– Вы… Вы… Вы могли погибнуть… – я зарыдала от радости и горя, от стольких чувств, что вспороли мою душу и вызволили самоё секретное, потаённое, может, даже постыдное, но вместе с тем святое.

– Я жив, Пелагея. Жив… Сумел выпрыгнуть в последний момент.

– Вы могли погибнуть! – упрямо воскликнула я, окончательно перестав сдерживать слёзы.

– Неужто вы так напугались?.. – в его голосе прозвучало что-то ироничное.

А я так рассердилась, что захотелось ударить Вяземского, да покрепче.

– А вы как будто не напугались!

Наши взгляды встретились. Гавриил Модестович улыбался.

– Напугался. Очень, – сказал он, не отрывая взгляда. – Но не за себя. Я боялся за детей…

– Дети целы… Всех успели увезти…

– Я знаю. Но ещё больше я боялся никогда больше не увидеть вас, Пелагея.

– Замолчите, – я схватила его за ворот пальто встряхнула.

– Но я должен вам сказать. Должен был ещё раньше…

– Замолчите же!

Я притянула Гавриила Модестовича к себе и, не отдавая отчёта в том, что делаю, подалась ему навстречу. Через секунду губы инспектора сковали мои губы. Лишь тогда в сердце наконец наступил покой, а остатки паники испарились, гонимые счастьем.

Мы целовались среди ревущей пурги, прямо на раскуроченных железнодорожных путях, на холоде и ветре. Но нам было всё равно. Потому что этот поцелуй был необходим нам как воздух.

И всё же вернуться в реальность пришлось. Я отступила первой, осознав, что нас могут увидеть. К нам уже бежали люди. Возможно, кто-то успел заметить, что случилось между мной и князем. В любом случае я постаралась сохранить хоть какое-то лицо. Отстранилась от Гавриила Модестовича и хотела отойти, но он задержал мою руку.

В тот момент из темноты выступили качающиеся фонари, а за ними стали различимы взволнованные лица. Первым я различила лицо начальника станции.

– Что тут случилось?! – выпалил Климент Борисович, поседевший, кажется, вторично. – Господин инспектор! Пелагея Константиновна! Почему вы?!.. Почему не доложили мне?!..

Позади Толбузина-старшего находился его еле держащийся на ногах сынок. Возможно, Фёдор так вымотался, когда разыскивал отца и вместе с ними мчал к месту трагедии. А может, причина его состояния крылась в той драгоценной бутыли, которую Фёдор прихватил из ресторана. Сейчас это уже не имело никакого значения.

– Я требую объяснений! – неистовствовал Климент Борисович. – По какому праву вы самовольничали без моего ведома?!

Я хотела ответить, но Гавриил Модестович вдруг оттеснил меня и вышел вперёд, отгораживая от Толбузиных:

– Если вам угодно начать разбирательство – пожалуйста, – ледяным тоном отчеканил князь. – Любые вопросы вы можете решить со мной, Климент Борисович. Однако знайте, что я также намерен послать рапорт в Петербург с подробным отчётом о происшествии, а также с моими личными отметками о доблести и исключительной профессиональной инициативе Пелагеи Константиновны Васильевой. Не забуду упомянуть о том, что ваша некомпетентность, Климент Борисович, вероятно, возымела последствия и в текущей катастрофе. Свои выводы я сделаю позже, но будьте покойны, снисходительности от меня вам не сыскать.

– Да как вы смеете?! – взвился начальник. – Вы ведь сами укрыли от меня такое кошмарное событие, а ещё смеете в чём-то обвинять?!

– В мои полномочия не входит оповещение вас о моих действиях. Не забывайте, что я провожу проверку и докладываюсь только непосредственному начальству.

– Да, но Пелагея… – растерялся Толбузин. – Пелагея Константиновна не имела никакого права вмешиваться!

– Ежели бы Пелагея Константиновна не вмешалась, сорок несчастных сирот и две воспитательницы могли бы попрощаться с жизнью. Однако все они спасены. И вместо того, чтобы устраивать здесь скандал, лучше озаботьтесь о том, чтобы всех детей и взрослых разместили по домам и снабдили всем необходимым.

– Да и ремонт на путях необходимо организовать немедленно, – вставила я. – Надеюсь, прежде чем пускаться в обвинения, вы озаботились о том, чтобы все текущие по расписанию составы направить на обходной путь, Климент Борисович?

– Я… – произнёс начальник и запнулся. – Я уже отдал такой приказ. Разумеется, – тут он дёрнул сына за рукав: – Чего стоишь?! Мигом лети на станцию, пусть телеграфируют по всем каналам!

– Хорошо-хорошо, – закивал Фёдор. Его растерянное лицо тут же скрылось во тьме.

Климент Борисович снова повернулся к нам. Он постарался выровнять осанку и заговорил значительно мягче:

– Возможно, моя резкость была чрезмерной, Гавриил Модестович. Вижу, вам пришлось нелегко, – он оглядел внешний вид Вяземского, по которому легко было сделать вывод, что инспектор тут явно не развлекался. – Приношу свои извинения, князь. Но поймите же меня, на мне высокая ответственность. Я ратую за своё дело…

– Недолго вам осталось ратовать, – безразлично бросил Вяземский.

– Простите… Как это понимать?.. – вытянулся по струнке Толбузин.

– Понимайте, как знаете, – ответил Гавриил Модестович и потянул меня прочь. – Идёмте, Пелагея. Нам обоим нужно согреться как можно скорее.

– Да, но дети… – сопротивлялась я.

– Климент Борисович о них позаботится. Верно говорю, Климент Борисович?

– Не извольте сомневаться, господин инспектор, – покорно сник начальник станции.

Мы с князем прошли мимо него. Вскоре нашли свободные сани и смогли наконец отправиться в город.

Глава 48.

Признаться, на меня напало какое-то жуткое смущение… Вроде ничего вопиющего не случилось, а состояние было такое, словно согрешила самым страшным грехом.

Ну, зачем я полезла к Гавриилу Модестовичу с поцелуем? Зачем?..

Он, конечно, не сопротивлялся, да и вообще, похоже, был не против. И всё же… Первым был именно мой порыв. Я совсем потеряла голову от эмоций, перестала контролировать свои действия. А в итоге с головой выдала себя, чего делать ни в коем случае нельзя. Никогда. Это просто непозволительно – открываться мужчине, показывать ему свои чувства. Потому что такое поведение может легко обернуться боком – мне ли не знать…

Рука Вяземского аккуратно легла на спинку кресла за моей спиной, а затем осторожно опустилась на плечо.

Я вздрогнула и быстро отсела, тут же отвернулась в противоположную сторону от инспектора. Убрал он руку не сразу.

– Вы, должно быть, замёрзли, Пелагея?.. – начал он.

Но я перебила:

– Всё в порядке. Сейчас согреюсь.

Рука наконец вернулась в нормальное положение подле хозяина и подальше от меня.

– Вы всё ещё взволнованы?

– Да, но уже по другому поводу, – отчеканила я, давая себе твёрдую установку больше никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять себе вольностей. – Кажется, я нашла тот самый бушлат.

– Бушлат?..

Я повернулась к Вяземскому и просверлила его строгим взглядом:

– Конечно, Гавриил Модестович. Бушлат. Вы, что, забыли? Мы нашли пуговицу, оторвавшуюся от бушлата.

– О, конечно, – спохватился инспектор. – Я просто… немного задумался…

– И сейчас самое время подумать прицельно – что с этим делать. В это самом бушлате сегодня был Савелий.

– Савелий Игнатов? – переспросил Вяземский. – Обходчик?

– Именно.

Гавриил Модестович на некоторое время замолчал, потом проговорил:

– Если вспомнить, что говорил Прошка о росте подозреваемого…

– Савелий идеально походит, – закончила я его мысль.

– Но одной оторванной пуговицы недостаточно. Он мог её посеять недавно или же намного раньше трагедии…

– Нет, – отрезала я. – Игнатов сам мне признался, что пуговица отсутствует примерно месяц. Случись это давно, ему бы наверняка кто-то сделал выговор. К тому же сейчас, когда я пытаюсь припомнить его в последнее время, он как будто бы специально не надевал бушлат. Один раз на это обратил внимание даже Климент Борисович. И лишь сегодня Савелий появился в бушлате.

– Наверное, боялся, что его отчитают за ненадлежащий вид казённой формы. Но почему же сразу не исправил огрех?

– Кто его знает… – протянула я. – Но была и другая подозрительная ситуация с Игнатовым.

– Какая же? – заинтересовался Гавриил Модестович и снова подвинулся ближе.

Я постаралась не придавать этому никакого значения и сразу же выкинула из головы.

– Как-то раз я застала его в булочной. Он закупал много всяких недешёвых продуктов.

– Что же в этом подозрительного?

– Ничего, если бы имелось какое-то событие – праздник или выходной. Но был обычный будний день, да и, по словам самого же Савелия, он ничего не праздновал. Притом расплачивался целковыми, а зарплата меж тем только намечалась. Предыдущая была уже давно. Конечно, он мог скопить… Но поймите, это случилось буквально через пару дней после похорон моего отца, – я уставилась на инспектора с вопросом и мольбой, но в то же время пытаясь убедить его в своих догадках.

Почему-то мне казалось, сейчас Вяземский внезапно откажется воспринимать меня всерьёз. Наверное, потому что сегодня я так позорно сглупила…

– И впрямь подозрительные совпадения, – спокойно заключил Гавриил Модестович. – Знаете что, Пелагея… Константиновна, – он чуть запнулся, когда добавлял отчество, – завтра же мы отправимся к Савелию Игнатову и проведём допрос по всей форме.

– Уверена, он станет всё отрицать…

– Не беспокойтесь, – прервал меня инспектор. – Даже если попробует держать оборону, долго не протянет. Люди, на которых лежит тяжкий грех, невольно желают покаяться, облегчить душу. А если их вдобавок припугнуть не только Божьим судом, но и вполне реальным, обычно сдаются быстро.

Я кивнула и потупила взгляд:

– Надеюсь, вы понимаете в таких вещах много лучше моего.

– В таких – может быть, – протянул Вяземский неопределённо. – Но некоторые другие вещи так и остаются для меня загадкой.

– Сомневаюсь, что таковые имеются, – выдохнула я, не поворачивая лица.

– Не сомневайтесь, Пелагея Константиновна. Истину вам говорю, как на духу. И хотел бы кое-что прояснить, помимо нашего следствия. Возможно, вы сумеете дать мне ответ, касаемый одного происшествия сегодня…

– Ах, оставьте, – обрубила я, поняв, куда он клонит. – Нет никакой нужды поминать это. И, будьте любезны, Гавриил Модестович, впредь не заводить о том разговор. Сделайте одолжение – вообразите, что ничего не было, забудьте и больше не касайтесь этой темы.

– Хорошо, – после некоторого молчания ответил Вяземский. – Как пожелаете, Пелагея Константиновна. Сего вопроса я боле не коснусь. Это я вам обещать могу. Однако не могу пообещать, что забуду.

– Как вам будет угодно, Гавриил Модестович. И благодарю вас, – сухим официальным тоном заключила я.

Остаток дороги до моего дома мы проехали в полном молчании.