Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6.

– А мы как раз о вас говорили, Фёдор, – немедленно доложила маман, как только Толбузин вошёл в столовую.

Сегодня он ещё пуще вырядился, чем вчера. И одел вовсе не траурный наряд, как, наверное, следовало бы, а выбрал костюм бордово-кирпичного цвета. Фёдор вообще отличался слабостью к разного рода экстравагантным и, полагаю, недешёвым нарядам, однако изысканным вкусом явно не отличался, как и аккуратностью.

Я заметила, что он слегка небрит и растрёпан – вероятно, ночь для него прошла не в блаженном сне и не в страданиях о покойном. Впрочем, с чего бы Фёдору было страдать? Он и к собственному отцу относился без особого трепета.

– Весьма польщён, сударыня, – отозвался Толбузин и бросил взгляд в мою сторону, отчего мне тут же стало неуютно.

Я ведь теперь хорошо помнила, что случилось перед тем, как пришли страшные известия насчёт папеньки, после чего я грохнулась на рельсы.

Фёдор заявился в контору, как делал уже не раз, безо всякой надобности. Меня эти визиты всегда откровенно раздражали. Там, где проходит напряжённый трудовой день, не место для праздно слоняющихся.

Однако вчера Фёдор пожаловал точно с какой-то целью. Мне некогда было расшифровывать его намёки – я сверяла расписание с новыми телеграфными сообщениями, пытаясь точно рассчитать время прибытия составов. Даже небольшая погрешность могла обернуться трагедией. А на станции и так то и дело случались разные проблемы.

Не так давно как раз произошёл подобный случай: два поезда едва не столкнулись на однопутном перегоне из-за ошибки телеграфиста. Если бы не моя бдительность и не предпринятые отцом срочные меры, беды было бы не избежать. Обошлось заминкой в расписании, о чём, естественно, пришлось доложить на другие станции. И так каждый день.

Фёдор с его навязчивыми потугами завести со мной беседу только отвлекал. Наконец, я согласилась выйти вместе с ним и поговорить, а точнее – высказать ему прямо, чтобы прекращал мозолить глаза, как вдруг к нам подбежал с бешенными глазами Илья Кузьмич, станционный смотритель, и сообщил, что отец мой отдал богу душу.

Так что причин к тёплым чувствам по отношению к Толбузину-младшему у меня не имелось. Один его вид навевал не самые приятные ассоциации.

– Фёдор, садитесь, – позвала Евдокия Ивановна. – Выпейте с нами чаю.

– Благодарю, сударыня. Я лишь хотел убедиться, что сегодня Пелагея пребывает в добром здравии.

– О, Пелагеюшка в полном порядке! – бодро сообщила мама и тут же поправилась: – Конечно, если учесть, какую тяжёлую утрату мы все понесли.

– Само собой, – проговорил Толбузин, неотрывно глядя на меня. – Пелагея, надеюсь, вы скоро совсем оправитесь от потери.

– Вашими молитвами, – процедила я.

– А что с упокоением? – снова попытался поддержать разговор Фёдор. – Уже решили, как поступите? Полагаю, отпевание пройдёт в Успенском Соборе.

– В Успенском, – подтвердила маменька. – Непременно в Успенском. Вот только с духом соберусь и тотчас же отправлюсь поговорить с отцом Иоанном.

– Я сама схожу, матушка, – вызвалась я. – Мне как раз хотелось немного пройтись.

– Ах, Пелагеюшка! Конечно! Сходи, непременно сходи. И возьми свечи домой.

– Как скажете.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию? – совершенно некстати подрядился Толбузин.

– Прекрасная идея, – подхватила Евдокия Ивановна, не дав мне пресечь эту попытку. – Фёдор, я вам доверяю дочь, – многозначительно подчеркнула она. – Сходите вместе до церкви. Похлопочите о нашем батюшке.

– Сделаю всё, что смогу, – заверил Фёдор.

Мне оставалось только скрипнуть зубами, но долго терпеть его компанию я не собиралась.

Как только мы закончили пить чай и распрощались с маменькой, я немедленно вышла из дома. Толбузин увязался за мной.

– Пелагея, у меня такое ощущение, что вы не рады моей компании, – заметил он, когда мы уже были за воротами и двигались по улице.

– Ощущения вас не обманывают, Фёдор Климентович, – не стала я лукавить.

Он откашлялся:

– Ваша прямота порой граничит с грубостью.

– Ежели вам неприятно моё общество, тогда для чего ищите со мной встречи? – я резко остановилась и вперилась в Толбузина взглядом.

Он стоял напротив, потерянный, но явно не собирающийся сдаваться.

– Я не говорил, что вы мне неприятны. Я лишь намекнул, что желал бы вашей благосклонности.

– Ваши намёки, как и ваши желания, мне не столь интересны, как вам бы того хотелось, Фёдор Климентович.

– Я понимаю, вы сейчас огорчены потерей родителя…

– Огорчена? – перебила я. – Возможно, если бы не ваше вчерашнее появление, я бы пошла вместе с отцом на обход. И сейчас Константин Аристархович был бы жив. Это вы понимаете?

– Помилуйте, сударыня, – усмехнулся Фёдор. – Уж не намекаете ли вы, что я повинен в кончине вашего отца?

– В отличие от вас, я не говорю намёками. А лишь излагаю факты.

– Значит, обвиняете меня? – насторожился Толбузин.

Я отвернулась и пробормотала:

– Нет. Никого я не обвиняю. Но, по правде говоря, ума не приложу, как он мог погибнуть настолько… глупо.

Последнее слово я произнесла почти шёпотом. Потому что вспомнила, как сама погибла в прошлой жизни. И, да, это было глупо. Глупая, нелепая случайность. Она вполне могла произойти и в любом случае выглядела бы чудовищно нелепой. Такое случилось со мной в предыдущем воплощении, случилось и с отцом Пелагеи. Что тут удивительного? Да, страшно. Да, больно. Но это жизнь…

– Пелагея, – Фёдор тронул меня за локоть, и я, вопреки желанию, всё же повернулась к нему.

Толбузин глядел на меня тёмными печальными глазами. Растрёпанные каштановые волосы обрамляли его небритое лицо. От него пахло табаком и духами, от которых кружилась голова. И мне ещё меньше хотелось дышать одним воздухом рядом с этим мужчиной.

– Послушайте, я понимаю вас и соболезную вам.

– Нет, не понимаете, – покачала я головой. – Но ваши соболезнования приняты. И я благодарю вас, что не бросили меня там, на рельсах.

– Ну, разве я мог поступить иначе? – он настойчиво искал скал со мной контакта глазами, но я всё время опускала взгляд.

– Уверена, что не могли, – пробормотала нехотя. – А теперь оставьте меня и идите своей дорогой.

Повернулась и зашагала прочь.

– Пелагея! – раздалось за спиной уже через пару секунд. – Церковь в другой стороне!

– Я знаю, – не оборачиваясь, я двигалась дальше.

Толбузин всё-таки нагнал меня:

– Погодите, так куда же вы идёте?

– На станцию.

– Тогда тем более пойдёмте вместе. Мне как раз туда.

– Зачем? – я остановилась в недоумении.

– Я ведь теперь тоже там служу.

– Что?.. – сорвалось у меня с губ с неприкрытым ужасом.

Фёдор этого, кажется, не заметил:

– Да-да, – иронично подтвердил он. – Мой отец, похоже, решил меня наказать и приставил помощником телеграфиста. Просто можете себе такое приставить?

Я похлопала глазами и покрепче сжала кулаки, чтобы не закипеть от ярости.

– Нет, не могу.

– О, да, я тоже, – усмехнулся Толбузин. – Однако факт остаётся фактом. Климент Борисович распорядился о назначении меня на службу в срочном порядке. Говорит, людей на станции не хватает. А мне всё равно нечем заняться. У стариков свои причуды…

Глава 7.

Чувство надвигающейся катастрофы усилилось в разы. Назначить Фёдора Толбузина помощником телеграфиста?! Кто в здравом уме такое придумает?! Потолок его трудовой активности – заигрывания с дамами и кутёж в увеселительных заведениях!

Да, должность была, мягко говоря, не самая сложная. С такой работой справился бы любой человек, знающий основы грамоты и счёта. Но только не Фёдор! Он получил образование, конечно, считать и писать умел. Однако не умел самого главного – РАБОТАТЬ. А помощник телеграфиста работать всё-таки обязан.

Я сама не раз приходила на помощь телеграфистам, когда случались недочёты в расшифровках. Все сообщения необходимо перепроверять. ВНИМАТЕЛЬНО! А как раз в этом пункте у Фёдора имелся серьёзный пробел.

Я уже не шла, а летела на станцию, предчувствуя сердцем, что этот день может вновь закончиться трагедией, если кинуть всё на самотёк.

– Пелагея, я за вами не поспеваю! – умудрился пожаловаться Фёдор, когда я не стала дожидаться его и пустилась практически бегом.

– А вам разве не нужно уже находиться на рабочем месте, Фёдор Климентович? Помощник телеграфиста приступает к делам с восьми утра.

– Да, разумеется. Но я решил сделать небольшой перерыв и навестить вас. Всем нам в первую очередь стоит заботиться о душе, а не о бездушных машинах. Вы так не считаете, сударыня?

Я не нашлась с ответом. С Толбузиным-младшим для меня всё уже было понятно. Но оставалась надежда на хоть зачаточное благоразумие его отца. Климент Борисович всегда хорошо относился ко мне и был приветлив. Уж он-то должен понять всю сложность ситуации и не отмахиваться от моей помощи.

В контору при станции я влетела вихрем. Завидев меня, работники тут же повскакивали с мест и уже приготовились к потоку соболезнований, но мне было не до соблюдения светских приличий. Я двинулась прямиком к кабинету начальника станции. Даже некогда было задуматься, что ещё вчера это помещение принадлежало моему отцу, здесь мы вместе проводили много времени – и это было лучшее время для меня, не сомневаюсь, что для нас обоих. Но если бы стала поддаваться сентиментальным чувствам, на всё прочее меня бы уже не хватило.

– Климент Борисович, позвольте поговорить с вами, – с порога заявила я, как только распахнула дверь.

В этот момент Толбузин-старший сидел за столом и разговаривал с Лебедевым. Я прервала их на том моменте, когда Климент Борисович, кажется, уже не в первый раз повторял:

– Дайте мне время, Иван Фомич. Надобно рассмотреть все заявки по всем формам.

– Да какие заявки, помилуйте! – одновременно с ним возмущался купец. – Вот же, говорю вам – уже всё договорено!

– Мне надо разобраться!..

– Такие дела не терпят отлагательств!..

Он оба резко замолчали и уставились на меня. Через секунду за моей спиной появился Фёдор. Очевидно, он намеревался меня не впустить, но не успел. Вместо повышения навыков в преферансе лучше бы занялся утренними пробежками.

– Это ещё что такое?.. – проронил Климент Борисович в изумлении.

– У меня к вам разговор, – снова подчеркнула я. – И разговор безотлагательный.

– Пелагея Константиновна, мне искренне жаль, что я до сих пор не удосужился принести свои искренние соболезнования в связи с трагической гибелью вашего отца… Прошу, примите их сейчас…

– Больше, чем в соболезнованиях, я нуждаюсь в беседе с вами.

Климент Борисович перевёл взгляд на сына. Тот, кажется, только беспомощно пожал плечами.

– Хорошо. Раз уж такое дело…

– Нет, погодите, – перебил Лебедев. – Мы ведь ещё не закончили.

– Закончим в следующий раз, – решил новый начальник станции. – В данный момент со мной желает говорить сударыня. А вы должны понять, Иван Фомич, что её обстоятельства намного тяжелее ваших.

Купец пожевал губы и нехотя согласился:

– Разумеется, поговорим завтра.

Он поднялся со стула и направился к дверям, осторожно обошёл меня, бросил упрекающий взгляд.

– Слышал, вы вчера повредились от потрясения…

– Ныне я в полном здравии, – заверила я.

– Конечно. Но ежели понадобится какая помощь, знайте, что всегда можете на меня рассчитывать.

– Благодарю вас, Иван Фомич. Мы с маменькой безмерно ценим вашу заботу.

– Чем могу, – наконец подытожил Лебедев, распрощался и покинул кабинет.

Я шагнула к столу начальника. Фёдор уже было двинулся за мной, но его оставил Климент Борисович:

– Обожди, будь добр, снаружи.

– Как скажете, отец, – с явным неудовольствием процедил Толбузин-младший и скрылся за дверью.

– Прошу вас, Пелагея, – Климент Борисович указал на стул, где до этого сидел Иван Фомич.

Я опустилась на сидение, сохраняя спину прямой, а подбородок чуть приподнятым, дабы не выглядеть ни подавленной, ни угнетённой. Я пришла не молить о снисхождении, а твёрдо заявить о своих намерениях и предложить помощь, в которой отчаянно нуждалась эта станция.

Глава 8.

– Что же привело вас ко мне? – поинтересовался Толбузин. – Я полагал, ваши визиты сюда были продиктованы исключительно добрыми отношениями между вами и вашим покойным отцом. Но сейчас, когда он покинул нас…

– Мой отец нас покинул. Это вы верно заметили, Климент Борисович, – подтвердила я. – Однако на том жизнь не кончилась, а деятельность станции не прервалась. И я желаю, чтобы этот транспортный узел и впредь работал бесперебойно, как было во времена начальства Константина Аристарховича.

– Ваши пожелания добросердечны и искренни, сударыня. Я в том нисколько не сомневаюсь. И также прошу вас не сомневаться, что с мной стороны будут приложены все усилия, чтобы так и было. Тем не менее, не могу не заметить, что перебои всё же случались. И кое с чем мне также предстоит разобраться в скором времени.

– Это мне известно. Поверьте, я знаю всё об этом месте, так провела здесь последние годы времени больше, чем в отчем доме.

– Я наслышан о ваших… интересах, – осторожно сказать Толбузин. – Весьма необычно для девушки ваших годов.

– Никакой необычности тут нет, – настояла я. – Это не просто станция – это важнейший пункт огромной транспортной артерии, которая со временем превратится в огромную сеть по всей нашей необъятной Родине.

– Возможно, так и будет однажды, – мне показалось, Климент Борисович едва сдержал смешок, но всё же остался серьёзен. – Мне отрадно, что вы так сердечно ратуете за это дело. Признаюсь… хотелось бы видеть столько же истовых стремлений и в некоторых других работниках.

– Возможно, для меня отчасти дело и в том, мой близкий человек отдал жизнь за эту станцию. И я не могу просто так бросить это место.

Лицо Толбузина переменилось: вся напускная строгость полностью слетела с него, оставив выражение сочувствующее и настороженное в равной степени.

– Заверяю, Пелагея Константиновна, в любой момент вы можете заходить, чтобы почтить память нашего всеми любимого Константина Аристарховича. Но прошу вас предупреждать о своём появлении, так как дела могут быть неотложными и требующими особого сосредоточения.

– И я о том же вам толкую, – стала понемногу наседать я. – На станции каждый день полно различных происшествий. И некоторые из них могут быть крайне серьёзны и разрушительны.

– Надеюсь, таковых будет поменьше…

– Не надейтесь, – отрезала я. – Это сложный и неблагодарный труд, требующий полной самоотдачи. А ещё компетентных знаний, коими, прошу заметить, обладают не все сотрудники.

Толбузин выпрямился в кресле и поджал губы:

– Вам не стоит беспокоиться, сударыня. В данный момент всё под контролем.

– Очень сомневаюсь, Климент Борисович. При всём уважении, вы здесь – человек новый, и лишь со временем освоитесь в полной мере.

– Это время наступит уже скоро.

Я отрицательно качнула головой:

– Работа на станции имеет тысячи нюансов. И до той поры, пока вы всё узнаете сами, позвольте находиться рядом и помогать практически.

Брови у начальника взмыли вверх, к седой курчавой шевелюре, а глаза округлились по пять копеек.

– Вы просите принять вас на службу?

– Неофициально, разумеется, – быстро добавила я, понимая, что даже мой отец, при всей своей любви, так и не отважился на подобный шаг. Что уж говорить о чужом человеке, пусть и лояльном к нашей семье? – Я смогу выступать в роли… Ну, скажем, независимого консультанта.

– Консультанта? – почти по слогам переспросил Толбузин, после чего положение его глаз и бровей ещё немного утрировалось. – Как вы себе это представляете, Пелагея Константиновна?

– Как и в прежние времена. Я постоянно бывала на станции и принимала участие в любых вопросах. Я знаю все подноготные этого дела от нюансов работы простых обходчиков, до закупочной части и расходов на содержание.

– Я наслышан о ваших талантах, – сдержанно признался Климент Борисович. – И не скрою, в какой-то мере восхищён подобной увлечённостью…

– Это не просто увлечённость, – с нажимом заметила я. – Это дело моей жизни. Как и жизни моего отца. Это то, что выбирают один раз и навсегда.

Глава 9.

Толбузин немного помолчал. Затем аккуратно почесал бороду, вздохнул.

– Пелагея Константиновна, позвольте говорить с вами откровенно?

– Иного разговора у нас с вами и не выйдет.

Он кивнул и продолжил:

– Уверен, вы нисколько не лукавите в искренности ваших чаяний. У вас имеются и личные, и даже крайне личные причины тяготеть к работе станции. Однако… этого недостаточно.

– Чего же мне не достаёт? – пытаясь держать себя в руках и не начать ругаться, я говорила чётко и медленно.

– К примеру, образования.

– Прошу меня простить, но у вашего сына его тоже не имеется.

Толбузин втянул воздух через ноздри – он тоже боролся с собой и старался не закипеть.

– А всё же образование у него есть.

– Ровно такое же, как и у меня, раз уж на то пошло.

– Вы были на домашнем обучении, насколько мне известно.

– Насколько мне известно, – парировала я в свою очередь, – для женщин доступно далеко не всё образование, в отличии от мужчин. Однако то, как именно получено образование – в стенах дома или в учебных аудиториях, не влияет на качество.

– Вот именно! – вспыхнул Климент Борисович. – Вот видите! Вы же сами всё понимаете! Вы – представительница прекрасного пола! Как можно доверить вам мужскую работу?!

Я еле удержалась, чтобы не сорваться и не повысить голос:

– Раньше ведь как-то справлялась, и мой отец мне полностью доверял…

– Ваш отец ныне пребывает с богом! – воскликнул начальник. – Царствие ему Небесное! И прошу, не держите обиды на меня, сударыня! Но то, о чём вы просите, в наименьшем случае… странно.

– В наименьшем? А что же в наибольшем случае? – я вперилась глазами в Толбузина и требовала ответа.

Он долго выдерживал мой взгляд, но затем потупился.

– В наибольшем случае просьба ваша возмутительна, – наконец признался он. – Вы требуете невозможного.

– Не требую, а предлагаю.

Он устало качнул головой:

– Не имею возможности принять ваше предложение. Прошу меня извинить, Пелагея Константиновна. У всего есть предел. И если ваш отец давал вам такие поблажки и следовал вашим прихотям, то я не имею права рисковать честью вверенной мне станции.

– Честью? – переспросила я, не веря своим ушам.

Толбузин поднял на меня затравленный взгляд:

– Пелагея Константиновна, да где же это видано, чтобы девица занималась подобными вещами? Хватает и того, о чём шепчутся за вашей спиной. Ума не приложу, как Константин Аристархович стерпел подобное… Однако я ему не судия. Ещё раз сердечно прошу меня простить. Ваш порыв по-своему благороден. И всё же моё слово окончательное.

– Но вы ведь ничего не теряете, – продолжала уверять я, хоть и понимала, что всё это бесполезно.

Как ни прискорбно в том признаваться, но Константину Аристарховичу действительно приходилось нелегко из-за того, что его дочь рвалась быть полезной в его деле. Наседали на него буквально все: и жена, и все родственники, и многие знакомые, а часто и незнакомые люди. Тула – небольшой город, где все про всех знают.

О «странностях» Пелагеи Васильевой давно судачили. Мой отец выдерживал натиск по двум причинам: ему особо некогда было собирать сплетни и с каждым встречным-поперечным обсуждать единственную дочь. И, кроме того, он любил меня всей душой. Ну, и ещё нуждался в помощнике. Наверное, он был бы рад, родись у него наследник мужского пола. Но получилось, как получилось. Да ещё неизвестно, к каким интересам склонялся бы гипотетический сын. Вон, у Толбузина имеется сынок – и что?

Передать своё горячо любимое дело по наследству хочется любому отцу. А я рвалась к знаниям, и Константин Аристархович понимал, что иного не дано. Любовь к дочери и желание укрепить своё детище оказались сильнее страха пересудов. Но всего этого Клименту Борисовичу было не понять.

Он в который раз покачал головой:

– Не томите меня больше своими фантазиями, Пелагея Константиновна. Я уважаю вас и чту память вашего батюшки. Но от своего решения не отступлю, даже если станете молить на коленях, чего я вам, разумеется, не позволю.

– Я и не собираюсь вставать на колени, – отчеканила я.

– Прекрасно. Сохраним же оба достоинство в столь нелёгкий час. Имеются ли у вас иные просьбы ко мне?

Я подумала и хотела уже уйти, но вдруг решила иначе:

– Да. Мне хотелось бы видеть то место, где вчера закончил свой жизненный путь мой отец. Это вы мне хотя бы разрешите?

– Разумеется. Это можно устроить. Имеете полное право. Позвольте вас сопроводить, дабы не случилось никаких непредвиденностей.

– Буду признательна.

Конечно, я понимала, на что намекал новый начальник. Однако падать в обморок больше не собиралась. Моя нервная система, как ни крути, была много крепче, чем у прошлой Пелагеи. Я росла в ином веке и навидалась всякого за свою профессиональную практику.

Мы вышли из конторы, и я окидывала прощальным взглядом милые моему сердцу виды. Несмотря на трагедию, унёсшую жизнь папеньки, я не переставала любить это место, но понимала, что, возможно, прощаюсь с ним навсегда. По крайней мере, в деятельном смысле.

И всё же у меня остались нерешённые вопросы. В первую очередь: как именно погиб Константин Аристархович? Что же там произошло? И почему в те роковые минуты меня не оказалось рядом? Понятно, что, скорее всего, это была просто случайность, злое стечение обстоятельств. Но хотела убедиться в этом собственными глазами.

Проходя по станции, я бросила взгляд на стоявший у водонапорной колонки поезд. Это был состав серии Ов №147. Машинист только что залил воду в тендер – прицепной вагон позади паровоза. Оттуда инжектор перекачивал воду в котёл под давлением. Сейчас поезд готовился к отправке, машинист делал последние приготовления, кочегар уже загружал уголь в отсек для растопки – в общем, ничего примечательного, обычная рутина.

Я отвернулась, потому что на глаза накатили слёзы. И в этот миг раздался громкий хлопок. Кочегар завопил, что есть мочи. А мы с Климентом Борисовичем замерли на месте.