Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 56.

– Ч..что?.. – еле смогла произнести я в ответ, поражённая до глубины души.

Это какой-то сон? Или розыгрыш? Или странные игры ума?

Или скорее – игры мужчин, о которых мне слишком хорошо было известно, как жестоки они порой бывают...

– Вы предлагаете мне... ехать с вами? – повторила, сдерживаясь изо всех сил.

– Именно так, Пелагея Константиновна, – ровным голосом подтвердил Вяземский. – Мне бы искренне этого желалось, ведь мы с вами... в каком-то смысле... нашли много общего.

– Общего? – снова уточнила, и первая искра ярости затлела в душе, грозя привести к пожару.

– Мы вместе раскрыли нечестивые помыслы и деяния многих людей, взявших на себя грех. Мы сумели предотвратить многие беды, спасти десятки невинных душ. Разве это не свидетельствует о том, что... – Гавриил Модестович запнулся.

– О чём же это свидетельствует? – строго вопросила я, а взгляд мой сделался жёстким и непримиримым.

– Полагаю, – после паузы продолжил свою мысль инспектор, – данные факты могут свидетельствовать о том, что у нас с вами схожие моральные принципы и устремления. А это немало. Более того – так случается нечасто и не со всеми...

– Да бросьте, Гавриил Модестович, – перебила я, – всякий достойный человек руководствуется теми же принципами и стремится к тем же добродетелям. Нет ничего особенного в том, в чём мы с вами согласовались.

– Для меня есть особенность, – возразил инспектор. – И уверяю вас, далеко не каждая женщина способна на то, что вынесли и преодолели вы.

– Допустим, – заключила холодно. – И всё же не понимаю сути вашего предложения.

– Моё предложение... – князь снова сделал небольшую паузу. – Моё предложение носит не столько профессиональный, сколь личный характер. Хотя отрицать ваши профессиональные навыки и знания бессмысленно – они выше всяких похвал. И это тоже сыграло свою роль в моём... расположении к вам.

– Расположении? – я выделила это слово, ощутив, как уже внутренне закипаю.

Расположение, значит... Вот как это называется в текущем времени. Что ж, весьма тактично. И всё равно унизительно. Ну, конечно. Как ещё можно назвать отношение к женщине, с которой официально не можешь иметь личных отношений?

Просто удивительно, как жестоко повторялась моя история: любимый мной мужчина выбирает другую женщину, лучше подходящую ему по статусу, а мне готов разве что подарить своё «расположение». И хотя у Вяземского, насколько я знала, не было другой женщины, ему ничто не мешало хоть завтра посвататься к кому угодно. Хоть к той же Варваре! Впрочем, нет – репутация её отца уже опорочила девушку, теперь Варвара Лебедева никак не могла считать завидной невестой.

Ну, и ладно. Всегда найдутся другие. Богатых купеческих дочерей полно в том же Петербурге. А ещё есть и знатные девицы на выданье. Гавриилу Модестовичу стоило только намекнуть на желание вступить в брак, и к нему бы очередь выстроилась из желающих – выбирай-не хочу!

А для меня у него припасено «расположение». Какая честь! Спасибо, не надо! Оставьте себе!

– Пелагея, – заговорил Вяземский с едва заметной дрожью в голосе, которая совсем ему не подходила, – вы для меня – совершенно удивительная женщина. Мне ещё не доводилось встречать подобных...

– Не переживайте, ещё встретите, – резанула я и отвернулась.

Снова зашагала по улице, но Гавриил Модестович не отстал.

– Полагаю, это совершенно исключено, – снова принялся он вешать мне лапшу на уши. Красивая лапша – ничего не скажешь. – Вы уникальны, в вас есть какой-то особый дар...

– О, прошу вас, не трудитесь, – вновь оборвала я сии пламенные речи. – Ваши комплименты мне крайне лестны, однако давайте начистоту...

– Я и пытаюсь беседовать с вами начистоту. Впрочем, как и всегда, – убеждал Вяземский. – Поверьте, некоторые вещи признавать не так уж просто.

– Ещё бы, а некоторые предложения и вовсе не стоит озвучивать, если нет уверенности, что у вас есть такое право, – парировала я безжалостно.

– Возможно, вы не поняли...

– Поверьте, я всё поняла.

– Нет уж, позвольте, – Гавриил Модестович вдруг схватил меня за руку и заставил остановиться.

Я сочла это весьма грубым. И оскорбительным.

– Что вы себе позволяете?! – я гневно отдёрнула руку, но Вяземский так просто не сдался. – Пустите же!

– Пелагея, выслушайте!..

– Пелагея Константиновна! – повысила я голос, злая на него, как сто чертей. – Не смейте фривольничать, сударь!

– Я и в мыслях не имел фривольностей, – заявил инспектор, также повысив тон. – Мне казалось после того, что случилось между нами на мосту...

– Между нами ничего не случилось! – воскликнула я, ощущая, как слова режут мне горло. – Ровным счётом ничего!

– А я с вами не согласен, – Гавриил Модестович заставил меня приблизиться к нему, но я тотчас оттолкнула его.

– Это уже переходит всякие границы! – выпалила жёстко. – Если вы решили, что единственный поцелуй даёт вам право обращаться со мной, как с какой-то падшей женщиной, то вы глубоко заблуждаетесь!

– Да что же вы такое говорите? – возмутился Вяземский. – Клянусь, что уважаю вас и ценю превыше всего!

– Именно потому предлагаете мне ехать вместе с вами в Петербург?!

– Да, именно поэтому!

– О, прекрасно! – я усмехнулась зло и отошла прочь на полшага. – Вот мы всё и выяснили. – Ваше «расположение» теперь вполне ясно.

– Что же вам ясно, Пелагея Константиновна?

– Абсолютно всё, – заявила я. – И заверяю вас, чести для меня в том немного. Вы вполне способны выбрать для своего расположения другую... женщину. Уверена, многие придут в восторг.

– Меня не интересуют многие. Меня интересуете лишь вы, – Гавриил Модестович глядел в упор, и ноздри его при этом раздувались, словно он сдерживал гнев. Впрочем, в этом он был не одинок. – Пелагея, вы покорили меня с первой же секунды, как я встретил вас...

– Пелагея Константиновна, – снова напомнила я, борясь со слезами. – Прекратите делать мне грязные намёки...

– Мои слова чисты, как и мои помыслы...

– А ваши помыслы, – утвердила я со всей возможной жестокостью, на какую была способна, – вам лучше бы оставить при себе.

Смерив его последним убийственным взглядом, я отвернулась и направилась дальше. У меня больше не было никакого желания, чтобы Вяземский вновь меня преследовал. И, кажется, он всё правильно понял, потому что остался на месте.

– Вы разбиваете мне сердце, Пелагея Константиновна, – только и бросил он вслед.

Однако я ничего не ответила. Не смогла. Слёзы душили, а груди бушевала такая ярость, что я боялась сорваться окончательно и наговорить столько всего омерзительного, что думаю о мужчинах в принципе и о Вяземском в частности.

Отойдя на значительное расстояние, я всё-таки исполнила то, что давно должна была сделать – сорвала чёртову брошку с платка, вдавила ногой в снег и пошла дальше. Легче не стало, но, по крайней мере, я больше не носила на себе символа своих глупых надежд.

Глава 57.

С того дня прошло достаточно времени, чтобы я смогла окончательно уложить в голове случившийся факт своего романтического фиаско. Не скрою, первые пару ночей рыдала белугой, била подушку и всячески проклинала Гавриила Модестовича, а заодно – и саму себя, за то, что не сумела совладать со своими чувствами, не убила эту любовь на корню, не выжгла себе сердце в тот самый миг, как впервые встретилась с самыми притягательными глазами, какие только видела и в той жизни, и в этой.

Но могла ли я себя всерьёз винить? Кто, вообще, способен управлять чувствами? Существуют ли такие люди? Мне казалось, я как раз стала таким человеком. По крайней мере, в прошлом своём воплощении. А в нынешнем что-то растеряла этот навык. Видать, вторая молодость подтолкнула к повторным глупостям. Благо, у меня уже был опыт, как с таким справляться с наименьшими потерями для себя.

Справилась и на сей раз. Довольно быстро. Матушка, Евдокия Ивановна, конечно, порой замечала, что со мной что-то неладное. Но для таких замечаний у меня в запасе всегда имелась прекрасная отговорка: «Это всё станционные хлопоты, маменька. Непростые времена настали». На что маменька обычно закатывала глаза, но хотя бы не спорила и почти не ворчала о том, что ей не по сердцу моя деятельность. Евдокия Ивановна постепенно приближалась к стадии принятия.

А насчёт хлопот я ведь не лукавила: после всех разбирательств Толбузина-старшего сняли с должности, его отпрыск покинул свой пост сам, наверняка с облегчением. Во главе всей деятельности встал Гавриил Модестович, как и предсказывал. То есть фактически он стал моим начальником, а я – его личным помощником или секретаршей, вроде того.

Конечно, был соблазн уволиться, но я не стала. Потому что знала, что пытка не продлится долго. Даже знала примерную дату завершения – середина февраля. Оставалось промучиться каких-то пару месяцев, и произойдёт окончательный и бесповоротный финал моей второй горькой любовной истории. К счастью, в этот раз и истории особой не случилось. Один ничего не значащий поцелуй и одно большое детективное приключение... Вот и всё. Ничего выдающегося.

Кроме того, после очередных перемен на станции действительно нужны были толковые люди. Я была одной из таких и не скромничать на этот счёт не собиралась. Предстояло множество самых важных дел: поиск новых поставщиков угля, разбор того, что успел наворотить Толбузин при своём правлении, конечно, ремонт моста, а также полная инспекция прилегающего железнодорожного участка, ревизия всех запасов и выстраивание новых принципов работы.

Всё это мы налаживали с Гавриилом Модестовичем рука об руку. Наше общение свелось исключительно к рабочим моментам. Спасибо ему уже за то, что больше не стал наседать на меня со своим «расположением» и принял текущую реальность, как она есть.

Время нашло, дела кипели. Станция работала бесперебойно, и параллельно решались многие другие вопросы. За всеми этими хлопотами я позабыла свою боль, снова сжилась с ней, похоронила под кипами документации, срочных задач и возникающих трудностей. Жизнь налаживалась. Хорошо знакомая мне жизнь.

Однако в один из дней случилось то, о чём я всё же старалась не думать, но что было неизбежным.

– Пелагея Константиновна, зайдите, пожалуйста, ко мне, – попросил Вяземский, выглянув из-за двери.

Я оставила свой рабочий стол и двинулась к кабинету начальника станции, стараясь не гадать, зачем Вяземский меня вызвал. В конце концов, такие просьбы поступали регулярно. Однако в этот раз интуиция как будто бы заранее почувствовала неладное.

– Да, Гавриил Модестович? У вас ко мне поручение? – спросила с порога, так как торопилась вернуться к своим обязанностям.

– Можно и так сказать, – ответил нынешний начальник станции. – Прошу вас, присядьте. Имеется разговор.

Мне, честно говоря, такая формулировка не понравилась. И интуиция повторно звякнула в груди.

– Какой же разговор?

– Разумеется, рабочий, – подчеркнул князь. – Иных, насколько мне известно, вы вести не желаете.

Эту реплику я постаралась пропустить мимо ушей.

– Я вас слушаю, Гавриил Модестович, – произнесла спокойно и твёрдо.

– Меня вызывают в Петербург, – сообщил Вяземский.

И всё моё спокойствие и твёрдость как ветром сдуло.

– Уже?.. – выронила я, не подумав.

– Через неделю я обязан явиться в главное управление, – уточнил князь, глядя мне в глаза.

Он сидел в кресле за столом, а я – напротив. И несколько секунд мы взирали друг на друга молча. Пауза показалась странной. И страшной. Но я не могла выдавить ни слова.

– Через неделю... – тупо повторила единственное, что смогла выдать.

– Совершенно верно, – словно приколотил меня очередным ржавым гвоздём Гавриил Модестович. – Я покидаю Тулу. Моя работа за сим завершена.

У меня потемнело перед глазами.

Через неделю...

Через неделю Вяземский соберёт вещи и уедет в Петербург. И больше не вернётся. Это конец. И его работе. И...

Чему же ещё? Пожалуй, всему.

Я сделала глубокий вдох.

– Что ж, – выдохнула по возможности ровно. – Желаю вам доброй дороги и всяческих благ на вашем пути.

Гавриил Модестович смотрел на меня, не мигая. Я, кажется, тоже забыла как моргать. Снова наступила молчалива пауза. Она оказалась ещё длиннее предыдущей.

Но на этот раз первым молчание прервал Вяземский:

– Это всё, что вы хотите мне сказать, Пелагея Константиновна.

Я почувствовала, как сжалось горло, в котором застряли рвущиеся наружу слова.

Хотела ли я ещё что-то сказать? О, да!

Я хотела сказать, закричать: «Да скатертью дорога! Убирайся в свой Петербург! Живи себе счастливо, негодяй!», а после кинуться на шею и молить, молить бесконечно: «Не уезжай, Гавриил! Останься со мной! Пожалуйста! Мне плевать на всё! На всех! Я не выживу без тебя!»...

Господи, какие глупости... Какая низость... Какой бред...

– Всё, – ответила удивительно спокойно и даже без запинки.

– Ну, что ж... – Вяземский опустил наконец свои чёртовы глаза. – В таком случае я благодарю вас за пожелания и за службу, Пелагея Константиновна. И смею просить всего об одной просьбе.

– Какой же? – этот вопрос вышел почти равнодушным, как я и планировала.

– Не откажете ли вы... – Гавриил Модестович перевёл дыхание, затем вытащил из ящика какую-то бумагу и положил на стол между ним и мной. – Не откажете ли вы в том, чтобы после моего отбытия временно возглавить станцию? Я уже поратовал о вашем назначении, и моё предложение одобрили. Осталось слово за вами.

– В..возглавить станцию?.. – я всё-таки запнулась, разнервничавшись трижды сильнее.

– Временно, – подчеркнул во второй раз Вяземский. – Покуда не будет принято финальное решение о том, чья кандидатура станет наилучшей на этой должности. Решать, разумеется, будут в главном управлении по моём возвращении.

– Но... Разве я могу... возглавлять станцию?

– А разве нет? – вернул он мне вопрос и подался вперёд. Переплёл пальцы в замок, положил перед собой на стол и опёрся на предплечья. – Пелагея Константиновна, мы оба знаем, что лучше вас на этой станции нет и не было работника.

– Был, – сказала я, ещё до конца не понимая всей сути предложения. – Мой отец.

– И вы – его самый надёжный продолжатель. Однако, лично по моим наблюдениям, вы превзошли своего родителя. Это делает ему огромную честь.

– Вы снова мне льстите...

– Нисколько, – остановил меня князь. – Я всегда апеллировал исключительно к фактам. Такой уж я человек, Пелагея Константиновна. Возможно, я несведущ в иных, более тонких вещах, но на логику свою и наблюдательность не жалуюсь.

– Несомненно, – кивнула я. – Тем не менее, вы ведь понимаете, насколько... неоднозначно такое решение.

Вяземский кивнул в ответ:

– Ровно то же самое сказали в министерстве. И всё же исключать экспертное мнение, коим является моё мнение, довольно сложно. Потому мне удалось убедить комиссию постановить данное временное решение до момента иного выбора. Ссылаясь на факты и особые заслуги, ваша кандидатура уже одобрена. Осталось последнее слово. За вами, Пелагея Константиновна.

Я снова взяла паузу, чтобы поразмыслить. Хотя... о чём тут было размышлять? Ведь я именно к тому и стремилась! А мне давался шанс. Правда... вновь ценой личного несчастья. Но что ж тут поделать – значит, такова судьба...

– Итак, ваш ответ, Пелагея Константиновна? – поторапливал Гавриил Модестович.

– Для меня будет великой честью и наивысшим признанием столь высокое доверие. Но боюсь...

– Не бойтесь, – прервал меня Вяземский. – Вы со всем справитесь. В вас я не сомневаюсь. И никогда не сомневался.

Мы остались сидеть неподвижно друг напротив друга. В тот момент сердце моё стучалось так громко, что, казалось, вся Тула слышит его биение. В глазах стояли слёзы, которым я не позволяла пролиться. А в голове пульсировала всего одна мысль: «История повторяется... История всегда повторяется... И никто из нас не в силах изменить её...».

– Пелагея Константиновна, – вполголоса проговорил Гавриил Модестович, когда эта тишина уже почти раздавила нас обоих, – меньше всего на свете я желаю говорить вам «Прощай».

– Но ведь именно так говорят, расставаясь, – тихо ответила я, из последних сил борясь со слезами.

– В том-то и дело, что расставаться с вами я не хочу.

– Вас ждут в Петербурге.

– И я не могу не поехать. Но вместе с тем я могу вернуться.

– Нет, – резко произнесла я и тут же отвернулась.

– Пелагея Константиновна, молю, услышьте меня, – настаивал Вяземский в то время, когда я уже вскочила со стула. Он бросился мне наперерез, когда я попыталась выскочить из его кабинета. Князь не дал мне этого сделать. – Пелагея, внемлите мне, заклинаю...

– Опять вы за своё... Пустите... – прошептала, давя рвущиеся наружу рыдания.

– Я вернусь, слышите? – заговор Гавриил Модестович с жаром. – Я вернусь к вам. Вернусь...

– Нет...

– Пелагея, одно лишь ваше слово, и я немедля вернусь, как только улажу все дела...

Я выскользнула из его рук, схватила за дверную ручку и бросила последнее, прежде чем уйти:

– Никогда не обещайте подобного, Гавриил Модестович. И прощайте.

Затем дверь хлопнула, а я бросилась вон из конторы, чтобы потом ещё долго бродить в одиночестве вдоль железнодорожного полотна подальше от чужих глаз и рыдать, рыдать, рыдать, оплакивая своё неизбывное горе...

Эпилог.

Есть истории добрые и радостные, наполненные любовью и теплом.

А есть моя история – о жизни Полины Андреевны Красильниковой, которая прожила всю свою жизнь ради работы на железной дороге и там же закончила свои дни в прямом смысле слова, но затем каким-то чудом получила шанс на вторую жизнь в теле Пелагеи Константиновны Васильевой. И в этой своей уже новой жизни пошла всё тем же путём – также связала судьбу с железнодорожной станцией, отдала всю себя, позабыв о личном как о вторичном. Вот такой одноколейный путь вышел – в том же направлении, с теми же жертвами.

Кто-то назовёт меня чересчур упрямой или даже глупой. Меня и в прошлой жизни пытались в этом обвинить. Но такова уж моя натура: я сполна хлебнула предательства от любимого мужчины и во второй раз наступать на те же грабли не собиралась. Я сочла более мудрым заранее отречься от того, что может причинить боль, чем снова проверять, способна ли я семейное счастье. В конце концов, мой опыт подсказывал однозначное «нет», а я привыкла доверять своему опыту.

Вяземский уехал, я заняла его пост. Разумеется, временный, но оттого не менее ответственный. Сколько там будут решать в столице насчёт новой кандидатуры начальника станции, одному богу известно. А работа меж тем не должна прерываться ни на день: железная дорога обязана функционировать, как часы. От этого зависит безопасность и жизнь многих людей. Об этом я и заботилась в первую очередь. Остальное меня уже не волновало.

Как только растворились в воздухе клубы паровоза, унёсшего Гавриила Модестовича в Санкт-Петеребург, я немедля приступила к исполнению обязанностей, и с тех самых пор наша общая история с князем для меня была завершена. А трудовая деятельность только дополнительно способствовала в эффективном забывании, так что уже к марту все треволнения во мне почти улеглись. Я больше не вспоминала события ушедшей осени и зимы, практически не просыпалась по ночам в холодном поту и слезах, разве что изредка ловила себя на болезненных ассоциациях, когда смотрела на ремонтирующийся мост над Упой, но затем быстро переключалась. Некогда страдать. Работа важнее.

Из хороших перемен, которые успели произойти за это время, можно выделить то, что Евдокия Ивановна совсем перестала донимать меня вопросами о замужестве. Кажется, матушка не только смирилась с моим выбором профессии, но с моими не существующими отношениями с противоположным полом. О Фёдоре Толбузине она мгновенно позабыла, как только всей Туле стали известны «подвиги» его отца.

Кстати, Клименту Борисовичу всё-таки удалось избежать тюрьмы, но пришлось покинуть Тулу. Все Толбузины уехали в другую губернию. А вот Лебедев Иван Фомич и Семён Кувалдин отправились отбывать сроки. Последнего мне было скорее жаль – его жена фактически стала дважды осиротевшей. Да и Варвару Лебедеву мне было, как ни крути, жаль: из завидной невесты она превратилась в девицу, которую все обходили стороной. А сами они с матерью существовали за чертой бедности, и обе пострадали незаслуженно. Увы, такова была участь многих женщин текущей эпохи.

Мне, вообще-то, повезло. Пусть и на меня глядели косо, но положение моё являлось довольно защищённым. Так что поводов для гордости было предостаточно. Конечно, никто не мог гарантировать, что следующий начальник станции не выгонит меня взашей. Но на это повлиять я уже никак не могла, потому не волновалась, а лишь продолжала исполнять свою работу.

В конце концов вести из Петербурга прибыли. Это случилось пятого апреля, накануне моего дня рождения. В телеграмме сообщалось, что восемнадцатого числа пятичасовым поездом прибудет в Тулу поверенный с назначением нового начальника станции. Разумеется, рекомендовалось встретить прибывшего со всеми почестями и неукоснительно следовать предоставленным инструкциям.

В этот самый день я решила в последний раз прибрать свой (а уже по факту – чужой) кабинет, дабы передать его следующему владельцу в надлежащем виде. Я тщательно проверила всю документацию, перебрала и сложила в логическом порядке подшивки и папки, произвела ревизию шкафов и полок. В последнюю очередь заглянула в выдвижные ящики стола. Разумеется, многими из них пользовалась и не хотела что-то такое важное забыть. Правда, самый нижний ящик ни разу не открывала, но решила проверить и его.

Там тоже лежала всякая мелочь, бумаги, несколько перьев, запасная чернильница. Однако именно там находился совсем неожиданный предмет. При виде него сердце моё пропустило удар. Несколько секунд я тупо смотрела в ящик, не решаясь притронуться к это вещице. Она была маленькой и неприметной, к тому же испорченной, но такой вместе с тем огромной по своей значимости для меня, что я с трудом сдержала эмоции.

Самовар... Крошечный декоративный самоварчик с булавкой, с помощью которой вещицу можно было приколоть к одежде. И я точно помнила, где именно находилась эта вещь в последний раз...

Теперь булавка была отломана, а самоварчик погнут, но я безошибочно определила, что это именно та брошка, которую некогда подарил мне Гавриил Модестович Вяземский...

Я сжала брошку в руках и притянула к груди. Слёзы не заставили себя долго ждать. А первым порывом было выбросить эту вещь в корзину с ненужными бумагами. Но я этого так и не сделала. Не смогла.

Наверное, я ещё и до глупости сентиментальна. Но что поделать с женщиной, прожившей уже полторы жизни? Видимо, сентиментальность досталась мне единственным эхом от похороненных мною чувств. Ну, и пускай. Всё-таки кое-что человеческое мне не чуждо – может, и к лучшему...

– Пелагея Константиновна, – просунулась в дверь курчавая шевелюра Родиона Самойлова, нового секретаря, которого я взяла себе в помощь, – прибывает... Ой, Пелагея Константиновна...

– Да-да?.. – я быстро смахнула слёзы и подняла голову. – Что говоришь?

Родион сделал вид, что ничего не видел и повторил:

– Поезд прибывает. Пятичасовой. Из Петербурга. Встретить надобно...

– Конечно. Уже иду, – ответила я и улыбнулась почти правдоподобно.

Самойлов закрыл дверь. Я забрала брошку с собой, кинула в сумку и поднялась, чтобы идти навстречу новому витку своей жизни. Что он мне принесёт, не знал никто, а загадывать я и не пыталась. Что бы ни случилось, решила, что выкручусь как-нибудь. Прощаться с кабинетом было непросто, но я сделала это быстро и уже безо всяких слёз. Вышла, прикрыла за собой вход и двинулась на перрон.

Поезд уже был виден вдалеке. Апрельское небо стояло по-весеннему ясным и чистым. В воздухе разносилось птичье пение и уже давно привычный мне и даже родной запах паровозной сажи. Я встала на платформе вместе с другими работниками станции и ждала прибытия.

Сердце зашлось неспокойно, но я собрала волю в кулак и не дрогнула, когда состав поравнялся с вокзалом. Бег вагонов замедлялся. В окнах уже появились радостные лица пассажиров. Другие встречающие ждали дорогих им людей, а я ждала неизвестного поверенного из столицы и гадала, кого же наконец выбрали руководить станцией. Лишь бы это был толковый человек – единственное, что имело значение.

Открылись двери. Показались первые вышедшие. Наша станционная делегация ждала у вагона первого класса. И вдруг...

– Здравствуйте, Пелагея Константиновна.

Я обернулась. Передо мной стоял Вяземский – всё такой же красивый и высокий, с проникновенным взглядом голубых глаз, в дорожном плаще и с улыбкой на лице, ради которой я готова была когда-то продать душу Дьяволу.

– Вы... – обронила я. – Вы и есть поверенный?..

– Совершенно верно, – ответил он, отрывая от меня взгляда. – Я привёз вам распоряжение из Министерства.

Гавриил Модестович протянул запечатанный конверт. Я взяла его дрожащими пальцами, но открывать не спешила. Продолжала смотреть на князя и не верить собственным глазам. Даже не знаю, что на самом деле испытывала в тот момент – необузданную радость или ещё более необузданную злость.

– Почему вы не сообщили, что приедете? – спросила с укором и даже вызовом.

– Как же это? Вам должны были послать телеграмму. Не потому ли вы пришли встретить?

– Да, в телеграмме не было имени...

– Информация секретная, сами понимаете, – Вяземский пожал плечами. – Кроме того, мне не хотелось, чтобы вы заранее волновались.

– С чего бы это мне волноваться?

– Всё-таки первая женщина-начальница станции – огромная ответственность.

– Я временно исполняющая обязанности, – поправила сердито.

– Были, – уточнил Гавриил Модестович. – Вскройте конверт.

Я не понимала, отчего такая срочность, да и прочие слова князя остались для меня загадкой, но решила не перечить и надломила печать. Затем вытащила бумагу с гербом и застыла с открытым ртом.

– Поздравляю вас, Пелагея Константиновна.

С огромным трудом я перевела взгляд с написанного в документе на Вяземского. Он по-прежнему улыбался, а я до сих пор не могла уложить в голове то, что прочла.

– Это какая-то ошибка...

– Никакой ошибки, – прервал меня Гавриил Модестович. – Я лично выступил с протекцией вашей кандидатуры, и хотя окончательное решение потребовало немалого времени и доказательств, вы прошли своё испытание с достоинством. Как и все прочие испытания.

– Но...

– Пелагея Константиновна, – снова перебил меня князь, – позвольте я закончу с официальной частью прямо сейчас. И, возможно, часть ваших вопросов отпадёт сама собой. Итак, вам, вероятно, интересно, что я здесь делаю, верно? Так вот, меня назначили руководить строительством Лихвинской узкоколейки. Как вы, должно быть, знаете, в скорости будет проложен новый грузовой путь от Тулы до Лихвина. И я вызвался заняться этим делом...

– Зачем? – вырвалось у меня почти возмущённо.

– Затем, чтобы быть ближе к вам, – просто ответил Вяземский. – Разве вы ещё не поняли? Или же забыли, что я обещал вернуться. И вот я здесь.

– Но, позвольте!..

– Нет, это вы позвольте, – опять не дал мне ничего сказать Гавриил Модестович. – Я своё слово сдержал. Пусть вы отказывались принимать моё обещание, но я его дал. Самому себе. Потому что в моей жизни не было и не будет женщины важнее, чем вы, Пелагея Константиновна, – тон князя становился всё твёрже и настойчивее, а я слушала его и просто не верила своим ушам. – Я приехал, потому что я так хочу. И я убеждён, что вы хотите того же. Мы многое прошли вместе, Пелагея Константиновна, – он внезапно взял мою руку и сжал пальцы. Я была в таком шоке, что даже не подумала о сопротивлении. – И теперь мы снова будем работать плечом к плечу. У нас всегда это прекрасно получалось. А если вы дадите мне шанс, то и всю оставшуюся жизнь мы также пройдём вместе – плечом к плечу, рука об руку.

– Я не понимаю, что вы говорите, князь... – проронила потерянно.

На что Вяземский только усмехнулся:

– Не могу поверить, что вы чего-то не понимаете. Но в том моя вина. Мне следовало сразу сказать о своих намерениях, даже вопреки вашему нежеланию слушать. Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Пелагея Константиновна. Это и есть истинная цель моего приезда.

– Нет... – вырвалось у меня.

Гавриил Модестович вмиг помрачнел.

– Нет?.. – переспросил он.

– Нет... В смысле... – забомотала я. – Нет – в смысле: нет, я не верю, этого не может быть.

– Чего не может?

– Вы не можете делать мне предложение! – почти выкрикнула, уже готовая сорваться с места и бежать, куда глаза глядят.

– Но я его делаю прямо сейчас, – твёрдо заявил Вяземский. – И если вы откажете, ей-богу, я буду каждый день просить вашей руки, пока вам не надоест отказывать.

– Нет, – замотала я головой. – Не нужно этого делать.

– Вы не можете запретить мне добиваться вас...

– Не нужно этого делать! – выкрикнула я. – Потому что я согласна! Согласна, слышите?!

Князь уставился с таким непониманием, будто я сообщила самую невозможную вещь в мире. Впрочем, только что случилось сразу несколько невозможных вещей одновременно.

– Ура! – неожиданно крикнул кто-то рядом.

Я оглянулась и увидела Прошку. Он сорвал свою шапку и подбросил вверх.

– Ура! – подхватил Савелий Игнатов.

А за ним уже и прочие работники станции:

– Ура! Ура новой начальнице станции! Ура Пелагее Константиновне! Ура!

Я ещё ничего не понимала, да и соображала с трудом, когда Вяземский вдруг сгрёб меня в охапку, притянул к себе и поцеловал у всех на виду.

– Ура! Ура! Ура! – раздавалось вокруг.

А я тем временем целовала Гавриила Модестовича и не верила, что моя история может закончиться именно так.

Впрочем, она ведь и не закончилась. Моя история только начинается...