Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 31.

Уже через пару дней Климент Борисович распорядился выделить мне в станционной конторе рабочий стол. Официально моя должность значилась как письмоводитель, а неофициально – «сиди, не отсвечивай». Тем не менее, мне даже выписали жалование в тридцать рублей в месяц, что по меркам тех же обходчиков, грузчиков и прочих простых работяг считалось почти роскошью. Моя работа заключалась в том, чтобы с восьми утра и до пяти вечера переписывать документы в нескольких экземплярах – телеграммы, рапорты, циркуляры, приказы, в общем, любую текущую документацию, коей имелось множество. Вдобавок за мной закрепилось ведение журналов входящей и исходящей корреспонденции, а также ведомости на расходы. Проще говоря, на меня свалили фактически всю бумажную работу, переделать которую не представлялось возможным, даже работай я по двадцать часов в сутки.

Тем не менее, я не роптала, а напротив – радовалась. Вся эта волокита была мне хорошо знакома, рутина меня никогда не пугала, многочасовые просиживания на стуле – и подавно. Да, мне бы хотелось заниматься чем-то посерьёзнее. Думаю, многие, в том числе сам начальник станции, прекрасно понимала, что я в состоянии выполнять намного более сложные задачи, но уже само моё назначение являлось из ряда вон выходящим. По всей Туле мгновенно расползлись слухи о «станционной барышне» – такую невидаль хотелось многим узреть воочию.

Одно дело, когда дочь начальника то и дело околачивается рядом с отцом – тоже прецедент, но не настолько уж вопиющий, потому что всё происходило неофициально. Но совсем другой коленкор – взять на железнодорожную работу девушку, к такому повороту Тула ещё не была морально готова.

И всё же обязательства мои исполнялись прилежно и в срок, из-за чего мне порой приходилось задерживаться дольше положенного часа. А это в свою очередь вызывало уважение. Ну, ещё и недоумение – особенно у одного индивида.

– Пелагея, вы нынче снова решили посвятить себя письменной деятельности? – в очередной раз подплыл ко мне Фёдор с нахальной улыбочкой.

После того чаепития в наше доме и последующего тушения пожара он как будто бы окончательно уверился в том, что мы пара, и я от него уже никуда не денусь. Самомнению и наглости этого товарища я не уставала поражаться. Вот откуда, скажите на милость, он набрался такого арсенала? Это с рождения выдают на генном уровне или учатся за карточным столом в домах терпимости*?

– Я решила всю свою жизнь посвятить деятельности, Фёдор Климентович, – ответила я. – И не столь важно, письменная она или какая-то ещё. Главное – приносить пользу обществу.

– Ваша польза уже состоит в том, что вы рождены столь прекрасным созданием, – отрепетировано заявил Толбузин-младший.

Я подняла на него взгляд исподлобья. Как бы мне ни хотелось зарядить ему промеж глаз чернильницей, положение обязывало меня оставаться спокойной и разумной.

– Если это комплимент, который вы подслушали где-то на улице, то уверяю, адресован он был точно не мне.

– А я адресую вам.

– Напрасно, – я отложила уже готовый гербовый лист с копией распоряжения и взялась за новый.

– Отчего же? – удивился Фёдор.

– Оттого, что если красота и входит в список моим достоинств, то где-то на самых последних местах.

– Вы к себе слишком суровы, Пелагея. Заверяю, вы могли бы блистать на каком-нибудь светском мероприятии.

– Благодарю. Но сейчас мне приятнее блеснуть в безупречной переписи документов.

– Вы себя губите, – вздохнул он, продолжая виться вокруг моего стола. Ужасно бесило, что его тень то и дело падала на лист, что откровенно мешало работе и сосредоточению. – И кстати о светских мероприятиях… Давеча к нам пожаловала антреприза Медведева. Вы, должно быть слыхали?

– Нет, – ответила коротко, надеясь, что на этом порыв Толбузина иссякнет. Не тут-то было.

– А вот я вам сообщаю. В Дворянском собрании дают «Горе от ума» Шекспира…

– Грибоедова, – на автомате поправила я.

– Да-да, именно. Значится, слышали всё-таки? А уже бывали?

– Нет.

– Зря! Очень зря!..

Господи, дай мне сил…

– А как вы смотрите на то, чтобы завтра же вечером отправиться на пьесу? – не унимался Фёдор.

– Какую? – я только-только вновь сфокусировалась на документе, но слишком рано обрадовалась.

– Ну, так «Горе от ума»! – радостно пояснил Толбузин.

Пришлось опять отвлечься. Я уставилась на него с выражением лица, от которого у нормального человека уже бы сработал инстинкт самосохранения.

– «Горе от ума»? – переспросила я.

– Именно, – закивал Фёдор. – Говорят, недурственное зрелище. Очень остроумно и современно. Можно вдоволь посмеяться.

– Было бы куда интереснее и полезнее, если бы пьеса называлась «Горе от тунеядства». Уверена, кому-то она могла бы пойти на пользу.

После этих слов я снова уткнулась в работу. Толбузин помолчал некоторое время в растерянности.

– Но такой пьесы нет… – растерянно пробормотал он наконец. – Но, если желаете, могу узнать…

Я закатила глаза. А что ещё оставалось?

– Послушайте, Фёдор, – не выдержала я и перешла на самый строгий тон, – я не желаю, чтобы вы узнавали для меня о пьесах, и вообще не желаю идти в театр.

– Почему?

– Потому что работаю. Видите, сколько мне ещё предстоит сделать? – я указала на свой стол, заваленный вдоль и поперёк бумагами всех сортов.

– Но ведь это можно отложить до завтра… Или даже послезавтра…

– Кажется, ваше рабочее время подошло к концу, – заметила я, глянув на часы. – До завтра, Фёдор Климентович.

Он постоял ещё немного, а потом всё-таки ушёл, бросив напоследок невнятное прощание. Обиделся. Ну и фиг с ним. Наконец-то хоть поработать спокойно можно, чем я и занялась с превеликим удовольствием.

Но на самом деле существовала ещё одна причина, почему я не торопилась домой: дело в том, что Евдокия Ивановна ежевечерне, что называется, промывала мне мозги. Если все прочие старались относиться снисходительно к моему назначению, ну или на худой конец просто крутили пальцем у виска, то моя матушка открыто выражала протест. Её совершенно не интересовали разумные доводы, что отныне мы можем не беспокоиться о своём положении, а жить на моё, пусть и скромное, жалование.

– Что же люди скажут о нас, Пелагея?! – выла она, только я успевала переступить порог дома. – Ты об этом подумала?! Одна девица! А там же ведь одни мужчины! Какое горе!

– Мама, ну, в конце концов, мне же не выдали «жёлтый билет»**…

– Не смей! Не смей подобного произносить в этом доме! Господи, какое горе!..

В общем, ничего положительного в текущей ситуации Евдокия Ивановна не видела. Она и раньше проклинала мои интересы делами отца, но тогда Константин Аристархович был ещё жив и мог как-то повлиять. Сейчас же осталась совершенно беззащитной под этими атаками.

*Домами терпимости в то время называли бордели. Проституция была легализована, и подобные заведения прямо так и значились в документах. Это калька с французского «maison de tolérance» – «дом толерантности», но в русском варианте подчёркивали, что общество лишь «терпит» подобное зло.

**Жёлтый билет – это неофициальное название специального документа (официально – «заменительный билет» или «медицинский билет»), который выдавался в Российской империи с 1843 года женщинам, официально занимавшимся проституцией. Он был напечатан на жёлтой бумаге (отсюда и народное название), заменял обычный паспорт (паспорт изымали при регистрации) и служил одновременно: удостоверением личности, разрешением на занятие «древнейшей профессией», медицинской карточкой (с отметками о обязательных еженедельных или двухнедельных осмотрах у врача для контроля венерических заболеваний).

Глава 32.

Однако, невзирая на все трудности, хлопоты и предрассудки, я знала, что не просто занимаюсь полезным делом (а дело моё и впрямь было полезным, хоть и мелким), я имею возможность физически и легально находиться на станции, следить за происходящим и потихоньку, незаметно для всех искать информацию, которая помогла бы в главной для меня сейчас миссии – разыскать убийцу моего отца.

Когда мы время от времени сталкивались с Прошкой, он каждый раз бросал на меня пугливые вопросительные взгляды, но я ничего не могла ему сообщить, просто хранила его тайну и тщательно наблюдала за всеми обитателями, кто хоть чем-то вызывал подозрения.

Вместе с инспектором мы ещё раз ходили на место происшествия, но уже ничего, конечно, не нашли. Потом повторно проверили бушлаты служащих, но также не выявили подозреваемых. Наши первоначальные зацепки ни к чему не приводили. Про этикетку от водки вообще промолчу – «Шустовъ» никто из рабочих не употреблял, сомневаюсь, что когда-либо пробовал. Да и подпиленный болт не говорил ни о чём, кроме того, что пили его намеренно, но кто и когда оставалось загадкой.

Я не теряла надежды. И в те моменты, когда большая часть служащих расходились по домам, улучала момент, чтобы изучить архивы отца – после него осталось много различной документации, в том числе его личные записи. Константин Аристархович часто делал пометки в собственных журналах. Я незаметно перетащила их к себе и методично изучала, ища подсказки. Вот и сейчас я снова склонилась над очередной записью, выискивая намёки, которые бы привели к распутыванию дела.

– Нашли что-нибудь? – раздался голос рядом, и я вздрогнула.

Так внимательно читала, что совершенно перестала следить, есть ли кто поблизости. Да и нечасто кто-то ко мне подходил, особенно – в такое время.

– Гавриил Модестович, – констатировала я, выдыхая от облегчения, – вы хотя бы сигнал какой подавайте, когда появляетесь.

Инспектор улыбнулся, пододвинул к моему столу стул и сел сбоку. Он тоже некоторое время глядел в заметки покойного начальника. Потом повернулся ко мне.

– Кажется, мы зашли в тупик, – признал он очевидное.

Мне же абсолютно не хотелось этого признавать, но я была вынуждена согласиться:

– Похоже на то. Но я всё же не верю, что некто давно держал зло на моего отца, но никак этого не проявлял, а Константин Аристархович ничего не заметил. Он был человеком добрым и незлобливым, но вместе с тем чутким, неплохо разбирался в людях. Так мне, по крайней мере, казалось…

– Иногда мы склонны приписывать нашим родным людям излишние достоинства, – задумчиво проговорил Вяземский, а затем быстро добавил: – Я не имею в виду, что ваш отец не был достойным человеком. Вовсе нет. Я не знал его, но по многочисленным свидетельствам убедился в его исключительной добропорядочности. Я о другом. Что он мог быть не столь проницателен, как вам казалось. А добросердечие его напротив делало его беззащитным пред чужими недобрыми помыслами.

– Всё может быть, – ответила я.

Мне стало грустно. Я не позволяла себе раскисать, но иногда, в некоторые моменты печаль оказывалась сильнее. И чем больше уверялась в своей беспомощности, тем крепче становилась печаль.

– Позвольте я провожу вас домой, Пелагея? – вдруг предложил инспектор. – Время уже позднее. Вы устали, вам необходимо отдохнуть.

Меня искренне тронула его забота – тот тон, с которым Гавриил Модестович произнёс эти слова. Я понимала, что он говорит искренне, хотя какая-то часть меня ещё продолжала сопротивляться таким жестам. Всё-таки привыкла быть сильной, независимой, самостоятельной, той, что «и коня на скаку, и в горящую избу». Однако взгляд князя, направленный ко мне, почти не оставил шансов на сопротивление.

– А вы разве больше не боитесь гнева моей матушки? – решила я пошутить напоследок.

– Я боюсь за усердием в работе пропустить нечто более важное, – ответил он.

Я не поняла до конца этого ответа, но расспрашивать не стала.

Глава 33.

Мы вышли из станционной конторы вместе. Побрели по Киевской улице. Вечер был прохладный, но не холодный. Газовые фонари уже горели, отбрасывая мягкие круги света на мостовую, и наши тени то сливались, то расходились в такт шагам.

– Скажите, Гавриил Модестович, – решилась я задать вопрос, который давно вертелся у меня в голове, – почему вы с таким рвением схватились за это дело? В вас столь сильна тяга к справедливости?

– Не без этого, – улыбнулся Вяземский. – В конце концов, моя должность обязывает наводить порядок. А когда происходит столь вопиющий случай, и вовсе нельзя отступать.

– Но есть и другая причина? – предположила я, хотя не было никаких оснований так считать.

К моему удивлению, князь утвердительно кивнул:

– Есть. И причина в моём собственном прошлом.

Он замолчал, а я закусила губу. Мы никогда ещё не разговаривали с инспектором о его личных делах. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю его. Даже он со своей стороны куда больше осведомлён обо мне. Однако снова задавать вопросы было бы слишком навязчиво.

Вяземский заговорил сам после некоторого молчания:

– Мой отец также погиб при сомнительных обстоятельствах. Официально его гибель считается несчастным случаем, как и смерть Константина Аристарховича. Но я лично считаю иначе и, хотя вряд ли когда-нибудь докопаюсь до истины, слишком много времени минуло с тех пор, не могу пустить на самотёк вашу трагедию, пока ещё есть шанс наказать виновного.

– И я вам за это бесконечно благодарна.

– Не стоит меня благодарить, – ответил Гавриил Модестович с грустью. – Увы, сейчас загадки только множатся, а преступник до сих пор безнаказан. И тем временем продолжает творить свои злодеяния. Пожар на складах, несомненно, был подстроен.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно, – твёрдо заявил Вяземский. – Сам по себе уголь едва ли способен воспламениться. Нужен внешний источник, причём сильный. Кроме того, очагов возгорания было минимум три – к такому выводу пришли пожарные.

– Стало быть, поджог… – пробормотала я.

– Вне всяких сомнений.

– И вы думаете, что и это как-то связано с убийством моего отца?

Гавриил Модестович окинул меня молчаливым взором, и я прочла ответ в его глазах ещё до того, как он произнёс:

– Это весьма вероятно.

В тот момент мы свернули за угол, к площади у Кремля. До моего дома ещё оставалось прилично идти. Мы пошли довольно мудрёным путём, не прямиком. Но меня порадовало, что так мы с Гавриилом Модестовичем сможем прогуляться подольше.

Вдруг из полумрака появился пожилой разносчик с лотком на ремне. Лоток был заставлен всякой мелочью: цепочками, булавками, медными крестиками. Завидев нас, торговец тотчас пошёл навстречу.

– Гляньте, барышня, – ласково попросил он, – авось приглянется чего. На счастие, на удачу вам будет.

Я хотела было отказаться, но тут увидела крошечный самоварчик – точь-в-точь как те, что делают в наших тульских мастерских, только совсем маленький, чтобы носить на платье. Невольно загляделась и потянулась рукой.

– Чистая работа, – тут же отрекламировал разносчик. – К лицу вам будет, сударыня.

– Нет-нет, я… – начала говорить, убирая руку.

– Сколько просите? – перебил меня инспектор.

– Тридцать копеек, барин, и ни копейки меньше, – гордо заявил торговец.

Гавриил Модестович достал монеты, не торгуясь, и взял брошь. Я хотела было сказать, что не нужно, что это слишком, но он уже подошёл ближе и, чуть наклонившись, осторожно приколол самоварчик к моему шерстяному платку, у самой ключицы. Пальцы его на миг коснулись кожи, и я замерла – сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был услышать.

– На память, – прокомментировал Вяземский, и в голосе его послышалось что-то новое, тёплое, чего я раньше не замечала за его обычной сдержанностью.

Я только смогла кивнуть и пробормотать: «Благодарю», чувствуя, как загораются щёки, но не от мороза, а от чего-то совсем другого, пока неназванного. Мы пошли дальше, и я всё время бессознательно касалась броши пальцами. Глупый жест, знаю, но почему-то вдруг стало так тепло в душе, что даже глупости не казались настолько уж глупыми.

Оставшееся время мы провели в основном в молчании. Вяземский проводил меня до самого дома. У калитки я тихо сказала:

– Спасибо вам… за всё.

Он только слегка сжал мою руку на прощание и ответил:

– До завтра, Пелагея Константиновна, – и просто ушёл.

Я вошла в дом, прижала ладонь к броши на груди и долго ещё стояла в темноте, слушая, как стучит сердце.

Глава 34.

– Пелагея? – появилась в коридоре Евдокия Ивановна с уже привычным усталым и укоризненным выражением лица.

За прошедшее со смерти отца время матушка сильно сдала. Она старалась держаться по мере возможности, но горечь утраты делала своё дело – мама постарела и как-то осунулась. В такие моменты, когда печать скорби настолько явственно читалась в её лице, мне становилось вдвойне тяжко держать оборону и оставаться непреклонной.

– Опять просиживала в своей конторе допоздна? – скорее не спросила, а заключила она, окидывая меня тяжёлым взглядом.

– Работы много, маменька, – ответила я, стараясь не встречаться с ней глазами. – После… смены начальника на станции немало трудностей. Нужно следить за порядком.

– Не понимаю, – разочаровано проговорила Евдокия Ивановна, – отчего ты решила, что следить нужно непременно тебе? Климент Борисович – человек компетентный и ответственный…

Я не стала комментировать ответственность и компетентность Климента Борисовича. Всё равно мама не прислушалась бы к моему мнению.

– На счастье, что Толбузин теперь заведует станцией, – продолжала она рассуждать вслух. – И как прекрасно, что и сын его так же задействован. Уж теперь-то станция в надёжных руках.

Я скрипнула зубами и не смогла сдержаться:

– Была бы в надёжных, не случилось бы пожара… – проворчала себе под нос.

Однако матушка услышала и тотчас всплеснула руками:

– Ах, этот пожар! Такое несчастье! Бедный-бедный Иван Фомич! Уж как он пострадал! Ну, почему с хорошими людьми приключаются такие ужасающие вещи?!

– Не знаю, маменька, – вздохнула я. – Как говорится, на всё воля Божия…

– И то верно, и то! – горячо поддержала мама. – Да Иван Фомич и не ропщет! Удивительной стойкости человек! Давеча мы у церкви повстречались. Я выразила ему свои самые искренние соболезнования.

– Правильно, маменька. Уверена, Иван Фомич принял их с благодарностью. А сейчас позвольте, я пойду к себе отдыхать.

Я уже собиралась уйти, как Евдокия Ивановна меня окликнула:

– Пелагеюшка, надеюсь, ты не позабыла о званом вечере?

Остановившись на середине лестнице, я обернулась:

– Званом вечере?

– Ах, Боже ты мой! – всплеснула руками мама. – Сплошной ветер у тебя в голове! Ну, конечно! Иван Фомич всех звали к себе на званый ужин! Уже в будущую пятницу. Климент Борисович и Федор тоже приглашены. Как ты могла забыть? Это ведь прекрасная возможность снова сблизиться…

После этих слов мне уже ничего не хотелось слышать. Да, о приглашении Лебедева я всё-таки вспомнила. Ещё на поминках он об этом заикался, но затем действительно как-то вылетело из головы. А уж присутствие обоих Толбузных, коих я лицезрела почти ежедневно в конторе, тем более не вдохновляло. Однако был приглашён туда и другой человек…

Вспомнив об этом, я вновь бессознательно коснулась пальцами броши на платке.

– Пелагея? – вырвала меня из грёз Евдокия Ивановна. – Что это у тебя?

Она подошла ближе и пригляделась к броши.

– Так, безделушка, – быстро отмахнулась я. – Купила за пару копеек у уличного торговца.

– Ох, Пелагея, – мама сердито покачала головой. – Откуда же у тебя столь дурной вкус? Разве ты не понимаешь, как важно девушке в твоём положении выглядеть прилично? Что подумает Фёдор Климентович?

– Мама, – я резко повернулась к ней, сама не ожидав от себя подобной резкости, – а когда уже вы окончательно поймёте, что мне не по сердцу Фёдор Климентович? Он смутьян и бездельник. Он мне противен. Даже видеть его – уже мука для меня. Не говоря уже о том, чтобы идти за него замуж!

– Пелагея… – Евдокия Ивановна отшатнулась от меня в ужасе. – Как ты можешь? – пробормотала она перепугано. – Откуда в тебе столько неблагодарности? Климент Борисович во всём тебе потакает и благодетельствует не меньше отца, нашего покойного Константина Аристарховича, земля ему пухом… Пусть я даже не приветствую его методов, но благосклонность его очевидна. А ты... вот так плюёшь на добрые деяния?..

– Мама… – я смягчилась и хотела было её успокоить, однако Евдокия Ивановна уже расстроилась окончательно.

Она отвернулась, скрывая навернувшие слёзы, и быстро ушла прочь. Я глянула ей вслед, чувствуя одновременно стыд за то, что расстроила родного человека, и злость, что не могу донести до своей матери всю правду о том, почему мне так неприятны Толбузины. Хотя бы потому, что всей правды я пока и не знала.

С тяжёлым сердцем отправилась в свою комнату. Несомненно, Евдокия Ивановна провела эту ночь в не менее тяжких помыслах, но, увы, пока что я не могла помочь ей.