Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 27.

Мы ещё раз пообещали Прошке, что сохраним его тайну и никому не выдадим, пока сами не дознаемся, о ком в действительности шла речь. Однако и у меня, и у Вяземского одновременно засела в голове одна мысль, навязчивая и жестокая, не дававшая покоя.

– Если так рассудить, – начал инспектор после долгого молчания, когда мы уже снова выбрались на дорогу, ведущую к моему дому, – получается вполне правдоподобная картина…

– Ох, Гавриил Модестович, вздохнула я, мне и верится, и нет, что… – я осеклась, но князь и так прекрасно знал, чем заканчивалась моя мысль: что Фёдор Толбузин не просто каким-то образом причастен к случившемуся, он и есть – главный виновник, преступник. Убийца…

– Возможно, случилась некоторая ссора, – продолжал рассуждения Вяземский.

– Вот только что им было делить? – возразила я.

– Но ведь Фёдор Климентович работает на станции. Быть может, провинился в чём-то.

– Он приступил к работе на следующий день после происшествия. До этого он бездельничал.

– Тогда, вероятно, он пытался заполучить этот пост, а ваш отец не одобрял?

– И снова нет, – раздражённо выпалила я. – Фёдор никогда не горел желанием участвовать в работе станции. Вы же сами видите, как он отлынивает от своих обязанностей.

– В таком случае в конфликте могла быть замешана третья сторона… – мягко подвёл к новой догадке князь.

Да я и сама уже о том подумала: Фёдор мог действовать не по собственному разумению, а по чьей-то наводке. Самостоятельно он может разве что беспокоиться о том, достаточен ли уровень «беленькой» в его стопке и какая карта ему выпадет на руки за столом.

– Пелагея, вы случайно не замечали, чтобы ваш отец имел какие-то разногласия, скажем, с Климентом Борисовичем?

Я помотала головой:

– Отец Фёдора был другом нашей семьи. Ну, по крайней мере, я так всегда считала, потому что такого мнения придерживался мой отец. Я не припомню, чтобы между ними возникала вражда.

– Не обязательно открытая, – пояснил Гавриил Модестович. – Порой люди поддаются разным слабостям – ревности или зависти. Как думаете, нечто подобное свойственно нынешнему начальнику станции?

Я поёжилась при упоминании о том, что отныне станцией управляет Климент Борисович. Да, я и так это знала, почти успела смириться, однако для меня главным и единственным руководителем этого железнодорожного узла был и остался мой отец. Никто не мог его заменить, уж тем более – Толбузин. Но нужно было смотреть правде в глаза – Вяземский не сказал ничего вопиющего или неожиданного, просто упомянул уже случившийся факт.

Я попыталась сосредоточиться на вопросе:

– Не знаю, что и ответить вам, Гавриил Модестович… Никто не свят, а я не настолько уж хорошо знаю эту семью, чтобы судить о них достоверно.

– Ну, что ж, – инспектор остановился в полусотне метров от моего дома, – в таком случае вам следует особенно приглядеться к ним. У вас ведь на сегодня назначена встреча?

– Да, верно, – без всякого удовольствия констатировала я. – И мне давно уже пора возвратиться домой.

– Полагаю, будет лишним проводить вас до порога. Иначе новой встречи с вашей матушкой мне не избежать, – улыбнулся Вяземский.

– Она вас так напугала? – решила я пошутить.

Князь ответил в том же ироничном тоне:

– Сердобольные родительницы могут лишь восхищать своим усердием и непреклонностью. Однако очень сомневаюсь, что Евдокия Ивановна обрадуется, снова застав вас в моём обществе.

– Боитесь, что и за вас меня сватать начнёт? – ввернула я, и только затем подумала, что шутка могла показаться инспектору грубой.

Тем не менее, Гавриил Модестович не обиделся и не разозлился. Он улыбнулся ещё шире, но с какой-то грустью:

– Нам обоим сейчас следует подумать о делах менее приятных, зато более полезных – не только для нас, но и для общества.

Мои щёки полыхнули румянцем, и я торопливо опустила лицо, чтобы Вяземский этого не заметил:

– Вы совершенно правы. Простите за неуместные шутки. Я лишь пытаюсь не сойти с ума в этой неразберихе.

– Я понимаю, – спокойно произнёс Гавриил Модестович, после чего поцеловал мне руку и попрощался: – Хорошего вам вечера, Пелагея Константиновна. И… удачи.

– Благодарю, – выдохнула уже вслед отдаляющемуся силуэту.

Я ещё долго не могла сойти с места – всё смотрела и смотрела на рослую фигуру инспектора и не хотела двигаться. Словно наваждение, на меня напал какой-то ступор. Я постояла неподвижно ещё с минуту, пока окончательно не убедилось, что Гавриил Модестович ушёл и возвращаться не собирается. А мне в самом деле нужно было поторопиться, чтобы опять не огрести от маменьки.

Впрочем, она так была увлечена подготовкой к вечерним посиделкам с Толбузиными, что совершенно забыла меня отчитать. До шести вечера ещё оставалось время, и я постаралась хоть отчасти включиться в процесс. Однако мысли мои продолжали витать по одним и тем же траекториям: моего отца убили – намеренно или нет, не столь важно, сколько сам факт. Это не было случайностью, совершено настоящее преступление, а преступник, вполне вероятно, совсем скоро переступит порог нашего дома, как переступал уже не раз.

Глава 28.

– Ещё чаю? – в третий раз осведомлялась мама, прилежно улыбаясь гостям.

Толбузины прибыли в полном составе – отец, сын и мать. Климент Борисович держался безупречно: вежлив, чинно благожелателен, с той особой старательностью, за которой мне всё время чудилась не столько искренность, сколько опаска. Он улыбался, говорил ровно столько, сколько требовали приличия, и всем видом показывал, что общество наше ему чрезвычайно приятно.

Фёдор Климентович, напротив, никак не мог усидеть спокойно. Он то откидывался на спинку стула, то подавался вперёд, то постукивал пальцами по блюдцу, и при этом не сводил с меня взгляда – настороженного, оценивающего, будто я была задачей, ответ на которую он давно для себя решил, но никак не мог доказать.

– Должно быть… – протянул он наконец, с деланным безразличием, – долго вы сегодня пробеседовали с господином инспектором.

Слова эти были произнесены почти шутливо, но я уловила в них ту особую интонацию, которая не имеет ничего общего с безобидным любопытством. И одновременно почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. О разговоре с Вяземским мне не хотелось распространяться – особенно за этим столом.

– С инспектором? – тотчас подхватила Евдокия Ивановна. – С князем Вяземским?

– С ним самым, – подтвердил Фёдор. – Сегодня утром мы с Пелагеей Константиновной совершенно случайно встретились, но, к сожалению, наша приятная беседа была прервана Гавриилом Модестовичем, которому, как оказалось, не терпелось поговорить с нею наедине. Причем инспектор после того на станции ещё долго не появлялся.

– Удивительно, что вы так хорошо осведомлены о делах на станции, – заметила я не без раздражения.

– Ну, разумеется, – ответил он почти невинно. – Я ведь занимаю, может, и не самый важный, но все же значительный пост. И мой вклад в работу станции имеет немаловажное значение.

– Значительный вклад возможен, – ответила я, – если хоть что-нибудь вкладывать.

Мама тихо ахнула.

– Пелагея, ну что у тебя за грубые шуточки? – строго сказала она и тут же повернулась к Клименту Борисовичу. – Вы уж простите её. Так что же всё-таки хотел от тебя инспектор, Пелагея?

Климент Борисович вмешался с готовностью:

– Да-да, и мне, признаться, чрезвычайно любопытно. Понятия не имею, что могло понадобиться господину инспектору от столь юной барышни.

– Тем для разговора у нас нашлось немало, – ответила я уклончиво.

– И каких же? – с живым интересом осведомился он.

– Самых что ни на есть серьёзных.

– Не сочтите меня суеверной, – вставила мама, – но мне кажется, князь Вяземский излишне… настойчив.

– Работа у него такая, – примирительно сказал Климент Борисович. – Всё вынюхивать да выспрашивать. Хотя, право слово, не понимаю, что у нас можно выведать. У нас же почти ничего не происходит.

– О, нет, – не выдержала я. – У нас происходит куда больше, чем принято замечать.

– Домыслы, Пелагея, – вздохнула мама, – не самая полезная привычка. Однако, уверяю вас, Климент Борисович, у дочери моей немало достоинств. К слову… как вам булочки?

– Благодарю вас, сударыня, – с готовностью отозвался он. – Булочки превосходны. Эти венские бриоши… редкостная удача. И позвольте добавить: в моральных качествах Пелагеи Константиновны я нисколько не сомневаюсь. Девушка она, безусловно, способная – хоть и несколько, хм, чересчур деятельная.

– Ах, вы совершенно правы! – радостно воскликнула мама. – Она вся в отца…

И тут же осеклась.

За столом повисло молчание – плотное, неловкое. Даже чай, казалось, остыл быстрее обычного.

– Мы все глубоко скорбим, – подала голос мать Фёдора, аккуратно складывая салфетку. – Потеря такого человека – тяжёлое испытание.

Климент Борисович медленно кивнул.

– Я вновь приношу вам искренние соболезнования, Евдокия Ивановна. Константин Аристархович был мне, как-никак, другом. Его до сих пор не хватает… всем нам.

Я внимательно следила за его лицом, пытаясь уловить фальшь – слишком правильную интонацию, слишком выверенную скорбь.

– Впрочем, – сказала я неосторожно, – в некотором смысле его кончина обернулась для вас положительным исходом.

– Пелагея! – строго одёрнула меня мама.

– Разве я неправду говорю? – не отступила я. – Климент Борисович заметно улучшил своё положение.

– Прекрати, – почти прошептала мама.

Я замолчала.

– Простите нас, – обратилась она к Толбузиным. – Горе делает язык несдержанным.

– Ну что вы, – мягко сказал Климент Борисович. – Я прекрасно понимаю, как непросто вам сейчас обеим приходится. У меня нет никакого права держать на вас обиду.

– Исцеление после утраты, – вдруг произнёс Фёдор, – возможно лишь исцелением любовью.

Он посмотрел на меня так выразительно, что мне захотелось не исцелить, а испепелить его взглядом.

– Как вы прекрасно говорите, Фёдор, – умилённо сказала мама. – Воистину, слова ваши – прямо бальзам на душу.

– Ну, что вы, Евдокия Ивановна, для вашей дочери мне никаких слов не жалко.

Так и хотелось вставить, что свои драгоценные слова Фёдор вполне может оставить при себе – я не обеднею, а ему ещё пригодятся, чтобы окучивать менее взыскательных девиц, но этот миг снаружи донёсся какой-то протяжный, тревожный звон.

Колокол.

Потом ещё один. И ещё.

– Что это? – разом переполошились все присутствующие.

Я поняла первой:

– Пожар.

– Что?.. – вздрогнула мама.

Я уже бросилась к окну. Над крышами поднимался дым – густой, тёмный.

– Это где-то рядом со станцией, может, даже прямо на станции, – сказала я.

– Не может быть, – вскочил Фёдор Климентович. – Вы, должно быть, ошиблись.

– Посмотрите сами, – ответила я.

– Если это угольные склады… – побледнел Климент Борисович. – Это катастрофа.

Я уже направлялась к дверям.

– Пелагея, куда ты?! – вскрикнула мама.

– На станцию.

– Это я должен бежать, – растерянно сказал Климент Борисович.

– Тогда бежим вместе.

Фёдор Климентович замер.

– А что же мне делать?

Я обернулась и бросила, не размениваясь на любезности:

– Продолжайте пить чай. Он гораздо вкуснее водки.

И мы с Климентом Борисовичем выбежали из дома, оставив за спиной встревоженные голоса, навстречу нарастающему звону колоколов.

Глава 29.

Мы выскочили из дома почти бегом. Извозчик подвернулся на счастье сразу. Я только успела выкрикнуть, что нам срочно на станцию, как он хлестнул вожжами. Пролётка подпрыгивала на камнях, Климент Борисович держался за борт, а я смотрела вперёд – туда, где над крышами уже поднималось мутное, рыжее зарево.

Чем ближе мы были, тем тяжелее становился воздух. Угольный дым нельзя спутать ни с чем: он горький, липкий, сразу садится в горле. Ещё задолго, как мы смогли разглядеть эпицентр бедствия, лёгкие у нас заложило от копоти.

У ворот станции нас встретил Вяземский. Сюртук на нём был расстёгнут, лицо закопчено, но взгляд – ясный и собранный.

– Горят склады Лебедева, – объявил он без предисловий. – Южный ряд. Ветер дурной.

Слова его подтвердились сами собой: пламя уже вырывалось из-под навесов, искры летели высоко, осыпая соседние постройки. Уголь горел медленно, но жар стоял такой, что к складам невозможно было подойти близко.

– Господи… – простонал Иван Фомич, появляясь рядом. Лицо у него было серое, глаза бегали. – Там же весь запас… весь!

– Сейчас важнее, чтобы огонь не ушёл дальше, – ответила я, не глядя на него. – Если перекинется на мастерские и контору, станция встанет.

Климент Борисович стоял, растерянно оглядываясь, словно ожидал, что кто-то сейчас подаст ему готовое решение.

– Может быть… дождаться пожарных? – нерешительно произнёс он.

– Они ещё где-то в городе, – резко ответил Вяземский. – А огонь ждать не станет.

Люди уже суетились: тянули бочки к колонке, передавали вёдра цепью, кто-то лез с багром прямо к очагу. Я сразу увидела, что делают не то: льют в середину, где огонь только злее шипит и пожирает воду.

– Не туда! – крикнула я, перекрывая треск. – Лейте по краям, сбивайте жар! Очаг так не взять!

Семён, обходчик, обернулся на мой голос.

– Семён, бери людей и держи восточную сторону! – продолжала я. – Там сараи близко стоят!

Он кивнул коротко и побежал, даже не оглядываясь.

На крыше соседнего строения я заметила Савелия.

– Доски сухие! – крикнул он сверху. – Искры летят!

– Тащите мокрые мешки, старые рогожи, что есть! – крикнула я. – Смачивайте крыши, не давайте искрам зацепиться!

Вяземский мгновенно подхватил мою мысль и повторил приказ уже остальным, властным голосом. Люди засуетились быстрее – когда есть чёткое дело, паника отступает.

Лебедев метался между рабочими, хватал их за рукава.

– Да что же вы делаете! – кричал он. – Там мой уголь, туда лейте!

– Если сейчас не остановим распространение, пострадает не только ваш уголь, но и всё остальное, – сказала я ему жёстко. – И последствия будут намного страшнее.

Климент Борисович стоял в стороне, прижимая платок ко рту. Вид у него был такой, будто он вот-вот грохнется в обморок. Я уже не обращала на него внимания. В голове было только одно: расстояние, ветер, время. Уголь – коварная вещь: не пылает, а тлеет, и именно потому его так трудно усмирить.

– Куземский! – позвала я начальника мастерских. – Между складами и сараями забор! Его надо разобрать!

– Да вы что… – начал он.

– Если будет просвет, огню не за что будет цепляться, – перебила я. – Лучше пожертвовать забором, чем потом всё выгорит подчистую.

Он выругался сквозь зубы, но махнул рукой. Топоры застучали, доски полетели в стороны. Искры взвились выше, но пламя, лишённое подпитки, стало заметно сдавать.

Семён вернулся весь мокрый от пота и чёрный от сажи.

– Восток держим, – хрипло сказал он. – Дальше не идёт.

– Хорошо, – ответила я и тут же закашлялась, вдохнув дым.

Вяземский сунул мне флягу.

– Выпейте хоть глоток, Пелагея Константиновна.

Я отпила, чувствуя, как жжёт горло, и снова огляделась.

– Где Савелий?

– Тут я! – донеслось сверху. – Уже меньше летит!

Прошло, должно быть, около получаса, прежде чем со стороны города донёсся стук колёс и крики – прибыла пожарная команда. Люди в касках, с насосом и тяжёлыми шлангами быстро взяли дело в руки, уже без суеты, но с той уверенностью, которая приходит, когда самое страшное позади.

С их помощью огонь окончательно удалось усмирить. Он ещё дышал жаром, ещё дымился в глубине угольных куч, но больше не рвался наружу и не пытался перекинуться дальше. Под ногами хлюпала тёмная, маслянистая вода, балки почернели, но станция устояла.

Иван Фомич с усталым и удручённым видом сел прямо на какой-то ящик, обхватив голову руками.

– Господи-боже… Там же угля тысяч на тридцать… А ведь ещё не всё уплочено… Как же так… Ох, как же… – ныл он себе под нос, но его горе понять было можно.

Я мысленно посочувствовала ему, но вслух ничего не сказала. Сама стояла, едва держась на ногах, вся в саже, с ноющими руками и тяжёлой головой, и смотрела на склады. Огонь отступил. Но тревога моя никуда не делась.

В этот момент ко мне подошёл Климент Борисович. Он выглядел теперь ещё более постаревшим и сильно напуганным.

– Пелагея Константиновна… вы сегодня… проявили большую… как бы это сказать…

Я посмотрела на него устало.

– Я сделала то, что должна была, – сказала я. – Каждый – насколько смог.

– Я лишь желал выразить вам благодарность…

Глава 30.

Не хотелось мне сейчас никаких бесед, даже самых любезных. Я чувствовала себя вымотанной и едва держалась на ногах. Климент Борисович ещё продолжал мямлить, когда к нам подошёл Гавриил Модестович. В его лице также легко читалась усталость, но помимо всего прочего было и другое чувство в его глазах, дать которому определение я не смогла, но успела немного испугаться, потому что взгляд инспектора показался жёстким.

Однако его жёсткость была нацелена не в меня. Подойдя, Вяземский тотчас услышал, о чём ведётся разговор, и обратился к начальнику станции:

– Климент Борисович, в текущем положении ограничиться простой благодарностью Пелагее Константиновне равносильно халатности.

– Халатности? – переспросил Толбузин, не сумев скрыть дрожь в голосе. – Да как же это? Откуда ж тут халатность, сударь? Должно быть, вы имели в виду нечто совсем другое?

– Я имел в виду ровно то, что сказал, – отрезал князь. – И если нечто отдаёт халатностью, то это халатность и есть.

– Но позвольте, Гавриил Модестович, при всём уважении, что я сделал не так? – недоумевал начальник. – Разве не положено благодарить, даже за самую малость?

– В данном случае совершенно очевидно, что речь совсем не о малости, Климент Борисович. Пелагея Константиновна – весьма полезный человек в железнодорожном деле, который не теряется перед трудностями и опасностями. Тем не менее, вы всё ещё не предложили ей должность на станции, это я и называю халатностью.

– Должность? – чуть ли не по слогам произнёс Толбузин. Седые клочки волос у него на голове, кажется, растопорщились в тот момент ещё сильнее, а глаза буквально полезли из орбит.

– Что вас удивляет? – строго осведомился инспектор. – Вы ведь мне и сами говорили, что Пелагея Константиновна до недавнего времени часто бывала на станции.

– Да, верно! – выпалил Климент Борисович почти обрадованно. – Однако должности никакой не занимала! Даже прошлый начальник станции не отважился на подобное…

– Так отважьтесь вы, – прервал его Вяземский.

– Да как это можно? – теперь Толбузин стал белеть лицом. – Пелагея Константиновна ведь… барышня.

– Это не мешает ей тушить пожар и принимать сложные решения.

– Но и её отец, будучи первым человеком на станции, так и не одобрил инициативы принять на службу…

Я уже собралась вмешаться в это бессмысленный и в каком-то смысле унизительный для меня разговор, но тут снова заговор Гавриил Модестович, и его перебивать я не стала.

– У вас есть шанс поступить более дальновидно, чем ваш предшественник, Климент Борисович. То, на что не хватило решимости у прошлого начальника станции, должно хватить у вас. В конце концов, вы же не станете спорить, что вам не достаёт квалифицированного персонала.

– Спорить не стану, но…

– Пожалуйста, закончим этот разговор, – всё-таки вставила я, ощутив ещё большую усталость, чем прежде. – Раз Климент Борисович уже счёл меня бесполезной в данном деле, и передумывать не собирается, то и не о чём рассуждать.

– Помилуйте, никогда я такого не говорил! – взмолился Толбузин. – Бог с вами, Пелагея! Я же ведь только что благодарил вас!

– Отблагодарите не только словами, но и покровительством, – продолжал гнуть свою линию инспектор.

Внезапно к нам подлетел Лебедев. Его первый шок уже отступил, и место отчаянию и рассеянности пришла натуральная злость.

– Климент Борисович, мы немедля должны уладить вопрос с договором уголь! – с наскока предъявил он. – На складе был запас, ещё неполностью оплаченный! А сейчас уголь порченный! Он больше ни на что не годится!

– Но что-то ведь осталось… – ещё больше просел под этим натиском Толбузин. – Не горячитесь, прошу вас…

– Не горячиться?! Да вы же ввек со мной не расплатитесь, да и сами останетесь без угля! А пожар на вашей ответственности!

– Будет произведено расследование, – сказал Вяземский. – В данный момент вопрос может обождать.

– А я ждать не стану! – кипел Иван Фомич. – У меня каждая копейка посчитана! Рубль к рублю! Кто, скажите на милость, ответит за это варварство?!

– Виновные и ответят, – отрезал князь. – Вам следует унять пыл.

– Прошу меня извинить, но вопрос по углю не терпит отлагательств, – остался непреступен Лебедев. – И нам с Климентом Борисовичем следует сию же секунду обговорить все условия. Иначе я буду жаловаться!

– Мы всё уладим! – сдался Толбузин. – Не надобно никаких жалоб! Прошу, пройдёмте в мой кабинет и…

Он уже развернулся, чтобы поскорее уйти вместе с купцом, однако инспектор остановил Климента Борисовича вопросом:

– Так что насчёт Пелагеи?

– Гавриил Модестович… – успела открыть я рот.

И вдруг Толбузин махнул рукой:

– Так тому и быть! Пусть Пелагея Константиновна поступает на службу! Но – под вашу ответственность!

– Эту ответственность я легко могу оставить за собой, – ответил Вяземский.

А я просто ушам своим не поверила, вообще не успела сообразить, что произошло. Климент Борисович бросил на меня последний взгляд, то ли рассерженный, то ли виноватый, после чего скрылся вместе Лебедевым решать другие дела.

Я смотрела им вслед и едва ли осознавала весь смысл случившегося.

– Поздравляю вас, Пелагея Константиновна, – произнёс Вяземский.

Я глянула на него – он улыбался одним уголком рта.

– Я… я не знаю, что сказать, – честно призналась я. – Полагаю, следует вас поблагодарить…

– Это мне и всем прочим следует благодарить вас за вашу настойчивость и преданность, – возразил князь. – Однако теперь на вас ещё больше ответственности, чем прежде.

– О, вряд ли мне дадут высокую должность… – рассудила я, усмехнувшись.

– Это неважно, – Гавриил Модестович встал прямо передо мной и проговорил спокойно, негромко, но вкрадчиво: – Теперь у вас будет возможность постоянно наблюдать за работой станцией. И это может означать лишь одно – вам предстоит двойная работа: не только замечать текущие проблемы, но и отыскивать разгадки прошлых. Нечто подсказывает мне, что и пожар может быть неслучайным. Так что будьте бдительны.

Невзирая на серьёзный тон, инспектор улыбался прозрачной спокойной улыбкой, и я не смогла не улыбнуться в ответ.

– Я всегда сохраняю бдительность. И коль скоро нам предстоит работать вместе, уверена, что теперь станет легче отыскать ответы.

– Нисколько не сомневаюсь, – князь взял мою рук, поднёс к губам и оставил на пальцах невесомый поцелуй, простой и короткий. И мне в тот момент было жаль, что это мгновение не продлилось хоть чуточку дольше.