Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10.

В первые секунды никто ничего не понял. Паровоз продолжил двигаться, но я видела, как машинист рванул аварийный кран тормоза. А уже одно это свидетельствовало о том, что ситуация близка к критической.

Крики кочегара не прекращались. Можно было бы подумать, что он обжёг руку или в глаз попала искра – такое нередко случается. Но тут мне удалось разобрать, что именно он кричит:

– Воды! Воды нет! Котёл пустой!

Будто в подтверждение его словам из трубы тотчас повалили искры. Встречным потоком воздуха их стало разносить во все стороны, а состав тем временем приближался к деревянному сараю, где хранились запасы угля.

– Давление двенадцать атмосфер! – заорал машинист Пётр Петрович.

И я осознала, что беда, которую так ярко предчувствовала накануне, приближается со скоростью нарастающего давления в котле.

– Что происходит?!.. – растерянно выпалил Климент Борисович.

На станцию из конторы и доков выскочили люди. Как и начальник станции, никто ещё не понимал, чем грозит данное происшествие. А вот я поняла.

– Если не снизить давление, котёл рванёт!

Визжали колёса всё ещё тормозящего поезда. Визжали мысли в моей голове. Искры валили всё гуще. В любой момент они могли заняться на крыше одной из построек. Может, и к счастью, что погода нынче стояла влажная, то и дело начинал накрапывать дождь. Однако он был не в силах остудить кипящий механизм, готовый разорваться на части в любую секунду.

– Отец, что делать-то? – это был Фёдор, прибежавший вместе с остальными.

На нашего местного франта страшно было глядеть. И даже немного смешно – он напоминал петуха, который почуял, что его вот-вот пустят на суп. Жаль, потешаться над ним было некогда.

– Что стоишь?! – запаниковал Климент Борисович. – Гасить надо! Воды! Срочно воды!

– Папенька, но я не знаю, где кран!

Один из рабочих сообразил быстрее этих двоих. Он кинулся к колонке, сорвал шланг, крутанул клапан. Но… не пролилось ни капли. Ну, конечно, ночью ведь температура опустилась ниже нуля – клапан просто замёрз.

– Не идёт! Так его растак!

– Зовите пожарных! – скомандовал Толбузин-старший.

Его сын уже было бросился исполнять поручение, но тут другой рабочий выкрикнул:

– Нету их! В город умчали! Амбар у Давыдова загорелся!

– Да как же так?! – Климент Борисович побледнел, как снег.

– Четырнадцать атмосфер! – снова завопил машинист.

Я поняла, что обязана действовать сама. Счёт шёл буквально на секунды. Даже если бы пожарные находились на посту, тушить бы им пришлось всю станцию целиком, потому что взрыв уничтожил бы всё кругом.

Бросилась, сломя голову, в кабинет отца. Меня никто не остановил, да я и не обращала ни на кого внимания. Мне нужно было добраться до ключа-четырёхгранника. Подходящий как раз находился в столе начальника станции. Незаменимая вещь в нашем деле.

Схватила ключ и опрометью понеслась обратно.

– Дорогу! – растолкала, не жалея сил, рабочих и кинулась к паровозу. – Всем отойти! Не то пар сожжёт!

– Пелагея!.. – выпалили разом оба Толбузина, но я даже не оглянулась.

Не раздумывая, забралась на тендер, приставила ключ, поднатужилась и резким движением повернула против часовой стрелки. Тотчас вырвался пар с таким оглушительным свистом, что у меня заложило уши. Толпа на платформе едва успела отскочить в сторону. Оставалось надеяться, что никого не зацепило.

– К пожарному гидранту у депо! – выкрикнула я рабочим, не теряя времени. – Шланг №3! Он должен работать! Быстро!

Двое мужчин кивнули и побежали в указанном направлении. Они, несомненно, поняли, что опасность ещё не миновала. А мне ещё предстояла работа. Теперь моей задачей было добраться до запасного бака с водой на тендере. Для этого пришлось вскарабкаться на вагон.

Завидев мои действия, Толбузины похватались за голову:

– Пелагея Константиновна, что же вы творите?!

– Ради бога, Пелагея! Вы подвергаете себя опасности!..

Мне некогда было им объяснять, что все мы до сих пор в опасности.

Тут уж и рабочие подоспели со шлангом. Я как раз успела открыть люк.

– Лейте в бак! – приказала без дополнительных вступлений.

Вода из гидранта хлынула под напором, через минуту её уровень достиг нужной отметки. Я закрыла паровой кран, а затем открыла предохранительный клапан. Снова повалило облако пара, но в данный момент это означало, что котёл спасён. Да и все мы спасены.

Я услышала словно через какую-то дымку возглас машиниста:

– Шесть атмосфер!..

– Шесть… – прошептала пересохшими губами и улыбнулась сама себе вялой улыбкой.

После чего наконец-то спустилась на платформу, вся в саже и в поту, и, кажется, весьма близкая к обмороку от такого адреналинового шока. Четырёхгранный ключ сейчас показался раз в двадцать тяжелее, чем есть. Я едва удерживала его, а голова кружилась нещадно.

– Пелагея Константиновна… – услышала я тихое блеяние Климента Борисовича. – Вы… вы в порядке?..

Я даже пока не могла ему ответить – настолько ещё были сильны пережитые эмоции.

– Сударыня, вы спасли машину, – донёсся голос машиниста.

Я оглянулась через плечо – Пётр Петрович выпрыгнул из кабины, подошёл ко мне и снял фуражку. – Вы святая, Пелагея Константиновна.

– Ну, вы явно имели все шансы свидится со святыми ликами на небесах, – проворчал Фёдор. Он в тот момент с достоинством отряхнул сюртук. – Ну, знаете ли… Вы могли бы так и не рисковать.

– Если я так не рисковала, мы бы с вами тут сейчас не разговаривали, Фёдор Климентович, – наконец вымолвила я, даже без всякой агрессии, а просто констатируя факт. Затем вытерла сажу с лица и повернулась вновь к машинисту: – Пётр Петрович, очевидно, кран был треснут ещё вчера. Папенька ведь говорил вам: «Проверяйте резьбу ежечастно». А вы, судя по всему, не проверили.

– Виноват, сударыня. Виноват, – машинист потупился и сжал губы.

– Вам за то положено взыскание, – очнулся Толбузин-старший.

– Отслужу… Всё отслужу по чести… – Пётр Петрович сделался таким виноватым, что мне даже стало его жаль, хотя его вина была тут неоспоримой.

– Ещё как отслужите! – пригрозил ему Климент Борисович. – По всей строгости!

Мы встретились с ним взглядом, и лицо начальника вмиг потеряло все следы агрессии. Теперь он уже выглядел растерянным, будто ему на хвост наступили.

– Не знаю, как и благодарить вас, сударыня… – пробормотал он.

– Знаете, – отрезала я, наконец, совладав с эмоциями и снова взяв себя в руки. – Передумайте своё решение. И того будет вполне достаточно.

– Пелагея Константиновна… – начал Толбузин, но тут же прервался.

А со станции вдруг раздалась новая тревога:

– Климент Борисович! – прибежал запыхавшийся Прошка, который служил у нас посыльным. – Там вас господин спрашивают! Из самого Петербурга! – шепнул он в ухо начальнику, но так громко, что расслышали буквально все.

– Что за господин?.. – нахмурился Толбузин.

– Я, – заявил уже другой голос, чёткий, по-военному поставленный, без всякого надрыва легко достигающий слуха всех присутствующих. – Я тот самый господин, Климент Борисович. Меня зовут Гавриил Вяземский. Я инспектор железнодорожного сообщения, и мне хотелось бы знать прямо сейчас: что тут происходит?

Глава 11.

Я во все глаза уставилась на инспектора. Это был мужчина среднего возраста, навскидку – около тридцати, и роста значительно выше среднего. Из всех присутствующих Гавриил Вяземский сильно выделялся, и не только природной рослостью, но и какой-то суровой статью. Он напоминал не столько инспектора, сколько военного командира. О военном прошлом также свидетельствовала его манера речи – спокойная, но властная. Вяземский не повышал голоса, обращался учтиво, тем не менее, даже начальник станции при виде него вытянулся по струнке, а его седая шевелюра ещё больше растопырилась во все стороны, словно щит. Да и глаза у Климента Борисовича разве что на лоб не лезли от удивления и страха.

Хотя назвать Вяземского «страшным» было бы, по меньшей мере, странно. Это был весьма красивый мужчина – гладко выбритый и аккуратно расчёсанный. Я невольно сравнила его лицо с молодым Аленом Делоном – что-то было меж ними общего. Впрочем, я никогда не была падка на мужскую красоту.

Ну, как «никогда»… Мой первый и единственный избранник из прошлой жизни относился к породе непростительно красивых мужчин. Наверное, тогда, по молодости, это сыграло определённую роль в моей скоропостижной и роковой влюблённости. Сейчас я тоже была молода, но только телом. Разум мой оставался холоден к исключительно внешним проявлениям. За красивым фасадом нередко прячется довольно посредственное нутро. За примерами далеко ходить не надо – Фёдор, который тоже таращился на прибывшего инспектора, как раз являлся ярким подтверждением истины «Не всё то золото, что блестит».

И всё же я не могла не отметить ясные голубые глаза Гавриила Вяземского, хотя бы потому что эти глаза сейчас также пристально рассматривали меня. И, думаю, не ошибусь, если скажу, что во взгляде этом смешалось удивление и недоумение. Разумеется, тут же вспомнила, что выгляжу сейчас, как кочегар в платье. Вряд ли кому-то из присутствующих когда-либо доводилось лицезреть подобную картину.

– А что у нас происходит?.. – выронил беспомощно Климент Борисович. – Происходит у нас обычный рабочий день. Станционные хлопоты, и не более того.

– Станционные хлопоты, говорите? – взгляд Вяземского на мгновение переместился на начальника, а затем снова вернулся ко мне. – Насколько могу судить, свои хлопоты вы пережили на хрупкие плечи сударыни?

– Пелагея Константиновна, – представилась я деловым тоном и даже хотела протянуть руку для рукопожатия, но вовремя одумалась, и добавила: – Васильева.

– Васильева? – уточнил инспектор. – А вы часом не приходитесь родственницей усопшему начальнику.

– Прихожусь…

– Да дочка это его, дочка, – быстро вмешался Климент Борисович и шагнул вперёд, отгораживая меня от Вяземского. – И никакие хлопоты я на сударыню не перекладывал. Пелагея Константиновна, так сказать, по собственной инициативе решила себя проявить, но это пустяки, – он глупо хихикнул.

А мне в тот момент захотелось снова использовать ключ в своих руках, но уже для другого, не совсем свойственного ему дела.

– Что же, сударыня тоже работает на станции? – осведомился инспектор.

– Разумеется, нет! – почти выкрикнул Толбузин-старший, прежде чем я успела рот раскрыть. – Пелагея всего лишь пожелала отдать последнюю дань погибшему отцу на месте его безвременной кончины! Других дел у барышни, само собой, тут нет и быть не может!

Кажется, рука моя инстинктивно дрогнула. Лишь здравый рассудок уберёг меня от необдуманного поступка, который мог бы стоит Клименту Борисовичу жизни.

Какой же гад! Вы только посмотрите на него, а?! Да тут бы всё на воздух взлетело, если меня не оказалось поблизости!!! Негодяй! Фирменная сволочь!

– А вы, собственно, по какому вопросу прибыли? – продолжал лебезить Климент Борисович. – Почему меня в известность не поставили? Всё-таки нехорошо, вот так – среди дня…

– Я поставил в известность прошлого начальника станции, – спокойно объяснил Вяземский. – Господин Васильев должен был получить оповещение о проверке в связи с некоторыми неблагоприятными происшествиями последнего времени. Известие о его кончине застигло меня в пути.

– Происшествия? – как бы удивился Толбузин. – Да помилуйте, какие у нас тут происшествия? А какие были, те уже в прошлом. Начальник станции теперь я и держу всё в строжайшем контроле. Можете не беспокоиться, Гавриил?..

– Гавриил Модестович.

– Гавриил Модестович, – подхватил Толбузин, – не извольте сомневаться. Знаю, у моего предшественника случались определённые заминки в работе. Однако отныне станция в надёжных руках, – он расплылся в театральной улыбке, к которой инспектор остался совершенно равнодушен.

– Тем не менее, проверку я провести должен, – заявил Вяземский. Данный транспортный узел находится на особом контроле в министерстве. И мне поручено досконально разузнать, как обстоят дела на месте.

– Что ж, проверяйте, – почти не дрогнув, согласился начальник. – Скрывать нам нечего…

– Вот и отлично. И первым делом мне бы хотелось получить отчёт о начале сегодняшнего рабочего дня, – инспектор критически оглядел стоявший на путях поезд, из трубы которого до сих пор валил подозрительно чёрный дым. Да и запах на платформе стоял не самый приятный. Кроме того, всюду была разлита вода из гидранта. В общем, все признаки того, что утро на станции не задалось.

– А давайте-ка мы первым делом лучше выпьем чаю, – благостным голоском предложил Толбузин. – Вы с дороги и наверняка устали…

– Чай обождёт, – отрезал Гавриил Модестович. – Сначала отчёты.

– Как пожелаете. Тогда пожалуйте в мой кабинет…

– Погодите, – вклинилась я в их диалог. – Климент Борисович, вы намеревались сопроводить меня…

– Пелагея Константиновна, – оборвал Толбузин, – как видите, у меня появились более значимые дела, – он повернулся к сыну: – Фёдор, проводи, пожалуйста, сударыню к месту гибели её отца. А мне предстоит разговор с господином инспектором.

– Но, отец, я ведь не знаю… – начал растерянно Фёдор.

– Сама найду, у обходчиков спрошу, – бросила я гневно и зашагала прочь, злая на весь мир.

Глава 12.

У меня разве что пар из ушей не шёл, ещё гуще, чем из паровозной трубы. Такой подлости я от Климента Борисовича никак не ожидала. Отец отзывался о нём, как о человеке мягком, но сообразительном. На деле же вся сообразительность Толбузина-стершего, как выяснилось, сводилась к заискиваниям перед столичным инспектором. Оставалось надеяться, что Вяземский всем тут задаст хорошего жару. А я умываю руки.

В моей помощи не нуждаются? Прекрасно! Ещё один коллапс на станции, и новый начальник взвоет в потолок. Тут уж никаких сомнений. Вопрос только, чем обернётся этот коллапс. Железнодорожное хозяйство – это вам не репу сажать. Тут люди могут погибнуть, как погиб мой отец. И, конечно, мне совершенно не хотелось проснуться однажды утром и узнать, что из-за некомпетентности Толбузина пострадали невинные души.

Но что я могла сделать? Сейчас меня переполняли горечь обиды и гнев за туполобость некоторых личностей. Вот только гневаться я могла сколько угодно, а реально изменить ситуацию не могла. Пока не могла. Для начала нужно было хотя бы остыть, чему весьма способствовала промозглая осенняя погода. Однако я не чувствовала холода – только злость.

И она едва не вспыхнула стократно, когда я заслышала за спиной:

– Пелагея, подождите же!

Господи, дай мне сил! Фёдор! Чтоб ему!..

– Пелагея, вам опасно ходить одной по путям! – этот идиот нагнал меня, когда я уже приближалась к одному из обходчиков.

Его звали Семён Трофимович Кувалдин. Он давно работал на станции, и наверняка был в курсе вчерашнего происшествия во всех подробностях.

– Пелагея!..

– У вас совсем нет работы? – я резко повернулась к Толбузину-младшему. – Неужто телеграф сломался?

– Насколько мне известно, телеграф исправен… – пробормотал Фёдор с абсолютно растерянным лицом.

– Так идите и удостоверьтесь в этом лично.

– Зачем?

– Затем, что вы, если мне не изменяется память, приставлены помощником телеграфиста, – я чуть не повысила голос, хотя, по правде говоря, лучше бы отвесила подзатыльник по этой безмозглой растрёпанной башке.

– Пелагея Константиновна, – вдруг улыбнулся Фёдор, – но я ведь не могу вас бросить…

– Ещё как можете.

– Нет-нет, это исключено, сударыня. Ежели б я вчера не доглядел…

– Вы до скончания времён будете напоминать мне о вашем подвиге? – спросила строго.

Толбузин обидчиво поджал губы:

– Да как можно?.. Я вовсе не считаю за подвиг своё деяние. Лишь забочусь о вас. Вам ведь нельзя нынче волноваться и оставаться одной. Да отец наказал…

– А вы всё делаете по указке отца?

Тут Фёдор уже взаправду обиделся:

– Ну, знаете ли, ваши слова разбивают мне сердце.

– Так сберегите его для будущих сердечных подвигов, – снова развернулась и зашагала к Кувалдину, надеясь, что уж теперь Толбузин оставит меня в покое.

Надеждам этим сбыться было не суждено…

– А всё же оставить вас, Пелагея, я никак не могу, – он вновь увязался за мной, и я решила, что лучшая тактика с навязчивым спутником – игнорирование.

– Здравствуйте, Семён Трофимович, – поприветствовала я обходчика, который спешно спрятал что-то в карман.

Как только он открыл рот и дыхнул на меня, сразу стало понятно – что именно он утаивал:

– Здравия вам, сударыня, – с горечью отозвался Кувалдин. От него несло спиртным за версту. Даже если бы он только что не пригубил горячительного, его густая рыжая борода и усы, кажется, навечно впитали этот гадкий запах. – Ох, горе-то какое, Пелагея Константиновна. Светлая память вашему доброму батюшке. Уж на что человек был толковый, внимательный, добрый.

– И терпеливый, – добавила я, припомнив, что мы с отцом не раз обсуждали, как поступать с такими работниками.

Пьянство на рабочем месте не было редким явлением. Но большинство всё же старались употреблять после смены. Впрочем, сейчас был особый момент – на станции царила скорбная атмосфера. Константина Аристарховича многие любили, и Семён Трофимович, видимо, горевал по-своему.

– И понимающий ведь какой-то… – продолжал лепетать Кувалдин. Он смахнул слезу из уголка глаза. – Пусть ему спится спокойно на том свете…

– Но мы пока мы с вами ещё на этом, мне бы хотелось увидеть то место, где прервалась жизнь Константина Аристарховича.

– Увидеть? – поглядел на меня, как на сумасшедшую, обходчик. – Да помилуйте, сударыня, чего там глядеть?

– Вы знаете, где это? Проводите меня.

– Сударыня… Да ведь смотреть-то не на что.

– Проводи сударыню, – вклинился Фёдор. – Пелагея Константиновна сама решит, на что ей смотреть.

– Ну, как скажете, барин…

Я бросила на Толбузина косой взгляд. Он раздулся от гордости, по всей видимости, вообразив, что совершил ещё один немыслимый подвиг.

– Идёмте ж… – махнул рукой обходчик.

Мы двинулись за ним следом. Идти пришлось немало – метров пятьсот по путям в сторону моста через Упу. Я хорошо знала это место – узкий, извилистый участок однопутки. Слева – крутой откос к реке, поросший уже зачахшими ивняком и крапивой, справа – насыпь из щебня и глины, в некоторых местах чуть помытая паводком. Участок давно нуждался в хорошем ремонте, так что не удивительно, что именно здесь и произошёл несчастный случай.

– Вот тута прямо… – проговорил Кувалдин, указывая на рельсы. Он снял шапку с головы, скомкал в кулаках и отвернулся, чтобы мы не увидели его накативших слёз. – Р-раз – и нет уж нашего Константина Аристарховича…

Глава 13.

Моё воображение тотчас нарисовало в красках, как всё случилось. Я слишком хорошо понимала, что пережил мой отец в свои последние мгновения – я сама была на его месте. И это ужаснуло куда сильнее, чем собственная смерть. За себя так не болит, как болит за близких. А во мне ещё осталось немало от той Пелагеи, что была так предана отцу, любила его всей душой. И пускай лично я никогда не встречалась с Константином Аристарховичем, в моей груди ныне билось сердце, томящееся горечью о нём.

Мне стало по-настоящему тяжело и тошно…

– Пелагея, что с вами? Вам опять плохо?! – Фёдор схватил меня по руку, и этот жест вернул меня к действительности – очень уж не хотелось снова очутиться в такой близости с этим типом.

– Нет-нет, я в порядке, – пробормотала, делая глубокий вдох и заставляя нервную систему успокоиться.

– Вот говорил же – не надобно вам ходить одной…

– Всё в порядке, – повторила уже жёстче. – Мне надо осмотреть место происшествия.

Кувалдин покачал головой:

– Да что уж теперь… Усопшего-то не воскресишь…

Не воскресишь. В этом он был прав. Моё собственное воскрешение в расчёт не шло: в моём прошлом мире я умерла – в этом сомнений не возникало. И если с Константином Аристарховичем тоже случилось какое-нибудь перемещение во времени, то над этим я также была не властна. Зато в моих силах оставалось понять, что же стало истинной причиной его гибели здесь.

В моём случае злую шутку сыграла невнимательность, плохая видимость из-за близкого поворота дороги и высокая скорость состава. Но в случае с отцом что-то не клеилось: этот участок железнодорожных путей был относительно прямым, видимость, достаточная, а поезда в нынешней эпохе развивали скорость не больше пятидесяти километров в час. Почему Константин Аристархович не сумел уйти от столкновения? У него было немного места для манёвра и вариантов отхода, но в крайнем случае он мог спрыгнуть на насыпь. Споткнулся и упал?..

– И вот ведь злая доля какая… – продолжал всхлипывать Семён Трофимович. – Одно ж мгновение и… всё…

– Вы видели, как это случилось? – спросила я.

– А как же… Первым же увидел несчастного… Ох, и не добро такое поминать…

– Вы видели, как случился сам момент столкновения?

Он горестно махнул рукой:

– После уж… А до того никто и не видел… Один он пошёл…

– Почему вас не было с ним? – я заглянула обходчику прямо в глаза.

Он шмыгнул носом и отвернулся:

– Да… Я малость… приложился лишнего…

Иначе говоря, Кувалдин находился в пьяном беспамятстве, потому начальнику станции и пришлось выйти на обход самому. И, нет, это нисколько не шокировало. Такое уже случалось.

– Простите меня, сударыня… Боги ради простите…

Семён Трофимович зарыдал, а меня вновь одолела жгучая злость. Стечение обстоятельств. Снова обычное и фатальное стечение обстоятельств. Ничего нового, ничего удивительного – простая и трагичная проза жизни.

– Идёмте, Пелагея, – потянул меня обратно Фёдор. – Негоже вам тут расхаживать. Да и нам тоже…

– Нет, погодите, – я отстранилась от него и стала более пристально осматривать место.

Я понятия не имела, что ищу. Но тревога внутри не давала покоя. Просто брела вдоль рельс, вглядывалась в каждую деталь.

– Пелагея Константиновна, скоро ж поезд прибывает, – предупредил Кувалдин.

– Знаю, – отмахнулась я, потому что действительно знала расписание наизусть.

– Пелагея, я понимаю, как вам нелегко сейчас… – опять забубнил Толбузин.

– Если понимаете, то попробуйте хотя бы немного помолчать.

Он наконец затих, а я продолжила брести и рассматривал шпалы, рельсы, крепления, камни, чахлые сорняки.

– Прибывает… – услышала за спиной голос обходчика. – Сударыня, прибывает!

Я и так это поняла по характерной вибрации рельс, но тут мой взгляд зацепился за одну деталь – болт, который валялся прямо под одной шпал. Подняла его и поднесла к глазам. На металле имелось что-то вроде засечек…

– Текать нам надобно, сударыня! – закричал Семён Трофимович. – И скорейше!

– Пелагея, уходим! – Фёдор схватил меня за руку и потянул прочь.

Я едва не выронила найденную вещь, но инстинктивно сжала кулак, и болт остался у меня в ладони. Мы быстро двинулись к безопасному участку. Вскоре раздался паровозный гудок – машинист увидел нас на путях. Наверняка сам успел перепугаться. Но, к счастью, сегодня обошлось без жертв – мы как раз достигли места, куда сумела соскочить на безопасное расстояние, и через минуту состав промчался мимо, не причинив нам вреда.

Мимо пробегали вагоны, а я тем временем рассматривала металлическую деталь в своих пальцах.

– Пелагея Константиновна! – почти ругался Фёдор. – Вы опять подвергли себя риску! И не только себя! Я тоже мог пострадать!

– Напомню вам, Фёдор Климентович, что я вас с собой сюда не звала, – отрезала я и зашагала по насыпи прочь от Толбузина в сторону станции.