Текст книги "Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14.

Пока шли, Семён Трофимович снова вызволил из-за пазухи фляжку с горячительным. Видимо, хотел прихлебнуть, но я бросила на него такой недобрый взгляд, что Кувалдин поспешно затолкал выпивку обратно.

– Вы не серчайте, сударыня, – пробормотал он сконфуженно. – За упокой оно ж не грех…

– За упокой будем пить завтра, – строго ответила я. – А вам бы на службе себя поберечь, дабы по вам заупокойную ставить не пришлось.

– Да бог с вами, Пелагея Константиновна, – обходчик боязливо перекрестился. – Никак мне нельзя преставиться. Один же я кормилец в семье. И доча у меня нездоровая, сами знаете…

– Знаю, – я чуть смягчилась. – Как дела у вашей Настасьюшки?

Вопрос был скорее данью приличиям, на самом деле я думала совершенно о другом – все мои мысли вращались вокруг небольшого предмета, зажатого в ладони.

– Да с божьей помощью, сударыня. С божьей помощью. Хворь злая, да надежды-то не теряем.

– Вот и правильно. Уныние – страшный грех.

– Пелагея, – вмешался Толбузин, – позвольте я вас всё же провожу домой к матушке. Вам нужен отдых.

– Я не иду домой.

– В куда же? – недоумевал Фёдор. В этот момент я уже сворачивала к станционным строениям, чтобы снова наведаться к начальнику. – А, понимаю. Вам надобно в церковь?

– До церкви я ещё дойти успею, – заявила я и решительно направилась к кабинетам служащих.

– Пелагея, умоляю! Ну, что на сей раз?! – он попытался вновь меня остановить, но для этого Толбузину бы пришлось вызывать подмогу. С ним одним я справилась в два счёта.

– Не стойте на пути, – отрезала без лишних сантиментов. – На кону, возможно, вопрос жизни и смерти.

– А не достаточно ли нам уже смертей? – возмутился Фёдор.

– Вот именно, что достаточно. И я не желаю допустить новых. Так что дайте мне пройти. Иначе подниму такой шум, что утреннее происшествие покажется вам сущим пустяком.

Сделала шаг вперёд. Толбузин всё ещё стоял на месте, загораживая проход, но я знала, что через секунду он сдастся.

– Не могу понять, Пелагея, – пробормотал он вполголоса, – ваша строптивость раздражает меня или напротив – очаровывает?

– В таком случае постойте здесь и подумайте, а я пока займусь делом, – после этих слов я твёрдо проследовала мимо и без стука отворила дверь кабинета начальника станции.

Климента Борисович уже не был застигнут врасплох моим очередным появлением. Он поглядел на меня из-под кустистых седых бровей скорее с разочарованием.

– Опять вы?

– Не опять, а снова, Климент Борисович, – я направилась прямо к его столу.

В кресле для посетителей в тот момент находился Вяземский. Он просматривал какие-то бумаги, и, конечно, тоже обратил на меня внимание. Но я задержала на нём взгляд недолго – лишь отметила, что в глазах инспектора промелькнул любопытный огонёк.

Оказавшись напротив Толбузина-старшего, я немедленно перешла к сути своего вопроса:

– Вот, поглядите, – продемонстрировала ему найденный болт. – Я обнаружила эту вещь на месте гибели отца.

Климент Борисович прищурился:

– И что же это значит?

– Поглядите внимательней, – настаивала, протягивая ему предмет. – Видите насечки на металле?

Начальник забрал болт и некоторое время вертел его у себя в руках. Он хмурился, причмокивал, разглядывал под разными ракурсами. Затем просто вернул мне со словами:

– Не понимаю, для чего вы мне это показываете.

Лицо моё так и обдало жаром от гнева:

– Да как же это не понимаете?! Болт повреждён! Он лежал на насыпи, под рельсами!

Климент Борисович пожал плечами:

– Обычное дело. Износился да и отпал. Что вас удивляет?

– Меня не удивляет, а возмущает, что вы не понимаете настолько очевидных вещей! – я повысила голос.

– Ну, знаете ли, Пелагея Константиновна! – взорвался в ответ Толбузин. – Кричать на меня я вам не позволю! И железками всякими тыкать мне в лицо тоже!

– Это не простая железка! Это улика!

– Какая улика?!

– Которая доказывает, что смерть моего отца могла быть неслучайной!

– Да вы с ума сошли! – ещё сильнее ерепенился Климент Борисович. – Как вам такое в голову пришло!

– Да очень просто! В отличие от вас, мой отец был опытным железнодорожником! Он бы такое ни за что не пропустил! Потому что болт подпилен!

– Как чушь!

– Нет, не чушь!

– Позвольте?.. – вдруг произнёс спокойный и твёрдый голос, при звуке которого отпала всякая охота орать, к тому же стало немного совестно.

Я покосилась на Гавриила Модестовича – он смотрел на меня и вежливо протягивал руку. Кажется, я даже слегка покраснела со стыда. Однако смятение моё длилось недолго. Я передала инспектору вещественное доказательство и принялась ждать его вердикт.

– Помилуйте, это какой-то абсурд… – ворчал себе под нос Климент Борисович. – Пелагея Константиновна, вы переходите всякие границы…

– Только те, за которыми находится правда, – заметила я. Он фыркнул и отвернулся. А я выжидательно уставилась на инспектора.

Теперь он изучал принесённую мною деталь. И очень хотелось верить, что хоть у кого-то получше со зрением и логикой, чем у нынешнего начальника станции.

– Что скажете? – в нетерпении спросила я.

Вяземский поднял глаза и с минуту изучал моё лицо. Однако по выражению его лица было сложно судить, о чём он думает.

– Это не похоже на естественные повреждения, – наконец заключил Вяземский. – Кроме того, насколько могу судить, деталь совсем новая.

– Вот и я том же толкую, – успела я обрадоваться.

Но радовалась всё же преждевременно.

– И всё же это ничего не доказывает, – спустил меня с небес на землю Гавриил Модестович.

Я глянула на него в недоумении:

– То есть как?..

– Болт мог укатиться с другого участка дороги, мог вывалиться из кармана какого-нибудь рабочего. Да мало ли как ещё он мог попасть на то самое место, – рассудил вслух Вяземский. – Кроме того, если даже всё так, как вы говорите, и деталь в самом деле спилили, каким образом это могло стать причиной гибели вашего многоуважаемого отца?

– Я… я не знаю… – тут я немного растерялась. – Но я не верю, что мой отец из-за банальной невнимательности мог угодить под поезд.

– Одного неверия мало, – серьёзно заявил инспектор. – Вы заметили ещё какие-нибудь улики?

– Нет, я… Я даже не успела толком оглядеться…

– И нечего вам там оглядываться! – вспыхнул Толбузин. – Подумать только! Я ведь решил, что вас беспокоит душевное несчастье! А вы задумали опорочить честь нашей станции! Будто кто-то замыслил преступление! Это же надо! Как вы помыслить о таком могли, Пелагея Константиновна?! Как в вашу юную светлую голову такое пришло?! Да разве кто-то мог желать зла вашему батюшке?! Этому честнейшему достойнейшему человеку?!

– Отец, – неожиданно заглянул в кабинет Фёдор, и тем самым хотя бы прервал эту бессмысленную патетическую тираду, – там насчёт угольных поставок господин пожаловал. Очень надёжный господин, – добавил вполголоса. – Лично ручаюсь за него.

– Не до того мне, Фёдор, – бросил раздражённо Толбузин-старшей. – Проси обождать. И вообще, займись уже делом. Да и!.. – Фёдор уже собирался закрыть дверь, как начальник его остановил: – И Пелагею Константиновну препроводи, пожалуйста, на выход.

Климент Борисович гневно свернул очами, но я его взоров нисколько не боялась. Со спокойным достоинством выдержала его взгляд, а затем коротко поклонилась и шагнула обратно к двери.

– Я это так просто не оставлю, – сообщила напоследок и всё же покинула кабинет начальника.

Глава 15.

По дороге от станции я всё-таки зашла в церковь и договорилась об отпевании и панихиде, как обещала матушке. Всё-таки дело было важным и откладывать его не представлялось возможным. Однако я не переставала размышлять о вещах более приземлённых и менее богоугодных.

Нисколько не сомневалась, что найденный вещдок имеет прямое отношение к трагическим событиям. Откуда такая уверенность? Будем считать, что интуиция. Вот только Вяземский был прав – далеко на одной интуиции не уедешь. Если я хочу во всём разобраться и докопаться до истины, придётся ещё потрудиться. Причём трудиться предстояло именно мне – никому другому подобное и в голову не приходило. Для всех остальных вопрос был уже решён – Константин Аристархович погиб в силу несчастливого стечения обстоятельств, оставалось его лишь оплакать честь по чести и схоронить по всем правилам.

О том же пеклась и Евдокия Ивановна. Кроме того, у неё имелся ещё один «незакрытый гештальт».

– Фёдор Климентович, полагаю, крайне поспособствовал в решении заупокойного служения? – тотчас осведомилась она, как только я вернулась домой и сообщила, что все договорённости со священником улажены.

– Разумеется. Крайне поспособствовал, – без зазрения совести соврала я.

– Прекрасно. Всё-таки замечательный он молодой человек, – вздохнула она, растроганная уже вовсе не смертью супруга.

Не знаю, что сейчас меня раздражало больше – её весьма быстрая адаптация после смерти мужа или непрестанные воздыхания о Толбузене-младшем. Но я решила, что это такая форма психологической защиты – матушка «переключилась» на другую задачу, дабы не утонуть в личном горе.

– Конечно, маменька, – процедила я сквозь зубы и уже собиралась подняться в свою комнату, как Евдокия Ивановна остановила меня вопросом:

– А не предложил ли о тебе прогулки? Или визита в гости?

– Мама, – произнесла я, остолбенев, – какие прогулки? Завтра похороны отца.

– Да-да, ты права, Пелагеюшка, права, – спохватилась мама. – Фёдор Климентович чтит приличия. Должно быть, он позовёт тебя на девятый день. Надо будет шепнуть ему, что время скорби отмерено…

Я чуть не закатила глаза от гнева. Евдокия Ивановна, разумеется, могла не знать о тех слухах, что повсеместно сопровождали Фёдора Толбузина. А если и слышала, вполне могла пропустить их мимо ушей, сочтя чепухой. Но меня страшно бесило, что она не замечала иных признаков полной несостоятельности Фёдора как жениха. Да от него же за версту разило непристойным образом жизни! Как бы он ни рядился, а внимательный взгляд и нюх не обманешь!

Однако всё это оставалось безразлично Евдокии Ивановне. Она уже нарисовала себе «идеальный образ жениха», которые не в силах были пошатнуть никакие доводы. Видимо, так и работаю в сознании людей когнитивные искажения. Но о том не стоило рассуждать в присутствии маман, и в виду бесполезности данных разговоров, и в виду того, что она, не дай бог, решила бы, что я тронулась умом.

– Я пойду к себе, маменька, – решила я.

– А как же ужин? – встрепенулась Евдокия Ивановна.

– Прошу, поужинайте без меня. Мне… опять нездоровится.

– Ах, дитя моё! Неужто так тяжко подействовало на тебя потрясение?! Ежели хочешь, побуду с тобой – почитаю и подержу за руку…

– Нет-нет, маменька, не стоит. Я просто пораньше лягу спать. Завтра нужно будет встать пораньше.

– И то верно, – наконец согласилась она. – Отдыхай, мой ангел. Завтра и впрямь трудный день дня нас всех…

Она понурилась, и серая тень печали прошлась по её лицу. Я поняла, что мама в самом деле тяжело переживает. Это я, а вовсе не она, сейчас должна сидеть рядом и держать её за руку, утешать и вести разговоры.

Однако я скорбела по-своему. Мне нужно было как можно скорее отыскать другие улики, пока это ещё возможно. Если хоть что-то сохранилось на месте трагедии, я обязана туда снова пойти и спокойно, методично обследовать место происшествия. А для этого мне необходимо пробраться туда скрытно, никого ни о чём не оповещая. Иначе меня снова остановят, снова примутся мешать. И так уже почти двое суток упущено. И чем больше проходило времени, тем меньше была вероятность что-нибудь застать. Сейчас я могла лишь надеяться на своё упрямство и острый ум, который не раз отмечал мой покойный отец. Настало время применить его в непростом, но крайне важном деле.

Потому, идя по лестнице, я мысленно примерялась к намеченному плану. Покинуть комнату нужно незаметно и также незаметно возвратиться. На такой случай имелся всего один, уже проверенный лаз – через окно. Моя предшественница пару раз его уже опробовала, правда, без казусов не обошлось – Пелагея едва не выдала сама себя, неаккуратно оступившись. Она подвернула ногу на нижнем уступе, который служил важной ступенью перед тем, как очутиться на земле. Тогда она подвернула ногу, но, к счастью, травма оказалась незначительной.

А сбегала она как раз к отцу на станцию, вечерами, когда Евдокия Ивановна особо лютовала. В конце концов Константин Аристархович строго-настрого запретил дочери совершать подобные побеги. Тем не менее, проторенный путь остался. Им я и собиралась воспользоваться.

Спустя примерно час, когда ужин уже завершился, я решилась. Карабкаться оказалось непросто, но моих сил на это хватило. Я вылезла из окна и по карнизу перебралась на следующий, немного ниже. А затем приблизилась к водосточной трубе и уже по ней соскользнула вниз. С собой я прихватила керосиновую лампу. Вместе с ней и направилась к станции.

Идти пришлось окольной дорогой, дабы ни с кем не встретиться. Наконец, я достигла нужной развилки и зашагала прямиком к железнодорожным путям. Означенное место было легко найти. В расписании поездов в это время значился длительный пробел, потому ничто не могло мне помешать. Я приступила к осмотру.

Светила керосинкой, изучала местность миллиметр за миллиметром, буквально каждый камешек насыпи, каждую былинку, песчинку и всякий мусор, валявшийся вокруг. И поиски мои не прошли даром.

Первым я нашла обрывок бумаги. Он прилип к одной шпал, но на вид не выглядел очень старым – бумажка появилась тут недавно. Приглядевшись получше, я различила надписи золотым тиснением: «…стовъ… колокольчикомъ… очищенная».

Это была не просто бумага. Это была этикетка. От водки. Марка – «Шустов». И уже один вид данного изделия давал понять, что эта продукция не для простых станционных рабочих. Водка «Шустов» была дорогостоящей, и пили её только в богатых домах.

Пока я размышляла над тем, каким образом тут очутился обрывок такой этикетки, взгляд зацепился за другой предмет, мелькнувший в свете фонаря. Я быстро подняла его и тут уж совсем крепко задумалась. Находкой оказалась медная пуговица с гербом Московско-Курской железной дороги, диаметром восемнадцать миллиметров. Я совершенно точно знала, откуда такая вещица могла упасть. И в голове мгновенно возникла нехорошая догадка…

Но в ту секунду, как я о том подумала, позади меня возник какой-то сгусток живой энергии – он отделился от темноты и мгновенно очутился рядом со мной. Я не могла не почувствовать его возникновения, но отреагировать уже не успела. В то же миг, как обернулась, моё лицо заковали крепкие мужские руки – я даже вскрикнуть не сумела.

Глава 16.

– Тихо! – полушёпотом скомандовал глубокий голос. – Только не кричите, Пелагея Константиновна.

Я в ужасе и испуге уставилась в лицо напротив. Красивое лицо. Но сейчас бы с удовольствием наплевала на всю его статную красоту и зарядила бы оплеуху, хотя бы просто по инерции. Однако я кое-как сдержалась.

– Гавриил Модестович? Какого дьявола?! Прости, Господи!

Вяземский глянул на меня с насмешливым укором и всё-таки выпустил из рук.

– Не пристало вам, сударыня, выражаться подобным образом, – попрекнул он скорее в шутку, потому что по его точёным губам пробежала улыбка.

А вот мне не до смеху было.

– Вы меня напугали.

– А вы меня озадачили. Впрочем, я догадывался, что вы можете сюда явиться.

– Вы что, поджидали меня тут? – возмутилась я, нервно одёргивая платье, всё ещё приходя в себя. Сердце так и подпрыгивало в груди, пока не в состоянии успокоиться после такой внезапной встречи.

– Это не совсем верно, – ответил Вяземским также в полголоса. Он осторожно огляделся по сторонам. – Вас мог здесь застать кто-нибудь другой. И тогда, полагаю, проблем в вашей жизни прибавилось бы.

– Я была уверена, что никто меня не застигнет. И уж тем более вы. Вас здесь точно не должно было оказаться, – возмутилась я.

– Впрочем, как и вас, – он обезоруживающе улыбнулся и покосился на мои руки. Я так крепко сжала кулаки, чтобы не обронить фонарь и найденные улики, что аж пальцы начало ломить. – Вижу, вы что-то отыскали.

– Может, и отыскала. Да только не затем, чтобы вы над этим потешались.

– Да помилуйте, Пелагея Константиновна, разве ж я потешался? – Вяземский выгнул густую тёмную бровь. – Напротив. Я сказал, что находка ваша может быть весьма ценной. Однако к ней следует приложить не только лишь одни ваши домыслы.

– Именно потому я здесь. Чтобы заручиться не только домыслами, – гордо заявила я. – И мне действительно кое-что попалось занятное.

– Продемонстрируете?

Я глянула на инспектора с вызовом и недоверием. По правде сказать, и то, и другое с моей стороны было сильно наигранным. В самом деле я не питала к Гавриилу Модестовичу никакой враждебности. С первых же минут нашего знакомства он показался мне человеком наиболее толковым и лояльно настроенным, чем большинство моего нынешнего окружения. И, если уж совсем начистоту, в его полномочиях было полностью обоснованно прогнать меня отсюда или даже наказать за нахождение здесь в такой час – он ведь всё-таки инспектор. Тем не менее, Вяземский, кажется, не собирался меня ни гнать, ни наказывать. Он смотрел с любопытством и терпеливо ждал, когда я сдамся.

– Для начала мне бы хотелось услышать ваше собственное мнение о сложившейся ситуации, – всё-таки потребовала я прояснить.

– Что ж, – Гавриил Модестович пожал плечами, – моё мнение таково, что на Тульской станции происходят весьма загадочные и нехорошие вещи. Об этом я могу судить доподлинно. Однако о причинах происходящего мне пока ничего не известно. Коварное стечение обстоятельств или планомерные диверсии – сложно судить, находясь тут без малого сутки. Я искренне надеялся, что вы поможете мне во многом разобраться, Пелагея Константиновна. Полагаю, и вам будет не лишней моя помощь.

Выслушав его, я перевела дыхание. Сердце наконец пришло в нормальный ритм, пульс успокоился, а в голове у меня прояснилось. Я медленно разжала пальцы и показала инспектору всё, что успела разыскать.

– Обрывок этикетки и пуговица, – констатировал Вяземский. – Негусто.

– Боюсь, это всё, что может хоть о чём-то свидетельствовать, – рассудила я не без горечи. – Иного не дано.

– И о чём же, по-вашему, это может свидетельствовать? – поинтересовался инспектор.

– Интуиция подсказывает мне, что вместе с моим отцом в самый трагический миг находился рядом ещё кто-то, – объяснила я.

– Интуиция… – повторил Гавриил Модестович. – Снова интуиция…

– Да знаю я! Сейчас вы скажете, что нужны факты! Более весомые доказательства! Но откуда ж их взять?! – я почти сорвалась на крик от негодования и бессилия.

Вяземский аккуратно приструнил меня:

– Тише, Пелагея Константиновна. Не стоит так громко вещать. Нас могут услышать. Но можете не сомневаться, что интуиция ваша для мне – не пустой звук. Впрочем, моя собственная интуиция говорит о том же.

– Правда? – я в растерянности похлопала глазами, почти не веря, что услышала это.

– Чистая правда, – заверил инспектор. – Весь сегодняшний день я посвятил тому, что изучал отчёты о последних месяцах работы станции. И, признаться, многое меня смутило.

– Что именно?

– Вы позволите? – Вяземский выставил локоть, приглашая взять его под руку. – Нам лучше поговорить в другом месте. Возможно, было бы благоразумнее, если бы вы сейчас отправились домой. Что-то мне подсказывает, что ваша овдовевшая родительница не преисполнится восторга, узнав о вашей ночной прогулке.

– Вы даже не знаете мою родительницу, – почти возмутилась я.

– О, поверьте, мне многое довелось узнать всего за один день. Да и никакая мать не обрадуется, если её дочь станет прогуливаться по железнодорожным путям в такое время суток. Так что позвольте, я провожу вас домой. А по дороге поговорим. Согласны, Пелагея Константиновна?

Он посмотрел на меня прямо и без улыбки, но в его взгляде чувствовала мягкость и участие, которого мне так не хватало сейчас. Было бы глупо немедленно доверять малознакомому мужчине, потому я дала себе установку держаться начеку. И всё же согласилась с Вяземским – мне правда пора было возвратиться домой, дабы не накликать на себя беду.

Я взяла его под руку, и вместе побрели вдоль рельс к станции.

Глава 17.

Некоторое время шли молча. Уж не знаю, почему молчал инспектор, но лично я помалкивала, потому что ощущала некоторую неловкость. Сложно сказать, какой природы была эта неловкость? Оттого, что кругом ночь, а мы бредём вдвоём под звёздами, будто парочка влюблённых, хотя влюблёнными не являлись? Или потому, что ходить с кем-то под руку, особенно – с едва знакомым мужчиной, не являлось для меня чем-то обыденным? Или же потому, что ощущала себя рядом с Вяземским какой-то ужасно маленькой, хрупкой и… в то же время защищённой?

Последнее – особо странное чувство для меня. В своей жизни (я имею в виду – своей прошлой жизни) я привыкла полагаться исключительно на себя, а мужчинам не доверяла в принципе. Конечно, среди моих коллег-мужчин попадались ответственные квалифицированные работники, которым я легко могла что-то поручить. Вот только мужчинами их я не воспринимала.

А от Гавриила Модестовича ощущалась какая-то огромная, необъяснимая, тягучая и мощная мужская сила, отмахнуться от которой запросто не получалось. Он излучал уверенность и спокойствие в равной степени, чего я ни разу не встречала в других представителях мужского пола.

Это чувство легко могло бы околдовать, но я заставила себя сохранить здравый рассудок. Никакая романтика, уж тем более – надуманная на пустом месте, не могла сбить меня с моей цели.

Вдруг инспектор дёрнул меня куда-то в сторону, чем опять напугал меня. Мы проходили мимо первой рабочей пристройки, и Вяземский вместе со мной юркнул за угол. Я лишь успела понять, что он от кого-то прячется, но не успела разглядеть, от кого.

– Что случилось? – шёпотом спросила я.

Гавриил Модестович приложил палец к губам:

– Тс-с!.. Там кто-то идёт.

Я аккуратно выглянула за угол строения: к путям, ровно к тому месту, где мы находились пару секунд назад, приближалась фигура в бушлате.

– Это обходчик, – догадалась я. И, приглядевшись, уточнила: – Семён Кувалдин, – затем перевела взгляд на инспектора: – О чём вам-то переживать?

– Я переживаю не за себя, Пелагея Константиновна, – проворчал он, покачав головой. – Я пекусь о вашей репутации. Климент Борисович велел вас больше не подпускать к делам станции. Так что просто берегу вас от неприятностей.

– Не допускать? – чуть ли не по слогам прошипела я. – Да как он смеет?!

– Он – начальник, – напомнил инспектор. – И чисто теоретически прав.

– Прав?!

– Пелагея Константиновна, – хмыкнул Вяземский, – разумеется, у меня на данный счёт может быть иное мнение. Однако факты говорят о том, что негоже допускать к работе транспортного узла посторонних лиц. А вы фактически является посторонней.

– Если кто и есть тут посторонний, то это Толбузин! Вместе с его раздолбаем-сынком! – возмущённым шёпотом выпалила я.

На мою гневную вспышку Гавриил Модестович отреагировал тихим смехом, что меня только больше рассердило.

– А что смешного?

– Ровным счётом ничего, – он поджал губы и прекратил смеяться. – Право же, смешного мало. И кое в чём я с вами согласен. Иначе бы не стал вас покрывать. Но мы должны действовать по правилам.

– «Мы»?.. – я прищурилась.

Вяземский сощурился в ответ:

– А разве мы ещё не заключили своего рода негласный альянс с целью раскрытия станционных тайн? – он снова улыбнулся, но уже не насмешливо, а дружески.

– Я с вами пока что никаких альянсов не заключала, – горделиво парировала ему. – На данный момент мне вообще невдомёк, какие разумения вы имеете в текущем положении.

– Идёмте, – не прекращая улыбаться, Гавриил Модестович вновь выставил для меня свой локоть. Как только мы опять двинулись в путь, его улыбка пропала, и инспектор заговорил уже серьёзно: – Меня многое тревожит, Пелагея Константиновна. Последние месяцы на станции случалось немало происшествий туманного и недоброго характера. И не столько меня выбивает из колеи их туманность, сколько частота, с которого они происходили. Собственно, потому и было принято решение о моей командировке сюда. Тень сомнений достигла высшего руководства в министерстве. Здесь совершенно точно происходит нечто подозрительное.

– Саботаж? – предположила я.

– Возможно, – осторожно кивнул инспектор. – Нельзя исключать такой причины. И моё дело – выяснить, так ли это на самом деле.

– Но кто и зачем может саботировать работу станции?

– Это нам и предстоит узнать, – он повернул ко мне голову и глянул сверху-вниз, прямо в глаза. – Могу ли я рассчитывать на вашу помощь и поддержку?

– Разумеется, – без промедления отозвалась я.

– И могу вам всецело доверять?

– Лишь в том случае, если я могу доверять вам, Гавриил Модестович, – ответила со всей строгостью и серьёзностью.

– Справедливо, – согласился Вяземский. – И за себя могу сказать, что со своей стороны сделаю всё, чтобы пролить свет в этом царстве сумрака, – остановился и добавил: – Вы можете довериться мне полностью, Пелагея Константиновна. Взамен от вас рассчитываю получить столь же верного соратника, доверенного и компаньона. Каково ваше решение?

– Моё решение аналогично, – заявила я и протянула руку. Но не так, как дамы протягивают для поцелуя кавалерам, а по-деловому, по-мужски.

Гавриил Модестович уставился на мою ладонь и немного поколебался. Однако затем уверенно и твёрдо пожал. С этого момента я по-настоящему ощутила, что отныне не одинока в своих изысканиях. У меня появился первый и очень ценный союзник, лучше которого было просто не придумать.

– Итак, наш пакт заключён, – подытожил Вяземский.

– Совершенно верно.

– Теперь мне хотелось бы услышать, что ещё подсказали ваши знания и интуиция насчёт тех вещественных доказательств, что вы отыскали.