Текст книги "Эхо Мертвого озера"

Автор книги: Рэйчел Кейн

Соавторы: Кэрри Райан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Но вместо этого я бросаюсь мимо нее к крыльцу. Его край выгибается, обдавая горячей волной. Я хватаюсь за него руками, почти не замечая, как тлеющие угольки падают на кожу и одежду.

Коннор стоит на четвереньках, весь дрожа и пытаясь подняться. Я подхватываю его, прижимая к груди, как когда-то давно, когда сын был маленьким. Глажу его голову, опускаю ее к себе на плечо, чтобы защитить как можно лучше, пока мы не уберемся подальше от пылающего ада.

Мы уже спустились на нижнюю ступеньку, когда позади раздается жуткий грохот, словно содрогнулся весь мир. Обрушилась половина дома. Я загораживаю собой Коннора, вокруг разлетаются пылающие обломки.

Оказавшись на безопасном расстоянии, падаю на колени и баюкаю Коннора, как младенца. Быстро ощупываю сына, убедившись, что ни один уголек не загорелся, прижимаю ладонь к его щеке, склоняюсь над ним.

– Коннор, посмотри на меня, – упрашиваю его.

Коннор моргает, на секунду открывает глаза и опять закрывает. Он глубоко вздыхает, на трясущихся губах появляется еле заметная улыбка, а потом сын произносит слово «мама».

– Я здесь, – отвечаю ему. Сердце колотится, мысли путаются, когда я понимаю, как сильно он пострадал. Вся футболка в крови, рука тоже. Кожа на тыльной стороне ладоней мокрая и в пузырях.

– Держись. Пожарные и спасатели уже едут. Просто держись.

Смотрю туда, где осталась Ви. Она прислонилась к дереву и кивает, что с ней все в порядке. Я снова сосредотачиваюсь на Конноре, на его прерывистом дыхании. Крепко обнимаю его, ненавидя себя за то, что не в силах помочь сыну. Ему так больно, а я ничего не могу сделать…

Звук сирен все ближе, они перебивают и перекрикивают друг друга. Сквозь деревья уже мелькают синие и красные огоньки. К ним присоединяется еще один звук – рев двигателя. Это же моя машина, я оставила ее на краю поляны. Оборачиваюсь и вижу, что она движется, и клубы дыма, подсвеченные фарами, кажутся вихрями.

В первую секунду мелькает мысль, что Мэнди убирает внедорожник, чтобы дать проехать автомобилям «Скорой помощи». А потом я понимаю, что машина набирает скорость. И несется прямо на нас.

Не до раздумий: хватаю Коннора и перекатываюсь по земле, рядом шуршат шины. Поднимаю глаза и только тогда замечаю в свете фар какую-то фигуру. Это Уилла. Она пытается отскочить в сторону, но чуть-чуть не успевает.

Передний бампер таранит ее бедро, Уилла падает. Вспыхивают стоп-сигналы, и в первую секунду я решаю, что Мэнди остановилась проверить, что стало со сбитым ею человеком. Но когда загораются сигналы заднего хода, я понимаю: она возвращается за нами.

Я уже поднялась на ноги и тащу Коннора к краю поляны. Ви ждет, обнимает нас, увлекает вперед. Едва мы скрываемся за ближайшим деревом, сзади раздался грохот. Вокруг разлетаются осколки, лязгает металл, и внедорожник врезается в дерево у нас за спиной.

Водительская дверца открывается, и, пошатываясь, выходит Мэнди. И интуитивно – чутье опережает мозг – я понимаю: в руке у нее пистолет. Не знаю, откуда он у Мэнди, да и наплевать. Я тут же начинаю действовать: отодвигаю Коннора и тянусь к кобуре под мышкой за своим пистолетом. Но сын тяжело навалился на меня всем телом, и мне нужно больше времени, чтобы вытащить ствол.

Хотя это не важно, потому что внезапно передо мной вырастает Ви и встает между мной и Мэнди, не давая мне выстрелить.

– Ви, с дороги! – кричу ей.

Она не слушается и не трогается с места, стоя прямо перед Мэнди. Они всего в нескольких футах друг от друга. Если Мэнди выстрелит, ни за что не промахнется. Она тоже понимает это, потому что начинает гоготать:

– Долбаная идиотка…

Ви бросается на нее. Мэнди жмет на спусковой крючок.

Щелчок – и ничего. Магазин пуст.

До Мэнди это доходит в ту секунду, когда кулак Ви прилетает ей в челюсть. Голова Мэнди опрокидывается, колени подгибаются, и она валится наземь без сознания.

Потоптавшись, Ви обессиленно падает на колени рядом с ней.

Я подскакиваю к Мэнди, хватаю ее ствол и проверяю, пуст ли патронник, прежде чем вынуть магазин. И поворачиваюсь к Ви:

– О чем ты только думала?

Я произношу это резче, чем хотела, но сейчас во мне все кипит.

Уголок ее рта приподнимается.

– О том, что мне было лень зарядить обойму после нашей последней поездки на полигон.

Плохая отговорка. Просто кошмарная. Ее могли убить! Я открываю рот, чтобы возразить, но Ви поднимает руку:

– Ты же учила нас всегда следить, сколько осталось патронов, – вот я и следила.

Коннор еле слышно хихикает. Когда я достала пистолет, он сполз на землю и теперь сидит у моих ног, с усилием опираясь на одну руку. Пол-лица в крови и в саже, но глаза открыты, он настороже. И даже пытается улыбнуться. Сын слаб, но хотя бы в сознании.

Какое облегчение… С ним все будет хорошо. С обоими детьми. Я сажусь на землю между ними, обнимая обоих, когда на поляну выезжает первая пожарная машина.

43
Гвен

Оценив тяжесть ранений Ви, парамедики сразу начинают действовать. Как только она оказывается в машине «Скорой помощи», один ставит капельницу с обезболивающим, другой перевязывает живот, чтобы остановить кровотечение. Еще двое занимаются Уиллой, которая до сих пор без сознания и с переломом после наезда моей машины.

Третий перевязывает голову Коннору, пока четвертый светит ему в глаза фонариком и задает кучу вопросов, чтобы проверить, насколько сын пострадал. Они уже начинают заносить его в другую машину, когда раздается крик:

– Это он! Это он сделал! Он похитил Уиллу!

Из темноты и дыма, спотыкаясь, выходит Мэнди в накинутом на плечи серебристом спасательном одеяле, за ней по пятам следует полицейский. Она тычет пальцем в сторону Коннора.

– Это он пытался нас убить!

Офицер, прищурившись, направляется к Коннору. Тут же срабатывает защитный инстинкт, и я загораживаю полицейскому дорогу, трясясь от ярости:

– Не смейте трогать моего сына!

Рука полицейского ложится на кобуру. Но, по крайней мере, у него хватает ума оценить опасность.

– Мэм, отойдите в сторону.

Я сжимаю кулаки:

– Не трогайте сына. Он здесь ни при чем.

– Арестуйте ее, – вопит Мэнди из-за его плеча. – Она сбила Уиллу! Это ее машина!

Офицер уже вытащил пистолет.

– Это правда, мэм?

– Нет! – кричу я в ответ. Просто ушам своим не верю. И указываю на Мэнди: – За рулем была она.

После моих слов плечи Мэнди начинают содрогаться и она душераздирающе всхлипывает.

Офицер снова прищуривается.

– Мэм, это ваша машина?

– Да, но…

Он принимает оборонительную стойку.

– Очень медленно поднимите руки и положите на затылок.

Краем глаза я чувствую какое-то движение. Офицер тоже. Он поднимает пистолет, готовясь выстрелить. Я вскидываю руку, останавливая Коннора, выпрыгивающего из машины «Скорой помощи».

– Моя мама не виновата! – кричит он.

Я обнимаю сына, поворачиваясь так, чтобы закрыть его собой, если полицейский вдруг решит выстрелить.

– Коннор, тише, все хорошо, – успокаиваю его.

Но сын вырывается из объятий:

– Это Уилла и Мэнди все подстроили. Они пытались меня подставить, как будто я во всем виноват.

Мэнди за спиной офицера вопит еще громче:

– Он врет! Разве вы не знаете, кто он? Его отец – Мэлвин Ройял! Он сын серийного убийцы. Он связал Уиллу и сказал, что хочет живьем содрать с нее кожу. Я была там! Я видела, как она была привязана к стулу! Скажи им, Коннор. Ведь это правда. Скажи им!

Сын качает головой.

– Я не… Она не… Я имею в виду, что Уилла позвонила мне и сказала, что ей нужна помощь. Она уже была связана, когда я ее нашел… – Голос сына начинает дрожать.

– Тише, Коннор, – прошу я его. – Больше ничего не говори.

– Но, мама… – Он несколько раз моргает, словно пытаясь сосредоточиться. – Я не сделал ей ничего плохого.

В его голосе такое отчаяние, что у меня чуть сердце не останавливается.

– Знаю, сынок.

– Я не… – Он качает головой и снова моргает. – Я не…

Кажется, ему плохо.

– Коннор? Коннор!

Сын начинает оседать. Он слишком тяжелый, чтобы удержать его, и я могу только смягчить падение собственным телом, когда мы вместе валимся на землю.

– Я не как он. Не как Мэлвин. Я не монстр.

Я обнимаю его за плечи и только тут понимаю, что плачу.

– Коннор! Ты меня слышишь? Помогите! – кричу я.

Парамедики мигом подскакивают к нам, снимают Коннора с моих колен и кладут на землю. Я, как в тумане, наблюдаю, как они проверяют его жизненные показатели, пытаются привести в чувство. Они действуют уверенно и четко, но я вижу, как они торопятся. И мне страшно.

– С ним все будет хорошо? – кричу я.

Они не отвечают – слишком заняты Коннором. Поднимают его на каталку и везут к машине «Скорой помощи». Я иду следом и вдруг чувствую на плече чью-то руку. Это офицер.

– Мэм, мне нужно, чтобы вы прошли со мной и ответили на вопросы.

Разворачиваюсь лицом к нему:

– Я не оставлю сына.

Полицейский тянется за наручниками.

– Мэм…

Я оскаливаюсь и широко развожу руки.

– Единственный способ изолировать меня от сына – это застрелить меня.

Офицер не поднимает пистолет, и я опять поворачиваюсь к машине. Полицейский отпускает меня, но до са́мой больницы едет за «Скорой» с включенной мигалкой и сиреной. Коннором занимаются всю дорогу – ставят капельницы, вводят лекарства, выкрикивая какие-то цифры и статистические показатели, в которых я ни бум-бум.

Я стараюсь не мешать и, сидя в сторонке, могу только прикасаться к ногам Коннора. Они почему-то голые, и, глядя на них, я вспоминаю, как когда-то целовала эти пальчики, чтобы рассмешить сына. Это срабатывало всегда, даже если Коннор бился в страшной истерике. Как только я притворялась, что сейчас съем его ноги, сын не мог удержаться от хохота.

Не представляю, как я буду жить, если больше никогда не услышу его смех.

Гардения – маленький городок в сельской местности, больница тоже небольшая, и несколько тяжелораненых одновременно здесь большая редкость. Три «Скорых» подъезжают одна за другой с интервалом в десять минут, быстро заполняя стоянку.

Я останавливаю первую попавшуюся сотрудницу:

– Ви, моя дочь… Ее привезли с ранением живота.

Женщина опускает руку мне на плечо:

– Ею занимаются.

Я чувствую, что дрожу от страха.

– И мой сын – я приехала вместе с ним.

– Как только что-то выясним, сразу сообщим.

Я даже не понимаю, что иду вместе с ней в приемный покой и оказываюсь лицом к лицу с тем самым офицером. Он жестом указывает на стул. Сажусь только потому, что не знаю, чем еще себя занять. Не замечаю, как полицейский куда-то отлучается, но он снова возникает передо мной и предлагает кофе.

Неожиданно со стороны человека, которому я совсем недавно предлагала застрелить меня.

Через несколько минут подъезжает четвертая машина. Я слышу ее сирену, а потом в отделение неотложной помощи заходят медики и Мэнди, все еще оплакивающая свою бедную подругу и те ужасы, которое они пережили из-за мальчика-монстра.

Еще не успев осознать это, я вскакиваю с места. Полицейский, видимо, тоже растерян моей внезапностью, потому что я уже пробегаю половину приемного покоя, прежде чем он делает жест, пытаясь остановить меня.

Поздно. Я подскакиваю к Мэнди, не задумываясь, протягиваю руку и срываю с ее шеи эту идиотскую цепочку с талисманом. Мэнди протестующе визжит.

Я раскачиваю цепочку перед ее лицом.

– Думаешь, я не знаю, что это? Думаешь, я не знаю все и про тебя, и про Уиллу, и про Джульетту? И про идиотские игры, в которые вы любили играть?

Взгляд Мэнди меняется. В нем изумление и страх. Она моргает, пытаясь изобразить саму невинность:

– Не понимаю, о чем вы говорите. – Она смотрит мимо меня на полицейского: – Она только что напала на меня у вас на глазах. Разве вы не остановите ее?

Я наклоняюсь к ней ближе.

– Я нашла сообщения в телефоне Джульетты. Она так и не удалила их. И не удалила секретный чат.

Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.

– Да, а еще мы нашли тело Джульетты, – сообщаю я и, по наитию, добавляю: – Я говорила на месте преступления с судебным патологоанатомом. Все подстроено как самоубийство, но она считает это убийством. Положение тела указывает, что Джульетта себя не убивала.

Мэнди таращится на меня, судорожно глотая воздух.

– Это Уилла, – уверяет она. – Она все придумала. Клянусь, это так. Она сказала, что убьет меня, если я не подчинюсь. – Мэнди поворачивается к полицейскому: – Поверьте мне. Уилла спланировала свое похищение. Она связала себя, взяла нож, чтобы все выглядело так, будто ее ранили. Клянусь, я не знала, что она задумала, пока не пришла туда…

* * *

Восстановление после ранений – дело небыстрое. Я знаю это на собственном горьком опыте после Сала-Пойнта. Раны Ви и Коннора оказались серьезнее, чем думали вначале, и обоих доставили вертолетом в ближайший центр неотложной помощи высшего уровня – в больницу Университета Дьюка в Дареме. Коннор пролежал неделю в коме – у него диагностировали кровотечение из средней менингеальной артерии[30]30
  Средняя менингеальная артерия – одна из частей верхнечелюстной артерии.


[Закрыть], – а Ви сделали несколько операций, чтобы спасти кишечник после пулевого ранения. Но они поправятся. Как без устали напоминает Сэм, наши дети сильные. Они уже многое вынесли и еще вынесут.

Слава богу, окружной прокурор Нортона отказался выдвигать обвинения, и Сэм и Ланни смогли приехать в Дарем сразу после моего звонка. Не будь рядом никого из моей семьи, я вряд ли пережила бы те мучительные дни ожидания, пока Коннор придет в себя.

Окружной прокурор обосновал свое решение отсутствием тела и, следовательно, нехваткой доказательств для квалификации характера преступления. В газетах написали, что это не значит, что в нашем доме никого не убивали: просто мы оказались достаточно ушлыми, чтобы ничего нельзя было доказать.

Это полная чушь, разумеется. Если б у нас хватило ума убить человека и спрятать труп, то его хватило бы и сообразить: не стоит оставлять столько улик. Но мы с Сэмом понимаем то, о чем в заявлении окружного прокурора не сказано, но подразумевается: как только обнаружат тело, Сэма арестуют, поскольку он по-прежнему единственный подозреваемый.

Так что опасность остается, однако мы привыкли к такой жизни. Другой у нас нет.

Но хотя бы угрозы в адрес Коннора немного поутихли.

Когда Майк узнал от меня о секретном чате, то вместе со своей командой из ФБР сумел добиться судебного приказа и разблокировать секретное приложение в телефоне Кевина. Там обнаружилось полным-полно компрометирующих обсуждений с его несколькими интернет-друзьями. И, похоже, весьма жуткого содержания.

ФБР использовало этот факт, чтобы убедить Кевина пойти на соглашение о признании вины. По договоренности он взял на себя всю ответственность за стрельбу, отказавшись от обвинений в адрес Коннора.

Сообщаю новость сыну, ожидая радостной реакции. Так и происходит, но есть и печаль. Я присаживаюсь на краешек больничной койки.

– Хочешь поговорить об этом? – предлагаю ему.

Ненадолго задумавшись, он качает головой:

– Не сейчас. Может, позже?

Сжимаю ему руку в знак согласия и после секундного замешательства спрашиваю:

– Я хотела узнать еще кое-что. О том, что случилось в Гардении.

Выражение лица Коннора становится настороженным. Мы несколько раз обсуждали события той ночи после того, как сын вышел из комы. С тех пор в его палате побывало множество сотрудников местной полиции, полиции штата и федеральной полиции, которые допрашивали его, чтобы узнать его версию событий.

Благодаря вспышке гнева Мэнди в больнице и сообщениям в телефоне Джульетты нет никаких сомнений в невиновности Коннора. И в невиновности Тревора, слава богу, тоже. Дело против него развалилось, и его наконец освободили, когда был получен ордер на обыск электронных устройств Уиллы и Мэнди и найдены улики, доказывающие: подруги подставили бедного парня.

Похоже, Мэнди ополчилась на Тревора, когда тот не ответил на ее заигрывания на вечеринке в начале года. В качестве расплаты она решила использовать его личность, чтобы в переписке проверить преданность Джульетты.

Основная версия состоит в том, что Мэнди и Уилла хотели проверить, умеет ли Джульетта хранить тайны или все разболтает своему парню. Когда она завела парня, то стала для Уиллы и Мэнди помехой. Они решили, что Джульетта все равно их выдаст – это только вопрос времени, – и избавились от нее. Они подстроили ее встречу с «Бо» в лесу возле Траппер-роуд и убили, инсценировав самоубийство на тот случай, если тело вдруг когда-нибудь обнаружат.

Коннору пришлось столько всего вынести, и я стараюсь дать ему больше свободы. Но есть кое-что, беспокоящее меня. Его слова в ночь пожара.

– Прежде чем потерять сознание возле Угрюмой хибары, ты сказал мне, что ты не такой, как отец. Что ты не монстр. Помнишь?

Сын медленно кивает.

Я крепче сжимаю его руку:

– Ты должен знать – ты совсем не похож на отца.

Он начинает возражать, но я прерываю его:

– Послушай, монстры существуют. И твоей отец, и Уилла Девлин, и Мэнди Стрикленд тому доказательство. Но ты не монстр.

Сын смотрит куда-то в окно, и я замечаю в уголках его глаз слезинки. Хочется протянуть руку и смахнуть их, но мне кажется, что это только смутит его.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он так тихо, что у меня разрывается сердце.

– Потому что ты добрый, любящий и великодушный.

Коннор качает головой:

– Как папа. Он тоже мог быть таким, когда хотел.

– Когда хотел, – соглашаюсь я. – Но в глубине души он был другим.

– А если ты просто видишь меня таким, каким хочешь видеть, потому что я твой сын? – спрашивает Коннор.

Вопрос справедливый. Подразумевается, что родители должны любить и поддерживать детей всей душой. Мы настроены на то, чтобы видеть в них прежде всего только прекрасное. Но это не значит, что мы не замечаем их недостатков.

– Я ненавижу твоего отца, – отвечаю сыну.

Он смотрит не удивленно, а растерянно, не понимая, почему я сейчас заговорила об этом.

– И, если честно, – продолжаю я, – ненавижу Кевина. И жутко ненавижу Уиллу.

Коннор хмурится. Но не успевает он спросить, к чему я веду, как я прижимаю ладонь к его щеке.

– А в тебе нет ненависти к ним. Ты до сих пор видишь в каждом из них человека. Мэлвин Ройял никогда не вернулся бы в горящий дом спасти Уиллу. А ты сделал это. После всего, что она натворила, ты все равно ее спас. Ты не монстр, Коннор. Ты совсем не похож на Мэлвина Ройяла. Ты другой, ты хороший человек.

Сын плачет, даже не пытаясь это скрыть:

– Спасибо, мам.

* * *

Коннор и Ви проводят неделю в больнице, а потом их переводят в реабилитационный центр. Коннор все еще борется за восстановление зрения и равновесия, а Ви должна научиться правильно питаться после того, как ей удалили часть кишечника.

Мы с Сэмом проводим с ними почти все время, возвращаясь в отель, только когда заканчиваются часы посещений. Ланни тоже ходит с нами, пока Ви не советует ей заняться собственной жизнью, а не киснуть в четырех стенах, как неприкаянный призрак.

Ланни не принимает слова Ви слишком всерьез, но действительно начинает больше времени проводит отдельно. В первый раз, когда она спросила, можно ли прогуляться по кампусу Дьюка, я безо всяких сомнений ответила «нет». Особенно после того, что случилось с Коннором и Ви. Я дала им свободу – и вот что из этого вышло.

Будь моя воля, я бы держала детей под крылышком до конца своей жизни.

Но Сэм убедил меня отпустить дочь. Это будет справедливо, говорил он, тем более что Ланни пришлось прервать поездку в Рейн. Скрепя сердце я соглашаюсь. Дни идут, и я вижу, как дочь изменилась. Ее глаза стали ярче, она чаще улыбается. И вообще стала гораздо оживленнее, какой редко бывает дома. И хотя мне нравятся такие перемены, я все равно немного расстроена.

Это все из-за Дьюка – кругом столько студентов с самыми разными интересами… Дочь много времени проводит в библиотеке и говорит, что это так удивительно: она сидит на первом этаже, читает книгу, и вдруг подходит какой-нибудь студент и начинает эту книгу с ней обсуждать. И я понимаю, что это очень нравится Ланни, что к такой жизни стремятся ее ум и душа.

Да, именно это ей и нужно: порвать с прошлым, связанным с Мэлвином Ройялом, начать все заново, быть собой.

Значит, Ланни уедет. При одной мысли об этом в груди все сжимается, сердце колотится в панике. Даже не представляю, как отпущу ее. А вдруг я понадоблюсь ей, а меня не окажется рядом?

Как-то днем, когда мы сидим в зале реабилитационного центра, Ланни начинает рассказывать о каком-то смешном случае, когда она ходила утром в приемную комиссию. Коннор ухмыляется.

– В приемную комиссию? Ты хочешь подать документы?

Дочь бросает на меня быстрый взгляд и отводит глаза.

– Не знаю, – отвечает она. – Я вообще сомневаюсь, что смогу поступить.

Я‐то знаю, почему Ланни не уверена насчет заявления. Из-за меня. Она не говорит это вслух, да и не нужно. Достаточно одного взгляда в мою сторону. Внезапно передо мной вспыхивает картина, как может закончиться жизнь дочери, если продолжать в том же духе: она никогда не поступит в колледж; никогда не уйдет из дома; она никогда не познает ни мира, ни саму себя, не поймет, что ей интересно. Она не сможет развиваться, будет топтаться на месте, а виноватой окажусь я, потому что слишком крепко в нее вцепилась.

Я никогда не хотела, чтобы дочь боялась всего на свете. А только хотела, чтобы она научилась оценивать возможные опасности и справляться с ними.

Что-то надламывается во мне; я чувствую нерешительность, сомнение. Я попыталась ослабить хватку и дать детям больше свободы, но чуть не погубила Коннора и Ви.

Как можно просить меня сделать это снова?

И как я могу это не сделать? На самом деле день, который не сулит ничего опасного, никогда не настанет. Моя бдительность в отношении «Сайко патрол» оказалась бессмысленной, когда разъяренный Кевин пронес в школу пистолет. Моя мания постоянно проверять местонахождение детей оказалась бессильна перед их стремлением к хоть малейшему проявлению свободы.

Я пыталась ограничить доступ Коннора к информации о его отце, а в итоге сын только начал копать глубже. Если я не ослаблю хватку, то в конце концов задушу детей. А им необходимо свободное пространство, чтобы дышать.

Я вижу, с какой тоской Ланни смотрит в окно в сторону кампуса. Как я могу наблюдать, как моя дочка так отчаянно чего-то хочет, и не сделать все, что в моих силах, чтобы она это получила?

Я потратила столько лет, чтобы мы остались в живых, были в безопасности, что забыла, зачем вообще это нужно. Чтобы мы могли жить своей жизнью. Вот почему мы прекратили бегать туда-сюда и осели в Стиллхаус-Лейке: потому что нам нужно было найти место, где мы могли бы почувствовать себя дома, пустить корни. Именно там мы построили дом и стали семьей.

Стиллхаус-Лейк – то место, где мы сделали выбор. То место, где мы решили, что с нас хватит, хоть я и боялась до чертиков. И пусть каждый день в Стиллхаус-Лейке я провела в постоянном страхе перед Мэлвином и его приспешниками, но я справилась. Мы это пережили.

Все к лучшему. Если б мы поддались моему порыву, то сбежали бы при первых признаках опасности. И, наверное, так и бегали бы до сих пор, преследуемые то Мэлвином Ройялом, то «Ангелами» – с Сэмом на их стороне прицела. Потому что он никогда не узнал бы нас поближе, никогда не изменил свое мнение обо мне.

Мы не стали бы одной семьей, как сейчас. Значит ли это, что мой порыв сбежать из Стиллхаус-Лейка оказался ошибочным? Не знаю. Но я точно знаю, что в мою жизнь опять вернулся страх и его слишком много. И что я уже не доверяю сама себе, как раньше.

Пора с этим кончать.

Так больше нельзя.

Мне нужно перестать убегать от себя. От того, что случилось в Сала-Пойнте. От боли Коннора. От потребности Ланни найти свое место в жизни.

Раньше я заставляла себя мириться со страхами и делать то, что лучше для моих детей. Я выступила против Мэлвина Ройяла. Я одолела «Авессалома».

Я привыкла бороться. Привыкла настаивать на своем. Раньше я была сильной.

Вот что сделал со мной Джонатан Уотсон: он заставил меня бояться.

Но это не настоящая я.

И, черт возьми, я точно не хочу видеть такой свою дочь.

– Ты наверняка сможешь поступить в Дьюк, – говорю я Ланни. – С твоими-то оценками… И для офигенного вступительного биографического эссе материала у тебя больше чем достаточно.

Она моргает, глядя на меня, как будто я вдруг заговорила на незнакомом языке. Но я не останавливаюсь:

– А если ты предпочитаешь Рейн, мы выберем подходящий уик-энд, чтобы вернуться туда еще раз. А лучше составь список всех интересных тебе колледжей, и мы можем объехать их на машине.

Ланни вопросительно смотрит на Коннора. Он пожимает плечами и смотрит на Сэма. Сэм поднимает бровь и смотрит на меня. Ему любопытно, к чему я клоню, и он позволяет мне продолжать. Я выдерживаю его взгляд и тут понимаю, что приняла решение, даже не посоветовавшись с ним. Но почему-то я уверена: он меня поддержит.

– А с остальным разберемся вместе, – говорю я им. – Только одно правило… – Тянусь к Сэму и беру его за руку. – Больше не позволять страху управлять нашей жизнью. Мы живем по своим правилам, и ни по чьим другим. Договорились?