Текст книги "Эхо Мертвого озера"

Автор книги: Рэйчел Кейн

Соавторы: Кэрри Райан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

И если она говорит, что боится Мэнди, я тоже ей верю. И сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее.

29
Гвен

Джосайя Паркер живет в центре штата. Эта местность не случайно прозвана Сосновой глушью – сплошные сосновые леса и почти ничего, кроме них.

У меня уходит больше часа, чтобы добраться до крошечного городка, где обитает Джосайя (если это вообще можно считать городом), и еще пятнадцать минут, чтобы добраться до самого́ дома. Бо́льшую часть пути я проклинаю сельские дороги и то безумное количество времени, которое потратила на них в ходе этого расследования.

И как люди могут что-то успевать, тратя столько времени на дорогу? Правда, я довольно долго жила и в более глухих местах и могла бы привыкнуть. На самом деле я понимаю: злость на дорогу – просто повод отвлечься от тревоги.

Я готова провести несколько часов за рулем, но только по пути домой. Хочу вернуться в Стиллхаус-Лейк и выяснить, что же, черт возьми, творится в нашем доме. Хочу обнять Ланни и убедиться, что с ней все хорошо. Хочу оказаться в объятиях Сэма, чтобы он хоть ненадолго разделил со мной тяжкий груз моих страхов, а я могла передохнуть.

Но вместо этого я плутаю по Сосновой глуши в поисках человека, который не хочет, чтобы его нашли, и, скорее всего, не пожелает со мной разговаривать. Возможно, я приехала зря.

Наконец, миновав несколько развилок, то и дело сворачивая не туда и возвращаясь назад, нахожу дом Джосайи. На самом деле не дом, а домишко, и смотреть-то не на что – чуть больше трейлера на пятачке среди сосен.

Паркуюсь на дороге, а не на подъездной дорожке, чтобы машину не заблокировали – не хочу рисковать: вдруг придется спасаться бегством. Проверяю пистолет, убираю его обратно в кобуру под мышкой, сверху надеваю куртку. Со стволом мне всегда спокойнее – особенно сейчас, когда неизвестно, чего ждать. Иду к домику и звоню в дверь.

Мне открывает молодой человек – ему за двадцать, но не больше тридцати, худощавый, с угловатым лицом, аккуратной стрижкой. Он слегка приоткрыл дверь, загораживая собой проем. Я тоже всегда так делаю – остаюсь за дверью, чтобы навалиться всем весом и закрыть ее, если понадобится.

Первым делом Джосайя смотрит куда-то мне за спину и только после этого – на меня. Еще одна знакомая привычка. Параноик, как и я. Но у меня есть на это причины. Интересно, у Джосайи тоже? Я уже в полной боевой готовности – на всякий случай.

– Чем могу помочь? – интересуется он.

Я заранее достала и открыла удостоверение. Джосайя бросает на него взгляд, мгновенно насторожившись.

– Гвен Проктор, – представляюсь я. – Частный детектив. Я хотела бы побеседовать с вами о Джульетте Ларсон.

При упоминании Джульетты он меняется в лице, замыкаясь.

– Послушайте, я уже беседовал с копами. С меня сняли все подозрения. У меня есть алиби на тот день, когда она пропала, его проверили. Это все, что вам нужно знать. Мне больше нечего сказать.

Он отступает в дом, начиная закрывать за собой дверь.

– Да, знаю, вы ни при чем, – говорю я. – Ее убийца признался сегодня утром.

Он замирает. На его лице отражается целая гамма чувств, в которой трудно разобраться.

– Она мертва?

Я киваю.

– Вы видели тело?

– Его пока не нашли.

Он на секунду задумывается и качает головой.

– Я не был бы так уверен, что она мертва. Пока не найдут тело.

Как странно и цинично это звучит – ведь речь о совсем юной девушке…

– Почему вы так считаете, мистер Паркер?

– Джосайя, – поправляет он.

– Хорошо, Джосайя. Вы думаете, она еще жива?

Он пожимает плечами:

– Не удивлюсь, если она устроила этот спектакль, только чтобы привлечь внимание. Она и раньше вытворяла подобное. Ей нравится портить людям жизнь.

Я хмурю брови. Его слова не вяжутся с тем, что я знаю о Джульетте.

– Семнадцатилетний парень в тюрьме. Тоже мне спектакль, черт подери…

Он фыркает:

– Вы не знаете Джульетту.

Ничего себе… Пока Джосайя не вызывает особого доверия. Однако преподобный Уокер был против того, чтобы я говорила с ним. И я хочу знать, почему.

– Что ж, – прошу я. – Просветите меня.

– А мне это зачем?

– Затем, что мальчика, который признался, зовут Тревор, и его бабушка наняла меня доказать его невиновность.

– Похоже, трудная задачка, если уже есть признание. – Паркер скрещивает руки на груди, прислонясь к дверному косяку. – Вы уверены, что это не он?

Не знаю, какого ответа он ждет, или это что-то вроде проверки, но я говорю правду:

– Я уверена, что нужно сохранять объективность до получения всех доказательств.

Он долго разглядывает меня:

– Ладно, я поговорю с вами. Но только не для протокола. Серьезно, не хочу, чтобы мое имя где-то всплыло. Эта девчонка и так уже испортила мне жизнь, и мне не нужны новые неприятности.

Я снова удивлена его враждебностью к Джульетте, особенно после новости о ее гибели. Большинство проявляют хоть какое-то уважение к мертвым, но не Джосайя. Правда, он не считает ее мертвой. Хотя трудно поверить, что пятнадцатилетняя девочка могла инсценировать собственное убийство, и никакие факты, которые я о ней знаю, не указывают на такую возможность.

Он указывает на пару кресел во дворе.

– Вы не против поговорить здесь? Без обид, но я не люблю незнакомцев в своем доме.

И я снова поражаюсь, насколько мы с Джосайей похожи: оба не доверяем людям. Мне тоже не нравится мысль оказаться взаперти в доме незнакомого человека, поэтому я соглашаюсь:

– Подойдет.

Джосайя ждет, пока я сяду первой, прежде чем последовать моему примеру. Кресла достаточно далеко друг от друга, и я уверена: если он вздумает напасть, я успею достать пистолет и защитить себя. Поэтому слегка расслабляюсь, но все равно начеку.

– Итак, расскажите про Джульетту, – прошу я, как только Джосайя устраивается в кресле.

Он вздыхает и откидывается на кресельную спинку.

– Господи, с чего же начать? – На секунду задумывается и продолжает: – Я вырос на Среднем Западе, в Айове. Переехал в Гардению после колледжа. Я никого там не знал, но в Объединенной методистской церкви была вакансия, а я как раз искал работу, параллельно подав заявление в семинарию. Мне хотелось стать пастором, работающим с молодежью… – Он мрачно качает головой.

Я уже знаю, что он работал в церкви, но все равно удивляюсь его намерению поступить в семинарию и стать пастором. В нем столько злости и обиды… Трудно представить, как он проповедует любовь и смирение.

– Джульетта была в моей группе. Она особо не выделялась. Сначала приходила изредка, потом чаще и стала постоянным членом группы. Но постепенно – так, что я и сам не заметил, – все поменялось. Она стала… – Джосайя делает паузу, подыскивая подходящее слово. – Проявлять интерес.

Любопытная формулировка.

– В каком смысле?

Джосайя ерзает в кресле. Ему явно не по себе.

– Она приходила пораньше, чтобы помочь мне. После собраний надолго задерживалась, помогала прибраться. Расспрашивала обо мне и моей жизни. Это трудно объяснить, потому что ничего особенного не происходило. Но все… накапливалось. Джульетта начала одеваться более… откровенно. В коротенькие обтягивающие маечки, под которыми явно не было лифчика. Она специально наклонялась поближе или прикасалась ко мне. Как я уже сказал, стала проявлять интерес.

Интересно, сколько здесь правды, а сколько воображения? Джосайя мог неверно истолковать ее намерения, если сам хотел верить, что Джульетта интересуется им. Не в первый раз мужчина, который старше девушки, видит сексуальный подтекст даже в невинном поведении.

– Сколько ей тогда исполнилось?

– Четырнадцать, когда все началось.

У меня такое выражение лица, что Джосайя вздыхает. Он не оправдывается – скорее выглядит усталым.

– Послушайте, я знаю, что вы подумали: что я извращенец. И видел то, что хотел увидеть. А Джульетта была просто невинной девочкой, и это я склонял ее к сексу. Да?

Он прав. Конечно, некоторые четырнадцатилетние развиты не по годам, но все равно почти дети. Неспроста правосудие относится к подросткам не так, как к взрослым: их мозг не вполне сформирован.

– Трудно поверить, чтобы четырнадцатилетняя девочка до конца понимала, что делает.

Я уверена, что такой ответ ему не понравится, но Джосайя соглашается:

– Я тоже так думал. До того, как встретил Джульетту. Она прекрасно понимала, что делает.

Он говорит о ней как о каком-то коварном монстре. В это трудно поверить, учитывая все, что я узнала о ней за последние дни. Нет даже намека, что она была кем-то еще, кроме прилежной ученицы, преданной подруги и любящей дочери. Даже в ее школьных записях нет ничего особенного – ни отстранения от уроков, ни дисциплинарных взысканий за плохое поведение.

– И что произошло?

Он смотрит куда-то вдаль.

– Я ошибся.

По моему опыту, большинство людей не любят признавать свои промахи, и тогда я начинаю искать более надежный источник. Но насчет Джосайи я еще не определилась.

– Как?

– Я позволил себе… быть польщенным ее вниманием.

Я пытаюсь сохранить нейтральное выражение лица, но не уверена, что получается. Мысль о том, что можно серьезно польститься вниманием четырнадцатилетнего подростка, выбивает из колеи. Четырнадцать – это еще ребенок. Невинный ребенок.

Я думаю о Конноре – он всего на год старше, а уже столько пережил. Побольше многих взрослых. У него на глазах арестовали мать, а отца приговорили к смертной казни. Его похищали, его преследовали, в него стреляли. Он видел смерть. Но Коннор не такой, как большинство ровесников. В свои пятнадцать он очень взрослый по сравнению с ними. Пока Джульетта беззаботно жила в маленьком южном городке, Коннору пришлось быстро повзрослеть.

Хотя, возможно, дело не только в этом. Мне проще думать о Джульетте как о наивном ребенке, а вот к Коннору, столько пережившему, я относилась как к взрослому.

Я бросила его наедине с самим собой после стрельбы в школе. Думала, что это правильно – дать ему возможность разобраться самому, – но, кажется, ошиблась. Взять хотя бы меня: как тяжело я пережила Сала-Пойнт, а ведь я взрослый человек. Можно ли ждать многого от подростка?

Я качаю головой, не зная, чему верить. Раньше я полагалась на интуицию и чутье, которые подсказывали, чего хочет от меня Коннор. Теперь оказалось, что и то и другое ненадежно. Я чувствую себя потерянной, брошенной на произвол судьбы.

«Сейчас не до сомнений», – говорю я себе. У меня расследование. Я обещала бабушке Тревора сделать все возможное, и то, что я отвлекаюсь на свои страхи, делу не поможет. К тому же страхи никуда не денутся, когда я закончу с Джосайей. Тогда и разберусь с ними.

Джосайя тяжело вздыхает, не замечая моих метаний:

– Нужно было остановить ее раньше. Дошло до того, что однажды вечером, когда мы вдвоем с Джульеттой наводили порядок после собрания группы, она начала приставать ко мне. Я отказал. Она смутилась и убежала. Я думал, на этом все. Джульетта не приходила несколько недель, а когда пришла, вела себя как ни в чем не бывало. Извинилась, сказала, что ей очень стыдно, умоляла не думать о ней плохо. Я согласился.

Пытаюсь сосредоточиться на рассказе и одновременно наблюдаю за Джосайей, ища намеки на то, о чем он сейчас думает на самом деле. Ловлю его взгляд, вслушиваюсь в нотки его голоса – пытаюсь найти доказательства лжи.

Он явно волнуется, но это и понятно, учитывая тему разговора. Однако я не замечаю никаких признаков, что его рассказ заранее отрепетирован или выдуман.

– Честно говоря, я решил, что на этом все закончилось, – продолжает он. – Она перестала вызывающе одеваться, не пыталась остаться наедине, делать всякие намеки. Она… стала вести себя как обычный ребенок. – Его губы кривятся. – Я просто гребаный идиот.

Даже удивительно, с какой горечью он это произносит. В его голосе все время ощущается злоба. Интересно, прорывалась ли она когда-нибудь наружу, способен ли Джосайя на жестокость?

– Что случилось?

Он проводит рукой по лицу, словно собираясь с духом, и продолжает:

– Однажды вечером в пятницу Джульетта пришла ко мне домой вся в слезах. Она выглядела ужасно – волосы растрепались, лицо опухло от слез. Одежда в грязи, подол разорван… – Он делает паузу, как будто снова мысленно прокручивает эту сцену, и вздрагивает. – Я не мог не впустить ее, а что мне оставалось? Она сказала, что встретилась со своим бойфрендом, дошло до поцелуев. Он захотел большего. Она отказалась, он пытался ее заставить. Она отбилась, ударила его сумочкой. Он выхватил сумочку, Джульетта убежала. А когда оказалась далеко, поняла, что в сумочке остался телефон и она не может никому позвонить. Вспомнила, что рядом живу я, и пришла ко мне, потому что не знала, где еще укрыться.

Я сдвигаю брови, не зная, верить ли Джосайе. В деле Джульетты нет никаких сведений, что на нее когда-то нападали. Хотя неудивительно: часто жертвы насилия скрывают это из стыда или страха. Я сама очень хорошо знаю, как многое дети могут скрывать от родителей. Но трудно поверить, что она не рассказала лучшим подругам. А может, рассказала, а они сохранили ее тайну… Хотя должны были знать, что такая информация важна для расследования.

Или я знаю о Джульетте далеко не все, или Джосайя лжет. Или, скорее всего, и то и другое.

– Продолжайте, – прошу я его.

– Я предложил проводить ее в полицию, но она отказалась. Тогда я предложил отвезти ее домой и рассказать родителям. Она ответила, что они убьют ее, если узнают. Спросила, можно ли принять душ и одолжить чистую одежду, и я согласился. И еще попросила мой телефон – позвонить другу, чтобы он приехал и забрал ее. Я ничего не заподозрил и дал позвонить. Она приняла душ, переоделась в мою старую футболку и шорты, а потом за ней приехал друг. Тогда я видел ее в последний раз – больше на собрания нашей группы она не приходила.

Кое-что в его рассказе меня настораживает:

– Кто забрал ее?

Он хмурится:

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, ее забрал друг. Мне интересно кто. Джульетте было четырнадцать. В Северной Каролине действует система градуированных водительских прав. Водить машину ночью можно только с шестнадцати с половиной лет. Значит, тот, кто забрал Джульетту, должен быть старше. Вот мне и интересно, кто же это.

Похоже, я застигла Джосайю врасплох, как будто раньше он никогда над этим не задумывался.

– Не знаю.

– Девочка приходит к вам после нападения, а вы позволяете ей сесть в машину неизвестно с кем? Даже не подумали проводить ее? Поговорить с водителем? Узнать его имя?

Джосайя открывает и закрывает рот и опускает взгляд.

– Хотите знать правду? – наконец спрашивает он.

Я поднимаю бровь:

– А до этого вы говорили неправду?

Он смотрит мне в глаза:

– Я был так рад, что она уберется… И поэтому не спросил, кто за ней приедет, и не пытался узнать. Не хотел знать. Как только она зашла ко мне домой, мне сразу стало не по себе. Я подумал, что ей здесь не место, и боялся, что кто-нибудь может увидеть ее. Боялся, что она попросит проводить ее домой – знал, что не смогу отказать. Но еще я понимал, что не стоит разгуливать с ней ночью, когда она в таком виде и в моей одежде, – это может плохо для меня кончиться. Поэтому, когда Джульетта сказала, что позвонила другу и ее ждут внизу, я не стал задавать вопросов.

Похоже, он и в самом деле боялся. Насколько я могу судить, Джосайя от природы подозрителен и склонен к паранойе. Может, он зря подозревал Джульетту, но это не означает, что он не верит в то, что говорит.

Я по-прежнему молчу, и Джосайя, похоже, злится.

– Послушайте, разве вы никогда не прислушивались к интуиции? Так было у меня с Джульеттой. Что-то подсказало, что от нее будут одни неприятности, и я прислушался. И, как оказалось, не зря.

Его слова насчет интуиции попадают в цель.

– А почему, что случилось?

Джосайя снова ерзает в кресле, не сразу решаясь продолжить:

– Через две недели меня вызвал отец Уокер. У него сидел шеф полиции. Они сказали, что одна из молодых прихожанок обвинила меня в сексуальном насилии, и есть доказательства. Фотографии, сделанные на мой телефон и отправленные Джульетте.

Вот так поворот! Все, что до этого рассказал Джосайя, было не таким уж важным. Всякие мелочи, которые можно списать на недопонимание или слишком живое воображение. Но теперь речь об обвинении в преступлении. И очень серьезном преступлении.

Я уже знаю ответ, но все равно спрашиваю:

– Что за фотографии?

– Очень неприличные фотографии Джульетты в моем душе.

Я киваю. Ему не нужно больше ничего говорить. Джи Би расследовала несколько дел, связанных с детской порнографией, и я рада, что меня к ним не привлекали. Но я точно знаю, что за это очень жестко наказывают, особенно если дело расследуют на федеральном уровне и если речь идет о распространении порнографии. Если б обвинения в адрес Джосайи подтвердились, ему грозил бы не один десяток лет тюрьмы.

– У них были эти фотографии? – спрашиваю я. Он кивает. – Вы их видели?

Джосайя ерзает, ему очень не по себе.

– Только одну, но этого было достаточно.

– Достаточно для чего? – не унимаюсь я.

Он явно не хочет отвечать, но все-таки отвечает:

– Достаточно, чтобы понять, что это фото Джульетты, причем непристойное и снятое в моей ванной комнате.

Чертовски серьезная улика.

– Это не все, – продолжает он, прежде чем я успеваю отреагировать. Я приподнимаю брови и жду продолжения. – Фотографии были сделаны на мой мобильник, отправлены Джульетте и сопровождались очень похабными намеками.

Еще хуже, чем я думала. Трудно не позволить чувствам взять верх над разумом. Я невольно думаю о Ланни, моей милой девочке, и о том, как бы я поступила, если б узнала, что с ней случилось что-то подобное. Скрыть отвращение и гнев нелегко, и я не до конца уверена, что у меня получилось.

– Вы можете это объяснить?

– Когда она попросила телефон позвонить другу, то сделала селфи в моей ванной комнате и послала себе фотографии вместе с комментариями. А потом удалила все из моего телефона, чтобы я ни о чем не подозревал. Я был просто в шоке.

На лице Джосайи появляется проблеск надежды, что я поверю ему. Но надежда тут же исчезает, сменившись усталостью. Он понимает, как нелепо это звучит.

– Значит, по-вашему, она все подстроила, – резюмирую я.

– Да, – твердо говорит Джосайя. – Она меня подставила. Меня обвинили в изготовлении и распространении детской порнографии, мне грозили десятки лет тюрьмы. Но шеф Паркс предложил сделку. Сказал, что жертва не хотела бы публичной огласки в суде и все такое. Она хотела все замять. В конце концов я согласился уехать из города и пообещал больше никогда не работать ни с детьми, ни в церкви. – Он хрустит пальцами. – Вот так пришел конец моей мечте стать молодежным пастором.

Любопытная история, но очень уж удобная для Джосайи. Что более вероятно: он воспользовался Джульеттой или Джульетта воспользовалась им?

Я задаю очевидный вопрос:

– Почему вы не подали в суд, если невиновны?

Джосайя смеется, но его смех совсем невеселый.

– Послушайте, и так понятно, чем бы все кончилось. Джульетта предъявила бы мне обвинения, и я оказался бы в центре внимания всего городка. Каждый мой шаг рассматривали бы под лупой. Всякий раз, когда я выпивал в баре, всякий раз, когда ходил на свидание, все грязное белье вытаскивали бы наружу как доказательство, что я извращенец. Под прицелом оказались бы мои бывшие девушки, мои родители. И хотя ничего не доказали бы, потому что я не сделал ничего плохого, – это уже не важно. От такого обвинения не отмыться. Послушайте, я все понимаю, я тоже феминист. Я за то, чтобы верить женщинам: слишком долго их жалобы на сексуальное насилие и домогательства игнорировали или отмахивались от них. Но здесь совсем другое. Джульетта хотела уничтожить меня, и у нее почти получилось, черт побери. У нее многое получилось. Посмотрите, где я живу, – с горечью говорит он, разводя руками вокруг. – Думаете, я этого хотел?

Джосайя прав. Мой первый порыв – поверить версии Джульетты, что вполне естественно. Она вполне правдоподобная и очень трагичная. Девочка влюбляется в мужчину и не понимает, во что ввязывается. Такое часто случается.

Вот только… Не думаю, что Джосайя лжет. Или он говорит правду, или так долго убеждал себя в правдивости этой истории, что она стала для него реальностью. И если он говорит правду, мне придется кардинально пересмотреть отношение к Джульетте.

– По вашим словам выходит, что Джульетта какая-то социопатка.

Он пожимает плечами:

– Вполне возможно. Социопаты в самом деле существуют.

Я бы согласилась, но пока не вижу никаких признаков социопатии у Джульетты. Если она такой опытный манипулятор и готова на многое, чтобы разрушить чужую жизнь, то должны быть еще какие-то проявления ее социопатии.

Да, интуитивно я хочу поверить Джосайи, но не готова сделать это прямо сейчас. Было бы гораздо проще, если б у меня появились убедительные доказательства.

– У вас есть какие-то доказательства вашей версии?

Джосайя качает головой:

– Мое слово против ее слова.

– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

– Если вы говорите правду и Джульетта действительно мертва, то нет. – Он морщится, уставившись на свои руки, как будто только что осознал горькую правду. – Я всегда надеялся, что однажды она раскается и признается. Надеялся, что тогда смогу зажить прежней жизнью. Но если Джульетты больше нет, то правда умерла вместе с ней.

Он со вздохом откидывается в кресле:

– Послушайте, я понимаю. Вы мне не верите, потому что не хотите верить. Это противоречит вашей картине мира. Никто не хочет верить, что женщины способны выдумать такое. Но это случается. И, по статистике, не так уж редко – вы и сами знаете.

Конечно, он прав: ложные обвинения встречаются, это нельзя отрицать.

– Я не сказала, что не верю вам.

Он недоверчиво хмыкает:

– Ладно, не важно. Одно обвинение может разрушить всю жизнь. Даже спустя месяцы, годы, когда расследование давно закончилось, факты не подтвердились и человек оправдан, все равно все помнят: его обвиняли. И жизнь сломана.

Джосайя ничем не выказывает, что узнал меня, так что ему вряд ли известно о моем прошлом.

Ему незачем знать, что я год провела в тюрьме по ложному обвинению – как соучастница бывшего мужа, убийцы стольких женщин. Незачем знать, что я до сих пор сталкиваюсь с этими обвинениями. И не только благодаря сумасшедшим поклонникам и последователям Мэлвина, но и благодаря тем, кто в свое время, когда меня арестовали, прочли только газетные заголовки, а потом даже не удосужились узнать, что меня оправдали.

Эти ложные обвинения все изменили в моей жизни: имя, место жительства, работу, ощущение защищенности. Может, отчасти поэтому я верю Джосайи. Я вижу в нем то, через что прошла сама: гнев и беспомощность перед лицом несправедливости. Ложные обвинения – это так тяжело… Пусть правда на твоей стороне, вдруг оказывается, что до этого никому нет дела.

Да, это самое печальное: знать, что ты прав, а всем наплевать.

Я думаю о бабушке Тревора, совершенно уверенной в невиновности внука. О ее отчаянии из-за того, что полицейские не захотели ее слушать. О ее ужасе из-за того, что никто никогда ей не поможет.

– Думаете, Джульетта могла провернуть то же самое с этим мальчиком, с Тревором? Которого обвиняют в ее похищении и убийстве?

Джосайя разводит руками:

– Не исключено. Честно говоря, я только рад, что она от меня отстала. Когда ко мне заявились копы из Гардении и сказали, что Джульетта пропала, я просто запаниковал. Решил, что она снова меня подставила. Хвала Господу, у меня алиби, иначе я уже оказался бы за решеткой.

Я хмурюсь, вспомнив, что Джосайя уже говорил: полиция Гардении вышла на него. Хотя в деле Джульетты об этом ничего нет. Иначе мне было бы гораздо проще разыскать Джосайю.

– В полицейских отчетах нигде не сказано про ваш допрос.

Похоже, Джосайя не удивлен.

– А зачем им это надо? Меня исключили из числа подозреваемых, так что нечего ворошить прошлое.

И все-таки мне это не нравится. Не нравится, что полиция скрыла такой факт.

Джосайя подается вперед, уперев руки в колени.

– Послушайте, вы спросили про Джульетту. Я все рассказал. Можете верить, можете нет. С этой девушкой было что-то не то. Если вы спро́сите, опечален ли я ее смертью, то не могу сказать, что это так. – Он встает. – Скажу только одно: я недооценил Джульетту и дорого за это поплатился. Если вы повторите ту же ошибку, это будет уже на вашей совести. А теперь, если вы не против, я хочу, чтобы вы убрались отсюда и никогда не возвращались.

Он поворачивается и уходит в дом, хлопнув дверью.