Текст книги "Эхо Мертвого озера"

Автор книги: Рэйчел Кейн

Соавторы: Кэрри Райан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

25
Гвен

Я только что закончила говорить с Сэмом, когда в дверь номера стучат. Хмурюсь: вряд ли кто-то знает, что я здесь, и тем более ищет меня. Тянусь за пистолетом и встаю с кровати. Бесшумно подхожу к двери, соединяющей наши комнаты, и заглядываю к детям. Коннор с планшетом, Ви смотрит телевизор. Я прижимаю палец к губам, призывая их сидеть тихо и быть начеку, и закрываю дверь.

Сделав глубокий вдох, подхожу к окну, выходящему на парковку. Отдергиваю занавеску в сторону и выглядываю. У моей двери стоит пожилая женщина. На ней старенькое платье, в руках она сжимает большую поношенную сумку. Спина прямая, подбородок приподнят, губы целеустремленно сжаты.

Разглядываю ее, ища признаки возможной опасности. Не важно, что ей, скорее всего, уже за семьдесят: для меня это незнакомый человек, который ищет меня в мотеле. Вполне вероятно, что она вооружена и приготовила засаду.

Иду к двери, стараясь прижиматься к стене, и открываю ее достаточно широко, чтобы цепочка натянулась.

– Чем могу помочь?

Она смотрит на меня по-старчески подслеповато. Все лицо в морщинах, складки вокруг рта указывают на то, что она заядлая курильщица – а чего еще ждать от жизни в таком штате, как Северная Каролина.

– Вы и есть частный детектив. – Она не спрашивает, а констатирует факт.

Я киваю.

– Да. Я Гвен Проктор.

– Это вы напустили полицейских на моего Тревора.

Я колеблюсь, не зная, стоит ли расценивать ее слова как угрозу. Пока непонятно, к чему она клонит, и я решаю действовать осторожно:

– Прошу прощения, а кто вы?

– Лавиния Мартиндейл. Бабушка и законный опекун Тревора Мартиндейла.

Значит, у нее есть причина меня ненавидеть. Инстинкт и опыт заставляют меня немного отодвинуться с пистолетом наготове – вдруг придется пустить его в ход для самообороны.

– Позвольте узнать, как вы меня нашли?

Лавиния машет рукой:

– В этом городке всего один мотель. Гарри, который работает здесь на стойке регистрации, в пятом классе учился у меня английскому. Он был хорошим учеником. Я ему нравилась, и он с радостью подтвердил, что вы остановились здесь, и сказал, в каком номере.

Делаю себе мысленную пометку попозже навестить Гарри и объяснить ему, как важно сохранять конфиденциальность.

– Хорошо. Так чем могу помочь, миз Мартиндейл?

– Миссис, – поправляет она.

Я улыбаюсь. Мне ли не знать, как важно, чтобы к вам обращались правильно.

– Конечно, миссис Мартиндейл. Чем же могу помочь?

– Они арестовали моего мальчика. Обвинили его в убийстве той пропавшей девочки.

То, что ему предъявили обвинения, – это новость, но я не слишком удивлена.

Миссис Мартиндейл с вызовом вздергивает подбородок.

– Вы считаете, мой мальчик сделал то, в чем его обвиняют?

Не знаю, какой вопрос я ожидала услышать, но точно не этот.

– Это не мне решать, – честно отвечаю ей.

– Вы бы изменили свое мнение, если б Тревор во всем признался? – спрашивает она.

Я потрясена.

– Признался?

Она кивает:

– Вчера вечером.

Теперь понятно, почему шефу Парксу было не до моих показаний. Но если Тревор признался, все равно что-то не сходится. Да, улики против него, но я до сих пор мысленно вижу страх и панику в его глазах, когда полиция его арестовывала.

– Мой ответ прежний, – наконец говорю я.

Собеседница надолго задумывается, потом кивает.

– Я бы хотела нанять вас.

Я так поражена, что даже не знаю, как реагировать.

– Нанять меня?

– Да. Мой внук не делал того, в чем его обвиняют. Я хочу, чтобы вы доказали его невиновность.

В ее голосе много боли, но у миссис Мартиндейл стальной хребет. Она явно не из тех, кто пасует перед трудностями. Я понимаю, что она чувствует: шок, растерянность. И неприятие реальности.

– Но ваш внук сам сознался, – напоминаю я как можно мягче. Пусть я с самого начала сомневалась в виновности Тревора, но от чистосердечного признания трудно отмахнуться.

– Знаю.

Я облегченно вздыхаю.

– Понимаю, как вам тяжело, – говорю ей. – Мне тоже пришлось пройти через такое, когда я узнала, что любимый человек совершил кое-что страшное.

Она поднимает руку, перебивая:

– А если б это был ваш сын или внук и вы сердцем чувствовали, что он невиновен, как бы поступили?

Ее слова бьют точно в цель, поражая меня в самое сердце. Я точно знаю, как бы поступила. Проверила все улики. Перерыла все материалы дела. Ночи напролет прочесывала все материалы ФБР, чтобы доказать: мой сын непричастен.

– Я бы боролась за него.

– Именно для этого я и хочу вас нанять.

Я видела, где живет миссис Мартиндейл, и знаю, что денег у нее немного. Ей не по карману платить мне столько, сколько платит Джи Би. Да и как можно позволить ей выбрасывать деньги на явно безнадежное дело? Но в ее глазах отчаяние, и мне трудно отказать сразу. Я вздыхаю.

– Может, побеседуем за чашечкой кофе? – предлагаю ей. – Тут рядом кафе.

Миссис Мартиндейл с облегчением кивает, хотя в ней еще чувствуется напряжение.

– Спасибо.

Я поднимаю палец:

– Одну секунду.

Закрываю дверь и убираю пистолет в кобуру. Подхожу к смежной двери, громко стучу, прежде чем открыть, и вижу Ви и Коннора у противоположной стены. Оба готовы к нападению. Я рада, что они серьезно отнеслись к моему предупреждению.

– Все нормально, – сообщаю им. – Просто ко мне пришли по делам, и нужно кое-что обсудить. Мы собираемся в соседнее кафе. Ничего страшного, если вы недолго побудете одни?

В ответ Ви роняет утюг и падает лицом вниз на свою кровать, издавая звук вроде «ммм пф».

Я улыбаюсь, закрываю дверь и вместе с миссис Мартиндейл иду через парковку в сторону кафе. В это время там немноголюдно – только одинокий старичок за дальним столиком, перед ним две тарелки с пирогом и кружка с дымящимся кофе. Я оглядываюсь в поисках вариантов выходов, машинально ища возможные пути отступления. Привычка, от которой никогда не избавиться.

Мы занимаем места поближе к входу, у окна, чтобы я могла наблюдать за мотелем.

– Итак, миссис Мартиндейл, – говорю я, как только официантка наливает нам кофе и уходит за стойку. – Расскажите, почему вы считаете, что ваш внук невиновен.

Она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями:

– Мой сын Келвин, отец Тревора, был хорошим мальчиком, но легко сбивался с пути. Попал в дурную компанию, познакомился с девушкой, она забеременела. Он поступил порядочно и женился, но она не захотела менять образ жизни – пила во время беременности, принимала наркотики. Когда родился Тревор, стало ясно: с ним что-то не так. Вы даже не представляете, каким беспокойным он был. Кричал день и ночь. Его мать не выдержала и сбежала. Бросила ребенка и больше не вернулась. Мой сын старался изо всех сил, но он сам был почти ребенок и плохо представлял, что значит быть отцом. Он разбился на мотоцикле, когда Тревору исполнилось два года. Других родственников не осталось, и мне пришлось стать опекуном внука.

Жуткая история.

– Мне жаль вашего сына, – говорю я.

Она согласно кивает. Судя по стиснутым зубам, воспоминание до сих пор причиняет ей боль. Потеря сына – это травма навсегда.

– Тревор – милый мальчик. И добрый. И ласковый. Но дело в том, что… – Она запинается, подбирая слова. – Он никогда не блистал умом, благослови его Господь. Пошел в мать, которая к тому же всю беременность пила и принимала наркотики. Туго соображает. Поэтому я знаю: это не он.

– Но я не понимаю, какое отношение его интеллект имеет к тому, что произошло.

Миссис Мартиндейл лезет в сумку, достает несколько листков и пододвигает ко мне. Замечаю, что ее руки слегка трясутся.

– Это его чистосердечное признание.

Я округляю глаза.

– Как вы достали копию?

– Потребовала, – просто отвечает она. – Я не поверила, когда мне сказали, что это сделал Тревор. Они дали мне его признание, чтобы отвязаться. Но я лишь еще раз убедилась: он невиновен.

Я морщу лоб:

– Почему?

Она кивает на листки:

– Прочтите.

Я пододвигаю их ближе. Почерк детский, каждая буква тщательно выведена. И от этого содержание кажется еще страшнее. На нескольких страницах Тревор описывает, как преследовал Джульетту, выслеживал ее в интернете и уговаривал встретиться. Рассказывает, как в тот день подобрал ее на обочине и отвез в лес. Само убийство описано во всех подробностях.

Когда Тревор пишет, как пытал и калечил девушку, у меня внутри все переворачивается, воспоминания о Мэлвине всплывают на поверхность. Еще Тревор рассказывает, как несколько раз изнасиловал Джульетту, но, как ни странно, без подробностей. В конце описывает, как задушил ее, а потом для верности разбил ей лицо камнем, вырыл неглубокую могилу и закопал. К сожалению, он не помнит, где именно, потому что обезумел от жажды крови, когда убегал оттуда.

Я заканчиваю читать и кладу листки на стол, разгладив руками. Я многое повидала в жизни, и вывести меня из равновесия не так-то просто, но признанию Тревора это удалось. Мне так мерзко и отвратительно… Может, дело в тех фотографиях Джульетты на каминной полке в доме ее родителей. А может, в том, что Тревор так невинно улыбался мне. Но я принимаю это близко к сердцу, особенно учитывая, что случилось с моим бывшим мужем. Во мне пробуждаются воспоминания, которые я пыталась похоронить.

У меня начинают дрожать руки, и я понимаю: нужно собраться с мыслями.

– Если позволите… – бормочу я и, не глядя на миссис Мартиндейл, встаю из-за столика и иду в туалет. Подставляю руки под холодную воду и прижимаю их к разгоряченной шее.

Я навидалась в этом мире столько ужасов, что уже ничему не должна удивляться. Но это не так.

Я знала, что шансы найти Джульетту живой невелики, но после своих недавних успехов все-таки надеялась. Наверное, сильнее, чем следовало. И теперь я просто потрясена тем, как все обернулось. Я говорила с Тревором меньше минуты, но ничего в нем не напоминало насильника и мучителя.

Закрываю глаза. Монстры хорошо умеют маскироваться под приличных людей. И при этом совершать чудовищные поступки. Глядя на них, не догадаешься, какие они на самом деле. Например, Кевин, друг Коннора. Я виделась с ним несколько раз, и он мне не слишком нравился. Но я и представить не могла, что он способен принести в школу оружие и направить его на своих друзей.

В груди холодеет от ужаса. Под прицелом мог оказаться и Коннор. А если б Кевин застрелил и его? Как легко было потерять сына… Я пытаюсь вспомнить, попрощалась ли с ним в то утро. Не забыла ли сказать, что люблю его.

Такие мысли лезут в голову не в первый раз. Нужно остановиться, пока я не слишком глубоко провалилась в эту темную бездну. Нащупываю телефон, открываю приложение отслеживания местонахождения и ищу Коннора. Не важно, что я видела его меньше получаса назад. Все равно нужно проверить еще раз. Я никогда так фанатично не следила за сыном, но уже не могу остановиться. Меня просто распирает от тревоги, и нет другого способа справиться с ней.

Облегченно вздыхаю, обнаружив метку там, где сын и должен быть, – по ту сторону парковки, в мотеле, вместе с Ви.

«Он в безопасности, – успокаиваю я себя. – С ним все в порядке».

Делаю еще один вдох, и еще один, чтобы сердце билось не так часто, а уровень адреналина, вызванного тревогой, понизился.

Успокоившись и уже лучше контролируя себя, возвращаюсь к столику.

Миссис Мартиндейл смотрит сочувственно. Не представляю, каково ей было в первый раз прочитать страшную исповедь, написанную почерком ее внука.

– Ладно, – говорю я ей. – Почему вы считаете, что он невиновен?

Вместо ответа она берет другой сложенный листок и передает мне.

– Вот эссе, которое он написал на уроке английского в начале года, – поясняет женщина.

Придвигаю листок к себе и разворачиваю. И сразу узнаю почерк. Тот же, что и в чистосердечном признании. В отличие от признания, эссе короткое, всего несколько абзацев. И читать их очень сложно. Полно грамматических ошибок, некоторые слова написаны по принципу «как слышу, так и пишу», куча сленговых словечек. Добравшись до конца, я даже толком не понимаю смысл прочитанного.

Один и тот же человек никак не мог написать такое подробное, исчерпывающее признание и полностью провалить простое задание по английскому. Но хотя это очевидно, я позволяю миссис Мартиндейл все объяснять. Очень важно услышать рассуждения других людей, изложенные их собственными словами.

– Понятно, – отвечаю я, складывая листок и возвращая ей.

Она барабанит по нему пальцами:

– Вот и все, что способен написать мой внук, миссис Проктор. Может, признание написано его рукой, но слова там – не его. Это писал не он. Просто не мог. Признание… – Она на секунду поджимает губы, подбородок ее трясется. – Слишком хорошо написано.

В ее словах чувствуется боль.

Я киваю. Незачем говорить, что я согласна с ней: это и так понятно. Проблема в том, что само по себе эссе не доказывает невиновность Тревора. Но его достаточно, чтобы возникли очень-очень серьезные сомнения.

Ложные признания встречаются чаще, чем считают многие. Кажется немыслимым, чтобы кто-то признался в преступлении, которое не совершал, особенно в таком ужасном. Но бывает всякое. Почти четверть дел, опровергнутых анализами ДНК, базировались на ложных признаниях. Особенно часто такое встречается, когда обвиняемый молод и не слишком умен. Особенно когда допросы затягиваются, а подозреваемый измотан, растерян и им легко манипулировать.

– Кто-то был с Тревором во время допроса? Кто-нибудь из взрослых? Адвокат?

Миссис Мартиндейл качает головой:

– Они сказали, что лучше, если рядом не будет лишних людей. Это может сбить его с толку.

Я чувствую прилив ярости. Ну разумеется, полицейские так сказали. Им легче допросить Тревора, если рядом нет никого из родных, вот только самому Тревору от этого не легче. По закону разрешено допрашивать несовершеннолетнего без присутствия взрослых, но такая практика не приветствуется.

– А что насчет адвоката? – Не раз имея дело с представителями закона, я стала твердым сторонником присутствия адвоката при разговоре с копами.

– Мы не можем себе его позволить.

– Вам не обязательно платить самой. Можно за государственный счет. Вам не сказали?

Она снова качает головой, и мне приходится скрывать свою злость. Не на миссис Мартиндейл – на систему. Полиция действовала в своих интересах, совершенно наплевав на Тревора.

– Даже если не брать в расчет признание, против вашего внука возбуждено уголовное дело, – подчеркиваю я. – Есть двое свидетелей, которые видели его с Джульеттой в день ее исчезновения.

Миссис Мартиндейл разглядывает свою кофейную кружку. На это у нее нет ответа. Скорее всего, ответа вообще не существует. Во всяком случае, оправдывающего Тревора. Наконец она поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

– Я не знаю, как бороться за внука, миссис Проктор. Я должна была быть рядом с ним вчера вечером, а меня не было. Мне следовало попросить адвоката, а я этого не сделала. Я не хочу снова подвести его. Он – все, что у меня осталось в этом мире.

В ее словах столько боли и сожаления, что просто сердце разрывается. Я знаю, каково это: быть ложно обвиненным. Каким бессильным и беспомощным себя чувствуешь. Особенно когда ты за решеткой и не можешь себя защитить – только надеяться, что у других хватит сил бороться за тебя. И если есть хоть малейший шанс, что Тревор невиновен, я должна попытаться. Если не я, то кто? Если его осудят и, не дай бог, приговорят к смертной казни за преступление, которого он не совершал, никогда себе не прощу.

– Не могу обещать, что сумею помочь вашему внуку…

Ее глаза благодарно сияют, когда она тянется через стол и накрывает мою руку своей:

– Спасибо.

* * *

Моя первая остановка – полицейский участок Гардении. В отличие от моих прошлых визитов, сейчас здесь кипит жизнь. На парковке – несколько репортерских фургонов, крыльцо со всех сторон окружили камеры, на само́м крыльце охранник устанавливает трибуну. Здесь явно готовится пресс-конференция, чтобы шеф Паркс мог разливаться соловьем о раскрытии дела.

Захожу в участок. Секретарша отвечает на вопросы нетерпеливых журналистов, одновременно жонглируя без умолку звонящим телефоном. Я обхожу ее стороной и иду к двери, ведущей в коридор с кабинетами. К сожалению, секретарша меня замечает:

– Миз Проктор, чем могу помочь?

– Шеф Паркс просил меня зайти. Я знаю дорогу.

Формально я не вру. Он действительно просил, чтобы я пришла дать показания сегодня утром.

– Если позволите, я предупрежу его, что вы здесь…

Я машу ей рукой и улыбаюсь, но не останавливаюсь:

– Не стоит, я сама.

– Миз Проктор…

Я уже держусь за дверную ручку, надеясь, что строгое южное воспитание секретарши не позволит ей устроить скандал, особенно перед толпой репортеров. И прежде чем она успевает что-нибудь добавить, прохожу в дверь и направляюсь прямо в кабинет шефа Паркса в конце широкого коридора с деревянными панелями, даже не удосужившись постучаться.

Должно быть, секретарша все-таки успела предупредить Паркса: он уже поднялся с места, когда я открываю дверь кабинета. Шеф широко улыбается – можно подумать, искренне, если бы не ледяной блеск в глазах.

– Доброе утро, миз Проктор. Я вас не ждал.

– Вы арестовали Тревора Мартиндейла за убийство Джульетты.

Он кивает, его улыбка делается еще шире.

– Так и есть. Вы пришли за своими лаврами?

Похоже, шеф полиции весьма доволен собой.

– Вы уверены, что это Тревор?

– У нас его признание.

– Я читала. Оно очень… откровенное.

– Да, ужасное преступление. Рассматривается вопрос о смертной казни.

Я ошеломлена:

– Он же еще ребенок!

Паркс разводит руками:

– Дело громкое. И такая трагедия…

На самом деле Парксу плевать на трагедию. Его интересует самореклама.

– По-моему, пока расследование не закончено, рановато спешить с выводами. Вы хотя бы поискали каких-нибудь свидетелей, которые могут опровергнуть причастность Тревора к преступлению? Проверили его алиби в день исчезновения Джульетты?

Шеф со вздохом откидывается на спинку кресла:

– Чего вы хотите, миз Проктор? Ведь Ларсоны наняли вас узнать, что случилось с их дочерью? Что ж, теперь мы это знаем – с вашей помощью. Дело закрыто. Вы хотите публичности? Ладно, я приглашу вас на пресс-конференцию.

Я едва не содрогаюсь при мысли предстать вместе с Парксом перед столькими телекамерами. Меньше всего мне нужно растрезвонить, где я сейчас нахожусь.

– Я хочу знать правду, – отвечаю ему.

Паркс закатывает глаза:

– Да вы просто какая-то наивная идеалистка, хотя уже имели дело с системой правосудия.

Я опираюсь рукой о стол:

– Вот поэтому я не уверена в виновности Тревора. Меня саму ложно обвиняли. И я знаю, что бывает, когда вся система против тебя.

Взгляд Паркса становится холодным и жестким, в голосе появляются резкие нотки:

– Парень признался. Дело закрыто.

– Я хочу поговорить со свидетелями – Уиллой и Мэнди.

Шеф полиции багровеет от гнева:

– Ни в коем случае.

Я выпрямляюсь:

– Боитесь, что-нибудь найду и ваши железные улики развалятся на куски?

Он встает и упирается кулаками в стол, подавшись вперед.

– Вы вернетесь к себе в мотель и будете ждать до завтрашнего утра, пока не понадобитесь на слушании. После этого вам здесь больше нечего делать. И уж поверьте моему слову: если вы и дальше будете лезть в это дело, я прикажу вас арестовать. Вам ясно?

Дальше общаться нет смысла – только впустую тратить время на разговоры. Сейчас мне не до этого: нужно продолжить расследование. Я улыбаюсь шефу Парксу самой милой и обезоруживающей улыбкой.

– Абсолютно.

Поворачиваюсь, выхожу из кабинета и, не обращая внимания на толпу репортеров на улице, иду прямо к машине. Не проходит и пяти минут, как я подъезжаю к дому Уиллы Девлин. Никогда не любила, когда мне указывают, что можно делать, а что нет.

26
Ланни

Мне и раньше приходилось сидеть взаперти в доме Кец и Хави. Это полный отстой. Тут нечем заняться, вай-фай дерьмовый, и похоже, я проторчу здесь весь день. Остается только сидеть, скучая по Рейну. Хочется написать студентке Хизер, у которой я гостила, и спросить, как дела, но боюсь показаться странной и навязчивой. Мы ведь не подруги. Да, мы провели вместе много времени, болтали полночи и, кажется, поладили. Но наверняка я для нее просто еще одна потенциальная студентка, которую она может больше никогда не увидеть.

Падаю на диван и свешиваю руку, кладя на голову Бута. Тот толкает меня, требуя почесать его, и я нерешительно провожу пальцами у него за ушами. Проверяю время на телефоне и издаю стон. Кец или Хави вернутся с работы только через несколько часов, а когда приедет Сэм – вообще неизвестно. Он уже написал, что ему придется съездить в участок дать показания и это может занять несколько часов.

Открываю галерею и начинаю пролистывать сделанные в последние дни фотки. Их не меньше десятка. Половина – селфи из кампуса со мной, Хизер и ее подругами.

Вот мы во дворе бросаем фрисби. Вот мы в столовой с тремя тарелками хлопьев. Вот вместе сидим на лекции в большой аудитории. Вот танцуем на студенческой вечеринке.

И везде я выгляжу такой… нормальной. В смысле, я – по-прежнему я и выделяюсь своими розово‐фиолетовыми волосами, мешковатыми брюками и подведенными черным глазами. Я во многом противоположность Хизер, которая та еще модница и не может жить без марок «Джей Крю» и «Ральф Лорен». Но все равно на этих фотках я выгляжу как обычный человек – в том смысле, что могу быть кем угодно. Ничего не выдает во мне дочь Мэлвина Ройяла.

Для Хизер и ее подруг я была просто девушкой из Ноксвилла, штат Теннесси, которой нравится другая музыка и которая одевается не как они, но которая все равно клевая, и с ней весело тусить. Хизер даже сказала, что у меня отличное чувство юмора.

Сначала я решила, что, наверное, влюбилась в Хизер, но потом поняла, что влюбилась в ее образ жизни. Не знаю, хочу ли встречаться с Хизер, но я точно хочу быть ею. Или кем-то вроде нее. Я хочу свободной жизни в колледже, где меня никто не знает, чтобы начать с чистого листа. Там я почувствовала себя чем-то по-настоящему увлеченной. Почувствовала свободу быть собой. И не беспокоилась, что на все, что я делаю, будут смотреть под углом «а ты знаешь, кто ее отец?».

Пока я не приехала в кампус, я не понимала, как сильно на меня давило это бремя. Думала, что забыла отца, похоронила его в прошлом. Не понимала, что он постоянно присутствует в моей жизни, влияет на мои поступки, на отношения с людьми.

Теперь, когда я почувствовала, что значит быть нормальной, быть Лантой Кейд, я не уверена, что смогу снова стать Ланни Проктор. Это одна из причин, почему я не ответила на недавние сообщения Ви. Просто не готова. И это странно, потому что обычно мы с Ви постоянно болтаем.

Ви, безусловно, моя лучшая подруга, и порой больше, чем подруга, хотя я не могу назвать ее своей девушкой. Она не такая. Ви считает, что быть чьей-то девушкой – значит быть чьей-то собственностью, а она поклялась, что не будет принадлежать никому, кроме себя. Она слишком долго пыталась вырваться из-под контроля матери, чтобы позволить контролировать себя кому-то еще. Ви любит делать то, что хочет и когда хочет, а до других ей нет дела. Поэтому иногда с ней бывает тяжело.

Ох, как же я устала от всего… Мне нужно бежать. Нужно бежать.

Быстро переодеваюсь, туго зашнуровываю кроссовки, выхожу на крыльцо и потягиваюсь. До Стиллхаус-Лейка несколько миль, но я уже бегала трусцой этим маршрутом, он довольно легкий. Начинаю в медленном темпе, постепенно ускоряясь. Так приятно бежать, увеличивая нагрузку, чтобы больше ни о чем не думать! Так, без всяких мыслей, я бегу знакомым путем и в конце концов оказываюсь у начала подъездной дорожки, ведущей к нашему старому дому.

И мешкаю, раздумывая, разозлится ли Сэм, если я загляну его проведать. Как-то странно вернуться в Нортон, оказаться рядом с домом и не зайти. Такие мысли лезут в голову, потому что я до сих пор считаю Стиллхаус-Лейк своим домом, хотя мы давно не живем здесь. Ноксвилл всегда казался мне временным пристанищем, как и все остальные места, где мы останавливались, скрываясь.

Решаю, что лучше попросить прощения, чем разрешения, и иду к дому. Вдоль улицы выстроились легковые и грузовые машины, и я ошибочно принимаю их за транспорт полиции и криминалистов. И слишком поздно замечаю надпись на одном из фургонов: большие синие буквы – аббревиатура местного новостного канала.

Кто-то узнает меня и выкрикивает мое имя. Большего и не нужно: словно волна во время прилива, около полудюжины камер и в два раза больше репортеров нацеливаются на меня. Я замираю от неожиданности.

И уже собираюсь повернуться и убежать, когда кто-то из них кричит:

– Что вы почувствовали, когда узнали, что ваш приемный отец, возможно, тоже убийца?

Я знаю, что лучше не вступать с ними в контакт. Знаю, что не должна обращать внимания, но вопрос застает врасплох.

– Что?

Ко мне проталкивается журналистка, ее губы ярко алеют на фоне белоснежных зубов.

– Вы разве не слышали?

Я молча качаю головой.

Она похожа на акулу, почуявшую кровь.

– Сегодня Сэма Кейда увезли на допрос в связи с нападением, которое произошло в вашем доме. Источники сообщают, что он главный подозреваемый.

Я моргаю, пытаясь понять смысл ее слов. Я еще не знаю до конца, что на самом деле произошло у нас в доме, но одно знаю точно: Сэм абсолютно ни при чем.

– Вы врете, – говорю я, но вместо слов выходит шепот.

Журналистка тычет микрофоном мне в лицо:

– Что вы сказали?

– Я сказала, вы врете! – Теперь я уже ору. – Мой отец никогда никому не причинил вреда. Он любящий, преданный и…

– Какой отец? – выкрикивают из толпы репортеров. – Мэлвин Ройял или Сэм Кейд?

Услышав это, я в ужасе отшатываюсь.

– У меня только один отец, и его зовут Сэм Кейд, – выплевываю репортеру в лицо.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но меня окружают и теребят со всех сторон, зовя по имени. Некоторые даже выкрикивают мое прежнее имя – Лили Ройял, и я вся сжимаюсь. Я давно не она.

Пытаюсь вырваться, но они не пускают.

– Без комментариев, – отвечаю я. – Я не хочу с вами говорить!

Не слушая, они суют камеры и микрофоны прямо в лицо, толкая друг друга и меня, чтобы подобраться поближе. Жадно ловят каждое мое слово, каждую фразу: главное – записать, а разберутся потом.

Мне становится трудно дышать. Я уже забыла, каково это – когда тебя обступает столько людей, что-то кричат, чего-то от тебя хотят. Я стараюсь держаться, но глаза щиплет от слез. Потому что это уже слишком, а я не знаю, как все прекратить.

Я хочу вырваться. Нужно выбираться отсюда. Мама научила меня давать отпор при нападении. И даже научила нас способам самозащиты в толпе. Но если я кого-нибудь ударю, все попадет на камеру, и это плохо кончится. Учитывая, кто я, вряд ли у меня получится воспользоваться презумпцией невиновности.

В ту же секунду я слышу рев мотора и испуганные вопли. Толпа репортеров расступается, появляется мотоциклист. Из-под шлема не видно, кто это, но меня приглашают жестом сесть сзади. Внезапно мне становится наплевать на запреты ездить неизвестно с кем, потому что прямо сейчас нужно только одно – убраться подальше.

Я запрыгиваю на мотоцикл, обхватываю водителя руками, и он тут же давит на газ. Мотор ревет, и, разметав камешки из-под колес, мы срываемся с места и несемся не по дороге, а в лес. Крепко зажмуриваюсь, уткнувшись лицом в спину мотоциклиста, пока мы бешено петляем среди деревьев и подскакиваем на камнях.

Начинаю обдумывать варианты бегства. Можно попытаться вырубить мотоциклиста, но это, скорее всего, закончится аварией, в которой пострадаю я сама. Или спрыгнуть, но это опасно: я тоже могу пострадать и не защищу себя, если потребуется. Поэтому решаю подождать, пока мы не остановимся, и действовать по обстоятельствам.

Наконец, когда мы уже достаточно далеко от дома и нас не видно, мы тормозим. Я тут же слезаю с мотоцикла на ватных ногах и отхожу подальше, чтобы до меня было не так просто добраться. Не спуская глаз с мотоциклиста, боковым зрением отмечаю все, что можно использовать как оружие, и лучшие оборонительные позиции. Поднимаю руку перед собой, приказывая мотоциклисту отойти, и принимаю защитную стойку. Но, похоже, ему все равно: он не приближается и не возражает, когда я отступаю еще на несколько футов.

Вместо этого он, не торопясь, глушит мотор, опускает подножку, перекидывает ногу через сиденье и поворачивается. Затем снимает шлем, и на спину падают кудрявые темные волосы. Девушка улыбается мне. На ее бледном носу сверкают знакомые веснушки.

Я почти сразу узнаю ее: Флорида Бельден. Моя ровесница, а еще – какое удачное совпадение – дочь главы местной мафии.

«Просто чудесно», – думаю я. Из огня да в полымя. Я сбежала от толпы журналюг, но угодила в лапы семейки, которая заставила нас убраться из города и пообещать никогда не возвращаться.

Насчет самой Флориды я не слишком беспокоюсь. Она помогла нам найти Коннора, когда его похитили сектанты, – значит, не так уж ненавидит нас. В отличие от ее родителей. Они испугались, что внимание прессы к нашей семье поставит под удар их нелегальную торговлю наркотиками. Вряд ли они обрадуются новости, что мы вернулись в город, пусть и временно.

– Ну, привет, Ланни, – говорит она, изображая британский акцент. – Похоже, у тебя неприятности.

Я расслабляюсь и опускаю руки.

– Привет, Флорида. Да, спасибо за помощь. Я серьезно.

Она кивает.

– Ты не расскажешь родителям, что видела меня? – добавляю я.

– Не-а. – Ее улыбка становится озорной, а поддельный британский акцент сменяется привычным протяжным южным сельским говором. – Тогда мне пришлось бы признаться, что я стащила мотоцикл без разрешения. Меньше знаешь – крепче спишь.

Я облегченно вздыхаю. Ну, хоть об этом не надо беспокоиться.

– Спасибо.

– А что там случилось? – спрашивает Флорида, кивая подбородком в сторону нашего дома.

Вопросы репортеров проносятся у меня в голове, я обхватываю себя руками и крепко обнимаю. И вдруг чувствую озноб: от послеполуденной лесной прохлады и мокрой от пота одежды по рукам бегут мурашки.

Флорида замечает это, снимает джинсовую куртку и бросает мне. Куртка слишком длинная и узкая, так что я даже не пытаюсь просунуть руки в рукава и просто набрасываю ее на плечи. Ткань все еще сохраняет тепло ее тела, и это так приятно, что я еле удерживаюсь, чтобы не застонать.

Флорида молча смотрит на меня и ждет ответа.

– Не знаю. Что-то произошло у нас в доме. Вроде на кого-то напали и он пострадал, но неизвестно, кто это. Какой-то журналист сказал, что здесь замешан мой приемный отец Сэм, но это не так. Они просто хотят раздуть сенсацию на пустом месте.

– Похоже, ты привыкла к такому вниманию, учитывая, кто твой первый отец.

По крайней мере, у нее хватает такта назвать Мэлвина моим первым отцом.

– Думала, что привыкла, – признаю́сь я. И это правда. Мне казалось, я сумела нарастить броню от таких нападок, но, видимо, за те два дня, пока я жила чужой жизнью, она сильно потрескалась.