Текст книги "Сказки американских писателей"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

Соавторы: авторов Коллектив,Урсула Кребер Ле Гуин,Ричард Дэвис Бах,Генри Каттнер,Вашингтон Ирвинг,Джон Чивер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)

Если вы в тот воскресный день проезжали мимо, то, быть может, видели его, почти нагого; на обочине шоссе № 424 он ждал возможности перейти дорогу.

Быть может, вы гадали, кто перед вами – жертва ли ограбления или автомобильной катастрофы или просто безумец. Босой посреди придорожного мусора – среди банок из-под пива, тряпья и старых автопокрышек, – незащищенный перед насмешками, он казался жалким. Пускаясь в путь, он знал, что придется пройти и через это препятствие – оно было отмечено на его картах, – но столкновение с нескончаемым потоком сверкающих на солнце машин застало его врасплох. Издевки, шутки щедро осыпали его, кто-то швырнул в него банку из-под пива, и ничто не могло помочь ему – ни чувство собственного достоинства, ни чувство юмора. Он мог бы вернуться к Уэстерхейзи, где Люсинда все ещё нежилась на солнце. Ведь он ни обещаний, ни обетов, ни клятв никому не давал – даже себе. Почему, зная, что здравый смысл легко преодолевает всякое человеческое упрямство, не повернул он назад? Почему решил завершить своё путешествие, даже если бы жизнь его была под угрозой? В какой момент эта шалость, эта шутка, эта сумасбродная затея приобрела серьезность? Он не мог вернуться, он даже не мог воскресить в памяти зеленоватую прозрачность воды в бассейне Уэстерхейзи и заново вдохнуть в себя все то, что составляло этот день. Уже не вспомнить беззаботные голоса приятелей, повторяющих, что кто-то выпил лишнего. Всего лишь час прошел, немногим больше или меньше, но путь, пройденный в этот час, сделал возвращение невозможным.

Старик, едущий в машине со скоростью около пятнадцати миль в час, позволил ему ступить на траву разделительной полосы. Там он подвергся насмешкам тех, кто ехал на север, но минут через десять-пятнадцать одолел и это препятствие. Отсюда нужно было чуть-чуть пройти до зоны отдыха на окраине Ланкастера, где помещались гандбольные поля и общественный бассейн.

Голоса над водой, иллюзия великолепия и беспокойства – все так напоминало дружескую встречу у Банкеров, но звуки здесь были громче, грубее и пронзительнее, а как только он влился в толпу вокруг бассейна, ему пришлось столкнуться с общественным порядком. «ВСЕ ПЛОВЦЫ ПЕРЕД ВХОДОМ В БАССЕЙН ДОЛЖНЫ ПРИНЯТЬ ДУШ. ВСЕ ПЛОВЦЫ ДОЛЖНЫ ПРОЙТИ САНОБРАБОТКУ НОГ. ВСЕ ПЛОВЦЫ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ПРИ СЕБЕ ОПОЗНАВАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК». Он принял душ, сполоснул ноги в белесом едком растворе и пробился к воде. Она воняла хлоркой и напоминала о канализации. Двое спасателей на вышках свистели в полицейские свистки, казалось, через равные промежутки времени и ругали пловцов в мегафон.

С тоской вспомнил Недди небесно-голубую воду в бассейне Банкеров; окунувшись в эту мутную жижу, он подумал, что под угрозой его индивидуальность его богатство и его обаяние, но он напомнил себе, что он – первооткрыватель и пилигрим, а это – всего лишь застойная излучина реки Люсинды. Он с отвращением на лице погрузился в эту хлорированную воду и поплыл, пытаясь держать голову над водой и избегать столкновений, но его тотчас же обрызгали, толкнули и сзади и сбоку. Когда он достиг мелкого края бассейна, на него закричали оба спасателя: «Эй, ты, ты, без опознавательного знака, вон из воды!»

Он выбрался из бассейна, его никто не преследовал. Он проскочил вонь хлорки и крема для загара, пробрался через штормовое ограждение и, миновав гандбольные поля и дорогу, вступил в лесочек на земле Хэллоранов. Лес был запущенный, идти босиком по нему было не только трудно, но и опасно. Наконец он достиг лужайки и подстриженных буков, служивших оградой вокруг бассейна.

Пожилая и дьявольски богатая чета Хэллоранов принадлежала к кругу приятелей Недди. Им казалось лестным, что их подозревают в симпатиях к коммунизму. Рьяные сторонники любых реформ, коммунистами они, конечно, не были, но когда их в этом обвиняли – а такое случалось, – это, видно, радовало и волновало их. Буковые деревья все пожелтели, и он решил, что они тоже засыхают, как и клен у Леви. Чтобы предупредить Хэллоранов о своем вторжении, он закричал: «Привет, привет!» Хэллораны по неизвестным ему причинам купались нагишом. И это было частью их неуклонного стремления к реформам, поэтому он снял из вежливости плавки, перед тем как появиться у бассейна.

Миссис Хэллоран, полная седая женщина с безмятежным лицом, читала «Таймс». Мистер Хэллоран черпаком доставал опавшие листья из воды. Приход Недди, казалось, никак не коснулся их. Бассейн у них был, наверное, самый старый в округе, сложенный из необтесанных камней, питался он из настоящего ручья без всяких фильтров и насосов, и оттого вода была в нем темно-золотистого цвета.

– Я решил переплыть всю округу, – сказал Нед.

– Ну, я даже не подозревала, что это возможно! – воскликнула миссис Хэллоран.

– Начал я от Уэстерхейзи, – сказал Нед. – Наверное, мили четыре будет.

Он оставил свои плавки у глубокого края, прошел к противоположному и проплыл бассейн из конца в конец. Когда он вылезал из воды, то услышал слова миссис Халлоран:

– Мы ужасно огорчились, узнав о всех ваших несчастьях, Недди!

– Мои несчастья? – переспросил Нед. – Я не знаю, что вы имеете в виду.

– Ну, мы слышали, вам пришлось продать дом, и ваши бедные детки…

– Что-то не припомню, чтобы я продавал свой дом, – отозвался Нед, – и девочки сейчас там.

– Да, – вздохнула миссис Хэллоран, – да, конечно… – Её голос звучал не по-летнему грустно, и Нед живо прервал её:

– Благодарю за воду.

– Ну что ж, счастливого пути, – попрощалась миссис Хэллоран.

За оградой он натянул плавки, они стали ему велики, и он изумился: неужели за какие-то полдня мог так похудеть? Он замерз и устал, а голые Хэллораны с их темной водой привели его в уныние. Это плавание оказалось ему не по силам, но разве мог он это знать, съезжая утром по перилам или загорая у бассейна Уэстерхейзи? Руки и ноги были как резиновые, плохо слушались, все суставы ныли. Хуже всего то, что он промерз до костей и чувствовал, что никогда больше не согреется. Вокруг него падали листья, издалека донесся запах костра. Кто это жжет костер в такое время года?

Ему необходимо было выпить. Виски согреет его, взбодрит, даст ему силы преодолеть остаток пути, напомнит о том, что он не такой, как все, что он совершает доблестное путешествие по округе вплавь. Пловцам через Ла-Манш дают коньяк. И ему необходим был какой-нибудь стимулятор. Он прошел лужайку перед особняком Хэллоранов и по тропинке спустился к дому, который они выстроили для своей единственной дочери Элен и её мужа Эрика Сакса. Элен и её муж были у своего маленького бассейна.

– О, Недди, вы были на ленче у мамы? – спросила его Элен.

– Право, нет, – ответил Нед, – я лишь заглянул к вашим родителям.

Это показалось достаточным объяснением.

– Простите, ради Бога, за вторжение, но я замерз и не отказался бы чего-нибудь выпить.

– Я с удовольствием, – сказала Элен, – но у нас в доме нет ничего спиртного с тех пор, как Эрику сделали операцию три года назад.

Неужели он утрачивает память, а его дар скрывать от себя неприятные вещи заставил его забыть, что ему пришлось продать свой дом, что дети его в беде и что приятель его серьезно болен? Он скользнул взглядом с лица Эрика на его живот, где заметил три бледных шва, два из них сантиметров по тридцать длиной. Пупок исчез. Что должен испытывать человек, подумал Недди, в постели в три часа утра, бессознательно проводя рукой по всему, что даровано ему природой, и не находя пупка, не ощущая всеобщей связи рождений.

– Я уверена, вы сможете выпить у Бисвенгеров, – сказала Элен, – у них сейчас грандиозная пьянка, даже отсюда слышно!

Она подняла голову, и через дорогу, через лужайки, сады, леса и поля он услышал опять звон голосов над водой.

– Ну что ж, пойду мокнуть дальше, – сказал он, чувствуя, что утратил свободу выбора и ему надо плыть. Он нырнул в холодную воду Саксов и, задыхаясь, еле держась на воде, поплыл из одного конца бассейна в другой.

– Люсинда и я ужасно хотели бы видеть вас, – бросил он через плечо, направляясь к Бисвенгерам. – Жаль, мы давно не встречались, но мы пригласим вас на днях.

Он брел по полям на звуки пирушки у Бисвенгеров. Они будут удостоены чести угостить его, они обрадуются возможности угостить его, да они будут просто счастливы угостить его. Бисвенгеры приглашали их с Люсиндой на обед по четыре раза в год, всегда загодя, недель за шесть до намеченного дня. Меррилы даже не отвечали им, но те упорно присылали свои приглашения, не желая замечать косные аристократические условности общества. Это были такие люди, что за коктейлем обсуждают цены, за ужином обмениваются деловыми советами, а после ужина рассказывают грязные анекдоты в смешанной компании. Они не принадлежали к кругу Недди, Люсинда им даже открытку на рождество не посылала. Он подходил к их бассейну со смешанным чувством безразличия, одолжения и какой-то неловкости. Тем временем смеркалось, а ведь это самые длинные дни в году. У Бисвенгеров было шумно и многолюдно. Грейс Бисвенгер могла пригласить кого угодно: оптика и ветеринара, агента по продаже недвижимости и зубного врача. В бассейне не было ни души, а вода в сумерках поблескивала совсем по-зимнему.

Он направился к стойке бара. Когда хозяйка увидела его, она пошла навстречу, однако не с доброжелательным видом, на какой он вправе был рассчитывать, а враждебно.

– Ну что ж, все гости в сборе, – провозгласила она, – даже незваные.

Это его не задело, настолько разными были их места на общественной лестнице.

– Дает ли право на выпивку положение незваного гостя? – вежливо спросил он.

– Делайте все что угодно, – сказала она, – ведь вы, кажется, не обращаете внимания на приглашения.

Она повернулась к нему спиной, заговорив с кем-то из гостей, а он подошел к бару и заказал виски. Бармен налил ему, но сделал это нарочито грубо. Недди знал свой мир, в нем место определялось отношением прислуги, и если нанятый на время бармен так обращается с ним, значит, он и в самом деле утратил свой престиж. Или, может быть, этот парень – новичок и не знает, кто перед ним. За его спиной Грейс говорила кому-то: «В один день они разорились и ни… чего кроме заработка… И вот как-то в воскресенье он заявляется пьяный и просит взаймы пять тысяч долларов…» Вечно она о деньгах. Это похуже, чем есть горошек с ножа. Он нырнул в бассейн, проплыл его и удалился.

Оставалось всего три бассейна в его списке, следующий принадлежал его давнишней любовнице Ширли Адамс. Она вознаградит его за все, что претерпел он у Бисвенгеров. Любовь, точнее, сексуальные забавы – вот панацея от всех его невзгод, и эта яркая пилюля болеутоляющего средства вернет энергию весны его походке, а радость жизни – сердцу. У них была интрижка – на прошлой неделе, в прошлом месяце, в прошлом году. Ему уже не вспомнить. Ведь это он первый бросил её, он одержал верх, и он шагнул в проход к бассейну, полный самоуверенности. Казалось, этот бассейн принадлежит ему – по праву любовника, ведь любовник, особенно тайный, наслаждается властью, недоступной законному супругу. Она была там, у края лазурной воды; но её фигура, её медного цвета волосы не пробуждали в нем никаких воспоминаний. Это была легкая интрижка, подумал он, хотя она и проливала слезы, когда он её бросил. Казалось, её смутило появление Неда, и он подумал, что она все ещё страдает. Не дай Бог, опять будет рыдать!

– Чего тебе нужно? – спросила она.

– Я переплываю всю округу.

– Боже мой, когда ты наконец остепенишься?

– А в чём дело?

– Если ты за деньгами, – сказала она, – то я не дам тебе больше ни цента.

– Ну, а выпить-то дашь?

– Я не одна…

– Что ж, я пошел.

Он нырнул и проплыл весь бассейн, но, когда попытался подтянуться, ухватившись за бортик, почувствовал, что силы покинули его, – пришлось шлепать по воде до лестницы и выбираться по ней. Оглянувшись, он заметил в освещенной купальне молодого человека. Выбравшись в темноте на лужайку, он ощутил запах хризантем или ноготков – совсем осенний аромат, такой резкий в ночном воздухе, как запах бензина. Запрокинув голову, увидел он высыпавшие звезды, но почему там оказались Андромеда, Цефей и Кассиопея?[88]88
  Андромеда, Цефей и Кассиопея – созвездия, которые появляются над горизонтом на широте Нью-Йорка в сентябре – октябре.


[Закрыть]

Куда же девались созвездия июня? И он заплакал.

Наверное, в первый раз в своей взрослой жизни он плакал. Несомненно, в первый раз в жизни он почувствовал себя таким несчастным, замерзшим, усталым и потерянным. Он не мог догадаться, почему так грубо вел себя с ним бармен и почему так грубо обошлась с ним его любовница, которая когда-то умоляла его на коленях и слезами орошала его брюки. Он слишком долго плыл, он слишком долго был в воде, и оттого саднило нос и горло. Все, что ему необходимо, – это выпить, и друга рядом, и чистую сухую одежду. Но вместо того чтобы прямо через дорогу направиться к своему дому, он побрел к бассейну Гилмартинов. Здесь, в первый раз в жизни, он не нырнул, а сполз по ступенькам в ледяную воду и поплыл неловко на боку – так он когда-то начинал учиться плавать. Пошатываясь от усталости, он достиг бассейна Клайдов и, шлепая одной рукой, плыл, другой хватаясь за бортик. Он вскарабкался по лестнице и подумал, хватит ли у него сил добраться домой. Он сделал, что задумал, он проплыл всю округу, но изнеможение притупило его ум и чувства, так что победа казалась сомнительной. Ссутулившись, хватаясь за столбики у ворот, он поднимался по дороге к своему собственному дому.

Света не было. Неужели настолько поздно, что все они уже в постели? Или Люсинда осталась ужинать у Уэстерхейзи? А может, и дочери с ней или уехали куда-нибудь ещё? Неужели нарушили свой обычай по воскресеньям оставаться дома и приняли одно из приглашений? Он попытался открыть ворота гаража и посмотреть, какие из машин на месте, но ворота были заперты, а на руках остались ржавые следы от ручек.

Подходя к дому, он заметил, что гроза сорвала с крыши водосточный желоб. Он свисал над входной дверью, как сломанная спица зонтика, но это можно будет утром поправить. Дом был заперт, и он подумал, что эта дура кухарка или эта дура служанка, должно быть, заперли все двери, пока не вспомнил, что уже давно у них нет ни кухарки, ни служанки. Он закричал, стал колотить в дверь, пытаясь открыть её плечом, и вдруг увидел, заглянув в окно, что дом совершенно пуст.

ГЕНРИ КАТТНЕР

ЖИЛИЩНАЯ ПРОБЛЕМА

Жаклин утверждала, что там – канарейка, а мне казалось куда более вероятным, что в клетке, накрытой куском материи, живут попугайчики. Не может же одна канарейка так шуметь. И потом, мне нравилось думать, что наш мрачный мистер Хенчард держит парочку влюбленных попугайчиков – это так не вязалось с его обликом. Но кто бы там ни жил в клетке, стоящей у окна, наш квартирант старательно прятал его – или их – от посторонних глаз. Нам оставалось только догадываться по звукам.

А в них не так-то легко было разобраться. Из-под кретоновой накидки доносилось шуршание, шарканье, иногда негромкие непонятные щелчки, а раза два короткие удары, от которых сотрясалась подставка из красного дерева. Мистер Хенчард, видимо, догадался, что нас разбирает любопытство. Но когда Джеки заметила, что, должно быть, очень приятно держать дома птичек, он только буркнул в ответ:

– Чушь! Оставьте клетку в покое, ясно?

Нас это, честно говоря, здорово разозлило. Мы вообще не суемся в чужие дела, а после такой отповеди холодно отказывались даже смотреть в сторону кретоновой накидки. Кроме того, нам бы не хотелось потерять мистера Хенчарда. С жильцами в то время было на редкость трудно. Наш домик стоял у прибрежного шоссе, по соседству с десятком-другим таких же, да были ещё поблизости продуктовый магазин, винная лавка, почта и ресторанчик Терри. Вот вам и весь городок. По утрам мы с Джеки тратили целый час, чтобы добраться на автобусе до своего завода.

Домой возвращались совершенно измотанные. Нанять прислугу было почти невозможно – на военных заводах платили куда лучше, – так что чисткой и уборкой мы занимались сами. Что же касается кормежки, мы были у Терри самыми надежными клиентами.

Получали мы довольно много, но приходилось расплачиваться с довоенными долгами, а на это зарплаты не хватало. Поэтому-то мы и сдали комнату мистеру Хенчарду. В таком глухом месте, где и автобусы почти не ходят, да ещё при обязательном на побережье затемнении, заполучить жильца было совсем не просто. Мистер Хенчард подходил нам по всем статьям. С таким пожилым человеком, решили мы, особых хлопот не будет.

В один прекрасный день он явился к нам и заплатил аванс; потом привез свои вещи – большой саквояж и квадратную матерчатую сумку с кожаными ручками. Он был крепкий ещё старичок с коротким жестким ежиком седых волос и лицом, как у Карабаса-Барабаса, только слегка подобрее. Скандалил он редко, зато ворчал не переставая. Мне казалось, что он почти всю жизнь провел в меблированных комнатах, ни во что не вмешивался и непрерывно курил сигареты, вставляя их в свой длинный черный мундштук. Но он был не из тех одиноких старичков, которых всегда хочется пожалеть, ничего подобного! Денег у него хватало, и он вполне мог о себе позаботиться. Нам он сразу понравился. Однажды, расчувствовавшись, я даже назвал его «папашей», но слышали бы вы, как он мне на это ответил.

Бывают люди везучие от рожденья. Мистер Хенчард был как раз из таких. Он то и дело подбирал на улице оброненные деньги. Когда мы играли в домино или покер, он делал ходы почти не раздумывая и всегда выигрывал. Он не жульничал, ему просто везло.

Помню, как-то раз мы спускались по длинной деревянной лестнице, которая ведет с вершины утеса к пляжу. Мистер Хенчард пнул носком ботинка здоровенный камень, лежавший на ступеньке. Камень покатился вниз и вдруг проломил одну из досок. Она оказалась совсем гнилой. Было ясно, что, если бы мистер Хенчард, который шел первым, наступил на неё, обрушилась бы вся лестница.

В другой раз я ехал с ним в автобусе. Только мы сели, неожиданно заглох мотор. Водитель отъехал к обочине. И в ту же секунду у машины, которая мчалась навстречу по шоссе, отлетело колесо, и её занесло в кювет. Если бы мы вовремя не остановились, было бы лобовое столкновение. А так никто не пострадал.

Мистер Хенчард не казался одиноким. Днем он, полагаю, куда-нибудь выходил, а по вечерам в основном сидел у окна в своей комнате. Мы, конечно, стучали, когда приходили убирать, и иногда он говорил: «Подождите». Из-за двери доносилась торопливая возня и шуршание кретона, который набрасывали на клетку. Мы пытались отгадать, что там за птичка, и прикидывали, может ли она быть фениксом. Она никогда не пела. Она издавала звуки. Странные, тихие, иногда совсем не птичьи звуки. По вечерам, вернувшись с работы, мы неизменно заставали мистера Хенчарда в его комнате. Он не выходил, пока мы убирали. По выходным он всегда оставался дома.

А в этой клетке…

Однажды вечером мистер Хенчард вышел из своей комнаты, вставляя в мундштук сигарету, и оглядел нас с ног до головы.

– Мгм, – сказал он. – Вот что. Мне надо съездить на Север. Уладить кое-какие дела. Вернусь через недельку. За комнату буду платить по-прежнему.

– Да, конечно, – поспешила ответить Джеки. – И мы можем…

– Чушь, – отрезал мистер Хенчард. – Комната моя. Хочу – оставляю её за собой. Разве не так?

Мы согласились, что так, и он в одну затяжку выкурил половину сигареты.

– М-м… Да, вот ещё что. Раньше у меня была машина, и свою клетку я всегда возил с собой. На этот раз я поеду на автобусе, так что придется оставить её здесь. Вы вели себя как порядочные люди, не лезли не в своё дело. Вам можно доверять. Я оставлю клетку у вас, но попробуйте только до неё дотронуться!

– Но канарейка… – Джеки поперхнулась. – Что же она будет есть?

– Ах канарейка? – Мистер Хенчард так и впился в неё маленькими змеиными глазками. – Ничего, не волнуйтесь. Я оставлю ей корм и воду. На все время. Ваше дело держаться подальше. Можете убирать комнату, когда нужно, но не смейте прикасаться к клетке. Понятно?

– Нас это устраивает, – ответил я.

– Так не забывайте, что я вам сказал, – рявкнул мистер Хенчард.

Когда на следующий день мы вернулись домой, мистера Хенчарда уже не было. Мы вошли в его комнату и увидели приколотую к кретону бумажку, на которой было написано: «Не трогать, ясно?» Из клетки послышалось «фрррр». А потом чуть слышный хлопок.

– Да ну её, – сказал я. – В душ пойдешь?

– Ага, – отозвалась Джеки.

«Фрррррррр», – донеслось из клетки. Только это были не крылья. – «Бум!»

На следующий день я сказал:

– Корма-то он, может, и достаточно оставил, но вода небось уже кончается.

– Эдди! – остановила меня Джеки.

– Ну да, меня разбирает любопытство, но не это главное. Птичкам, может, нечего пить…

– Но ведь мистер Хенчард сказал…

– Ну ладно, ладно. Пойдем к Терри, выясним, как там обстоят дела с бараньими котлетками.

А на следующий вечер… Ну, в общем, мы подняли накидку. Я и по сей день считаю, что мы сделали это не столько из любопытства, сколько от беспокойства. Джеки сказала, что когда-то знала человека, который бил свою канарейку.

– А вдруг окажется, что бедняжка закована в цепи, – предположила она, смахивая пыль с подоконника за клеткой. Я выключил пылесос. «Пшш-топ-топ-топ», – раздалось из-под кретона.

– Да-а… – сказал я. – Вот что, Джеки. У мистера Хенчарда не все дома, хотя по нему этого и не скажешь. Птичка В. или птички, – наверное, хочет пить. Я посмотрю, что там.

– Не надо!.. Ладно, давай. Давай вместе, Эдди. Вместе и отвечать будем.

Я взялся за кретон, а Джеки, поднырнув мне под локоть, положила руку поверх моей.

И мы приподняли край ткани. Там, внутри, что-то все время шуршало, но едва мы дотронулись до кретона, шум прекратился. Я хотел только взглянуть – и всё. Но почему-то никак не мог остановиться. Моя рука стаскивала накидку, и я ничего не мог поделать. Я весь обратился в зрение.

А в клетке… в клетке стоял домик. Он был совсем как настоящий. Крошечный белый домик с зелеными ставнями – они не закрывались, а просто были приделаны для украшения, потому что домик был вполне современный. Он напоминал те уютные, добротные коттеджи, каких полно в пригородах. На окнах висели ситцевые занавески; на первом этаже горел свет. Но едва мы подняли накидку, все окна разом потемнели. Нет, не свет погас; кто-то рывком опустил шторы. Это произошло так быстро, и мы не успели рассмотреть – кто.

Я отпустил накидку и попятился, потянув за собой Джеки.

– К-кукольный домик, Эдди!

– С куклами?

Я смотрел мимо неё, на клетку, полуприкрытую кретоном.

– А можно, как ты думаешь, наверное, научить канарейку опускать шторы?

– Ой! Эдди, слышишь?

Из клетки доносились какие-то невнятные звуки. Шуршание, едва слышный хлопок. Потом царапанье.

Я подошел и совсем сдернул накидку. На этот раз я не сводил глаз с окон. Но шторы опустились, как раз когда я моргнул.

Вдруг Джеки дернула меня за рукав и указала на двускатную крышу. Там торчала крошечная кирпичная труба, а из неё поднималась сизая струйка дыма. Впрочем, струйка была такой тоненькой, что я даже не чувствовал запаха.

– У п-птичек п-печка, – пролепетала Джеки.

Мы стояли, готовые почти ко всему. Если бы из дверей высунулся бородатый карлик и предложил выполнить три любых наших желания, мы не очень бы удивились. Только ничего такого не произошло.

Больше из загадочного домика в клетке не доносилось ни звука.

Шторы были по-прежнему опущены. Я рассмотрел домик поближе: просто непостижимо, как тщательно он был сделан. На крылечке лежал крошечный коврик. Был даже электрический звонок.

Обычно клетки бывают разборными. Но эта клетка не разбиралась. Днище было припаяно, о чём говорили пятна канифоли и какого-то тускло-серого металла. Дверца тоже была заделана намертво. Я мог просунуть между прутьями указательный палец, но большой не пролезал.

– Хорошенький домик, правда? – спросила Джеки дрожащим голосом. – Они, должно быть, совсем крошечные…

– Они?

– Птички. Эдди, кто живет в этом домике?

– Посмотрим, – сказал я.

Я достал свой автоматический карандаш, осторожно просунул его между прутьями клетки и ткнул в открытое окно. На нем тут же рывком подняли штору. Из глубины дома, прямо мне в глаза, ударил тонкий, как игла, луч миниатюрного фонарика, ослепив меня своим блеском. Я, охнув, отшатнулся и услышал, как захлопнули окно и опустили штору.

– Ты видела?…

– Нет, твоя голова мешала. Но…

Тут все огни в домике погасли. Только струйка дыма, которая все вилась над трубой, говорила о том, что там кто-то есть.

– Мистер Хенчард – сумасшедший ученый[89]89
  Сумасшедший ученый – популярный персонаж голливудских «фильмов ужаса».


[Закрыть], – пробормотала Джеки, – он уменьшает людей.

– А где же его расщепитель атомов? – засомневался я. – У каждого сумасшедшего ученого должен быть расщепитель атомов, чтобы вызывать искусственную молнию.

Я снова просунул карандаш между прутьями клетки, нацелился, надавил на кнопку и позвонил. Раздалось тихое пронзительное дребезжание.

Штору на окне у дверей торопливо отдернули, и, кажется, кто-то посмотрел на меня. Не могу сказать точно. Все произошло слишком быстро. Штору опустили на место, и все в домике опять замерло. Я звонил, пока не надоело. Потом бросил.

– Можно разобрать клетку, – предложил я.

– Нет, не смей! Мистер Хенчард…

– Ладно, – сказал я. – Но когда он вернется, я ещё выясню, что здесь, черт возьми, происходит. Кто ему позволил держать дома каких-то гномиков? Мы так не договаривались.

– Мы вообще никак не договаривались, – возразила Джеки.

Я ещё раз осмотрел домик в клетке. Ни звука, ни движения. Из трубы идет дым.

В конце концов, какое мы имели право лезть в клетку? Это была бы настоящая кража со взломом. Я представил себе, как крошечный человечек с крыльями, размахивая дубинкой, задерживает меня на месте преступления. Интересно, у гномов бывают полицейские? И какие преступления?…

Я натянул кретон на место. Через некоторое время из-под него опять послышались звуки. «Чирк». «Бум». «Скрип-скрип-скрип». «Хлоп». И не похожая на птичью трель, которая оборвалась на середине.

– Ужас какой, – сказала Джеки. – Давай-ка поскорее уйдем.

Мы сразу же легли спать. Мне всю ночь снились полчища зеленых карликов, одетых в полицейскую форму, которые плясали на противного цвета радуге и горланили веселые песни.

Утром прозвенел будильник. Я умылся, побрился, оделся, думая о том же, о чём и Джеки. Когда мы уже застегнули пальто, я поймал её взгляд.

– А может»…

– Давай, Эдди. Т-ты думаешь, они тоже уходят на работу?

– На какую это, интересно, работу? – проворчал я. – Лютики красить?

Мы на цыпочках прокрались в комнату мистера Хенчарда. Из-под кретона не доносилось ни звука. В окно ярко светило утреннее солнце. Я сдернул накидку. Домик стоял на прежнем месте. Одно окно было открыто, остальные плотно зашторены. Я прижался лицом к прутьям клетки и попытался заглянуть в открытое окно, на котором ветер шевелил ситцевые занавески.

Я увидел огромный-преогромный глаз, который смотрел на меня из глубины дома.

На сей раз Джеки, верно, решила, что мне нанесли смертельную рану. Она только сдавленно пискнула, когда я буквально отлетел от клетки, крича, что там жуткий воспаленный глаз – у людей таких не бывает! Несколько минут мы стояли, прижавшись друг к другу, а потом я глянул снова.

– А-а, – голос мой звучал довольно слабо, – да это зеркало!

– Зеркало? – выдохнула Джеки.

– Ну да, большое зеркало на противоположной стене. Кроме него, я ничего не вижу. Окно слишком далеко.

– Посмотри-ка на крыльцо, – вдруг сказала Джеки.

Я посмотрел. У дверей стояла бутылка молока – можете себе представить, какого размера. Она была ярко-красная. Рядом лежал пакет величиной с почтовую марку.

– Красное молоко? – удивился я. – Небось от красной коровы. Или бутылка красного стекла. А это что, газета?

Да, это была газета. Я напряг зрение, чтобы прочитать заголовки. Поперек страницы было напечатано огромными красными буквами, высотой почти в полтора миллиметра: «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС! ФОТЦПА ДОГОНЯЕТ ТУРА!» Больше мы ничего не смогли разобрать.

Я аккуратно накрыл клетку кретоном. Мы отправились к Терри, чтобы успеть позавтракать до прихода автобуса.

Вечером, возвращаясь с работы, мы заранее знали, что сделаем прежде всего. Мы открыли дверь, убедились, что мистер Хенчард ещё не вернулся, зажгли свет в его комнате и прислушались к звукам, долетавшим из клетки.

– Музыка, – сказала Джеки.

Она была совсем тихой, я едва мог расслышать; и вообще это была необычная музыка. Не берусь вам её описать. Кроме того, она почти сразу же смолкла. «Бум, скрип, шлеп, вззззз». Потом наступила тишина, и я сдернул кретон.

В домике было темно, окна закрыты, шторы опущены. Газету и бутылку молока с крыльца забрали. На входной двери виднелась табличка; воспользовавшись лупой, я сумел прочитать: «КАРАНТИН. КЛОПИЧЕСКАЯ ЛИХОРАДКА».

– Вот лгунишки, – сказал я. – Спорим, что нет у них никакой клопической лихорадки.

Джеки нервно захихикала.

– Ведь клопическая лихорадка бывает только в апреле, да?

– В апреле и под Новый год. Как раз в это время её переносят лихорадочные клопы. Где мой карандаш?

Я позвонил. Кто-то приоткрыл и снова задернул штору. Но мы не видели – руку? – которая это сделала. Тишина. Даже дым не идет из трубы.

– Боишься? – спросил я.

– Нет. Как это ни смешно, не боюсь. Но какие они, однако, высокомерные, эти малявки! Кэботы беседуют лишь[90]90
  Кэботы беседуют лишь с Богом – строка из стихотворения Джона К. Боссиди (1860–1928). Речь идет о старинной американской фамилии.


[Закрыть]…

– А гномы, ты хочешь сказать, беседуют лишь с домовыми. Но они, между прочим, не имеют никакого права задирать перед нами нос. Ведь их дом стоит в нашем доме… понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, но что мы можем поделать?

Осторожно водя карандашом, я нацарапал на белой входной двери: «ВПУСТИТЕ НАС». На большее не хватило места. Джеки хмыкнула.

– Зря ты это написал. Мы ведь не хотим, чтобы нас впустили. Мы просто хотим на них посмотреть.

– Ну, теперь уже не исправишь. Да они и так поймут, чего нам надо.

Мы стояли, глядя на домик в птичьей клетке, а домик насупленно и слегка враждебно смотрел на нас. Клопическая лихорадка! Вот врать-то!

Больше в этот вечер ничего не произошло.

Утром мы обнаружили, что моя надпись тщательно смыта, табличка о карантине висит на прежнем месте, а на крылечке оставлены бутылка зеленого молока и свежая газета. На сей раз заголовок гласил: «В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС! ФОТЦПА ОБОШЕЛ ТУРА!»

Из трубы медленно поднимался дым. Я позвонил. Никакого ответа.

У дверей висел почтовый ящик размером с костяшку домино, – я обратил на него внимание, потому что сквозь щель заметил внутри письма. Но ящик был заперт.

– Посмотреть бы, кому эти письма… – протянула Джеки.

– Или от кого. Это меня больше интересует.

В конце концов мы отправились на работу. Я весь день не мог собраться с мыслями и чуть было не приварил большой палец к кривоколенному валу. Вечером мы встретились с Джеки, и я понял, что ей тоже не по себе.