Текст книги "Мера преданности"
Автор книги: Ребекка Яррос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава двенадцатая
Нет. Нет. Только не это. Сколько можно над нами издеваться?
Бабушка усадила маму на диван. Мама снова спряталась в своей скорлупе, ее взгляд остекленел, и мне пришлось взять на себя ее обязанности. Я проглотила горькую пилюлю и сделала то, что должна была сделать.
– Это папины вещи?
Капитан Уилсон кивнул:
– Их привезли вчера поздно вечером, но я не хотел заставлять вас ждать. Посмотрите?
– Можно я просто распишусь в получении?
– Десембер, лучше проверить, все ли на месте, – настоял капитан.
Я выхватила у него папку.
– Если там нет отца, мне все равно, что в этих коробках, – выпалила я и гневно подписала очередной официальный формуляр, подтверждающий папину смерть.
Поставила свою подпись и дату. Перевернула страницу. Снова поставила подпись и дату. Снова перевернула. Подпись и дата. Я ничего не читала. Возможно, сейчас я подписывала документы, передающие Эйприл на удочерение, – я все равно не стала бы их читать.
– Хотите, чтобы мы открыли ящики или сообщили вам коды?
Мама была не в состоянии отвечать.
Бабушка вскинула брови и вопросительно посмотрела на меня. Опять все зависело только от меня.
Я провела рукой по волосам и глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.
– Откройте, пожалуйста. Покончим с этим.
Двое военных вышли вперед, стараясь не задеть маму и бабушку. Замки почти одновременно щелкнули и открылись. Без предисловий скрипнули петли, и только успевшие затянуться раны, которые мы так старались залечить, снова открылись, погрузив нас в новые пучины горя.
– Это все вещи? – спросила я капитана, не смотря на маму, чтобы не видеть ее отсутствующий взгляд.
– Да, мэм. Все, что собрал его отряд.
Значит, там должен быть его дневник!
– И его ноутбук там?
– Да, мэм. Нам пришлось подождать, пока компьютер почистят, поэтому вещи задержали. – Он потупился, и я вдруг поняла, что это значит.
– Почистят? – переспросила я, надеясь, что ошиблась. – Вы имеете в виду – очистят от вирусов, удалят секретные данные и так далее?
Он поморщился и глубоко вздохнул:
– Нет, мэм. По правилам мы должны отформатировать жесткий диск, прежде чем вернуть компьютер семье.
Да он издевается.
– Вы удалили все, что было на жестком диске?
– Да, мэм. – Капитану было трудно смотреть мне в глаза.
– Его фотографии? Дневники? Все, что у нас от него осталось? Просто удалили, выкинули, как мусор? – Я впилась ногтями в ладони. Мне захотелось расцарапать кого-нибудь, пусть даже себя.
– Прошу, поймите…
– Нет! Вы украли у нас самое ценное! Забрали то, что не имели права забирать! – Я встряхнула головой, пытаясь избавиться от этого кошмара. – Мы сделали все, о чем вы просили! Все! Зачем вы так с нами поступили?
– Таковы правила.
– Будь вы прокляты со своими правилами! Вы стерли все, что от него осталось! Его мысли! Так нельзя, и вы это знаете!
Мама издала утробный вой. Мне тоже хотелось завыть: ее горе равнялось моему. И я повернулась к капитану Уилсону спиной, показывая, что аудиенция окончена.
Мама встала на колени возле ящиков и зарылась носом в папину песочную армейскую футболку. Она вдыхала его запах, а на выдохе выкрикивала его имя. Несмотря на комок в горле, я нашла в себе силы говорить.
– Уходите, – сказала я.
Мне не пришлось повторять.
Военные вышли на улицу и оставили нас наедине с нашим горем.
– Что тут у вас? – Эйприл спустилась по лестнице, но у меня уже не было сил на нее орать.
– Папины вещи, – ответила я, ласково приподняла маму под руки и усадила на диван.
Бабушка стала укачивать ее, как младенца. Мама прижимала к лицу футболку, пропитывая ее слезами, и судорожно рыдала. Я еще ни разу не слышала, чтобы она так плакала. Месяц назад она была слишком потрясена и просто окаменела от горя. Мне даже отчасти хотелось, чтобы она вернулась в то кататоническое состояние, только бы она не мучилась.
Я тоже достала из ящика футболку и поднесла к носу. От нее пахло отцом, дождливыми днями, совместным чтением на диване. Объятиями, разбитыми коленками и слезами из-за первой безответной любви. Запах был таким сильным, будто папа находился здесь, в этой комнате. Но это было невозможно. Он покоился в земле в двадцати минутах езды от нашего дома и больше никогда не наденет эту футболку.
Мы больше никогда не обнимемся, не посмеемся вместе, не решим воскресный кроссворд.
У меня осталась лишь эта чертова футболка, и я прекрасно понимала, почему мама кричала. Мне тоже хотелось кричать, я просто не осмеливалась, но крик рвался из груди наружу. Я вдохнула папин запах и невольно задумалась, догадались ли военные проявить учтивость и не стирать его вещи.
– И что теперь? – спросила Эйприл.
Я знала что. Видела, как мама делала так всякий раз, когда папа уезжал на войну, – и этот раз не был исключением.
– Тащи пакеты с застежками. Самые большие.
Через минуту Эйприл вернулась с гигантскими прозрачными пакетами. Скоро запах из футболок выветрится, и от папы не останется ничего.
– Нюхай вещи. Если пахнет папой, клади в мешок.
– Зачем?
Я сглотнула слезы.
– Когда тебе было два года и папа был на войне, у тебя начались ночные кошмары. Никто не знал почему, но как бы мама ни старалась, они не прекращались. – Я чуть не рассмеялась. – Боже, знала бы ты, сколько раз она мне это рассказывала. В общем, после папиного отъезда мама не успела постирать его наволочку и надела ее на твою подушку. Наволочка сохранила его запах, и ты крепко уснула. А когда запах выветрился, она достала его футболку из пакета и обернула твою подушку футболкой.
Молчаливые слезы покатились по лицу сестры.
– Ясно.
Я сжала ее руку. Словами тут было не помочь.
Пока бабуля позволяла маме выплакаться, мы с Эйприл отделили вещи, сохранившие папин запах, от тех, что постирали, продезинфицировали или никогда не надевали. Из двух ящиков набралось семь футболок с запахом.
Я взяла пакеты, отнесла наверх и сложила в мамин гардероб. Нижний ящик высокого шкафа был пуст. Раньше там хранились его футболки. Я сложила пакеты туда и закрыла ящик.
Я встала и потянулась на верхнюю полку шкафа, где папа хранил свои «сокровища», как он их называл, – наши поделки из риса, макарон и коробок из-под яиц. Там был и гипсовый отпечаток моей ладошки, который мама подарила ему на первый День отца, – он лежал возле нашей фотографии, где были изображены мы втроем. Ее мы тоже подарили на День отца, ставший для него последним.
У меня подкосились ноги, я рухнула на пол и решила дать себе десять минут и выплакала все, что накопилось. Меня сотрясали рыдания, я полностью отдалась горю. «Должно быть, это предел, – подумала я, – так больно больше уже не будет».
Как мы до этого дошли? Ведь все было хорошо, казалось, раны зажили и жизнь продолжалась. А теперь мы будто снова вернулись в самое начало, в день, когда военные оповестили нас о гибели отца. Почему из этой тьмы нет прямого пути к свету? Почему вокруг такая путаница, неопределенность и полный хаос?
Закончится ли это прежде, чем я разобьюсь на осколки и меня будет уже не починить?
Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что все будет хорошо, заверил, что моя жизнь не закончилась одновременно с папиной. Я жаждала утешения и успокоения, а еще мне хотелось на время обо всем забыть. Неужели больше некому взять на себя все заботы?
Но больше всего мне хотелось, чтобы Джош крепко обнял меня, и это тревожило меня сильнее других желаний. Впрочем, как ни пугало меня это влечение, одно я знала: оно никогда не приведет меня в эту точку. Джош никогда не станет военным и не вернется домой в гробу, обернутом в звездно-полосатый флаг.
– Эмбер? – Тонкий голосок Гаса прервал мои тягостные мысли.
Я вытерла слезы и вышла из гардеробной. Слава богу, со дня папиной смерти я начала пользоваться водостойкой тушью.
– Привет, дружок.
– Мама опять плачет.
– Да, утром прислали папины вещи. Ей сейчас тяжело.
Он медленно кивнул и протянул руку. Я взяла его за ладошку, и мы спустились в гостиную. Папины вещи были разложены аккуратными стопками, мы ждали маминых указаний.
На кофейном столике лежала его фуражка. Поборовшись с собой, я надела ее на голову Гаса. «Если он просто побудет в фуражке, то не станет военным», – подумала я. И все же мне было больно видеть его в камуфляже.
На солнце сверкнул бриллиант в бабушкином обручальном кольце. Она потеряла мужа и сына. В ее глазах блестели слезы, но она не позволяла им пролиться. Она укачивала маму, как ребенка, и будто хотела впитать часть ее боли. А я не понимала, откуда у бабушки на это силы, ведь она и так несла в себе слишком много горя.
Я села рядом с мамой. Та перестала рыдать и только тихонько всхлипывала.
– Мам, хочешь мы разберем вещи или сложим их обратно? Необязательно заниматься этим прямо сейчас.
Ее глаза скользнули по комнате и упали на ящики. И тут она впервые приняла решение, связанное с папой.
– Всю военную экипировку положите в ящики, а личные вещи оставьте. Не торопитесь, ладно?
Я вымученно улыбнулась:
– Ладно.
Мы погрузили военную и медицинскую форму в ящики, но оставили наши фотографии, папин бритвенный набор и всякие мелочи. Компьютер теперь годился разве что подпирать дверь. Я достала из ящика папину любимую книгу «Пророк» Халиля Джебрана. Он знал ее почти наизусть. Твердая обложка была местами истерта, так часто он сжимал ее в руках. Я пролистала книгу, улыбаясь знакомым строкам и испытывая щемящую боль, когда натыкалась на папины любимые.
Из книги выпали листки. Я закрыла книгу и подняла их. Запечатанные конверты с именами: Джун, Эйприл, мама, Огаст, Десембер.
– Мам? – Я показала ей письма.
Мама ахнула и протянула ко мне дрожащие руки. Я раздала всем письма. Папа умудрился прислать нам весточки даже с того света. До меня донесся звук рвущейся бумаги: все принялись читать.
Все, кроме меня.
«Если я распечатаю письмо сейчас, – решила я, – мне больше никогда не придет послание от отца». Я не могла с этим смириться.
Я сунула свое письмо в задний карман и пошла помогать Гасу.
– Я сам, – ответил он и отправился с письмом в свою комнату.
Все сидели тихо наедине с папой.
Я закончила разбирать вещи и отнесла оставшиеся в мамину комнату. Сейчас ее это не волнует, но рано или поздно она захочет узнать, куда я их положила. Один раз она уже оправилась – оправится и теперь. А пока я буду беречь ее, как этого хотел папа.
Я предупредила Сэм, что останусь дома, и переночевала, свернувшись калачиком, в своей кровати. Взошло солнце, снег опустился на землю толстым пушистым белым покрывалом.
Я спустилась и почувствовала запах жареных колбасок. Мама пела. Мама! Пела! Я заглянула за угол, как ниндзя, – вдруг ночью ее похитили инопланетяне и заменили двойником? Но нет. Она пела арию из «Отверженных» и переворачивала колбаски, а бабушка взбивала омлет.
– Доброе утро, соня! – Мама помахала мне лопаткой.
Я села за барную стойку, и бабушка вручила мне чашку свежезаваренного кофе со сливками и сахаром, как я любила. Я боялась сделать глоток или ущипнуть себя: вдруг я проснусь и снова увижу маму неподвижно лежащей в кровати и с остекленевшим взглядом.
– Смотрите, сколько снега выпало! – Я решила проверить, получится ли вести нормальную беседу, и завела разговор на безобидную тему.
– Сегодня двадцать сантиметров обещали, но завтра аэропорт откроют. – Бабушка мне подмигнула. – Я забронировала вылет на завтрашний вечер. Подбросишь меня?
Я кивнула:
– Конечно.
Я была не прочь отвезти бабушку в аэропорт, однако новость о ее отъезде меня ошеломила. Я сделала долгий глоток кофе, наблюдая за мамой. Та двигалась по кухне с привычной легкостью. Может, мама и казалась слегка напряженной, но, похоже, она пришла в норму. Глаза опухли от вчерашних слез, но, когда она прочла письмо, что-то изменилось.
Мама постепенно к нам возвращалась.
К пяти часам стало ясно, что никуда я из нашего квартала не уеду. Такой снегопад оказался не по зубам моему крошечному «Фольксвагену». А мне очень хотелось вернуться в квартиру. Там я могла бы позаниматься, прогуляться по кампусу и притвориться, что все это происходит не со мной.
Теперь я понимала, почему бабушка так настаивала, чтобы я поселилась с Сэм, а не дома. В родном доме я бы задохнулась от горя.
Бабушка взяла корзинку с шитьем и села на диван возле меня. Она сняла флаг, висевший у нас в окне много лет. Я знала традицию: те, чей сын или муж ушли на войну, вывешивали простой белый флаг с красной каймой и голубой звездой посередине. Это было выражением гордости, символом того, что жильцы дома отдали что-то стране, внесли свой вклад.
Но после гибели военного голубые нити звезды заменяли на золотые в знак жертвы и горя семьи. Я завороженно смотрела, как бабушка вдела в иглу блестящую золотую нить и начала шить.
– Ты этого дожидалась, да? – спросила я. – Не хотела уезжать, пока не принесут его вещи.
Она взглянула на меня поверх очков, которые надевала, когда шила.
– Да. Я знала, что твоей матери будет тяжело, что это разобьет ей сердце. Но письмо Джастина помогло ей собраться. Твоя мама меня удивляет. Кажется, она готова вернуться к жизни. И я тоже.
– Мне страшно думать о том, что будет, когда ты уедешь, – тихо призналась я, боясь, что мама может услышать.
– Десембер, верь в свою маму. Ты долго ее берегла, но теперь должна отпустить. Гас и Эйприл – больше не твоя ответственность. Живи своей жизнью, моя милая девочка. – Она взглянула на флаг и вернулась к шитью. – Погиб твой отец. Ты осталась жива. Я тоже осталась жива. – Она заговорила шепотом: – Задача живых – продолжать жить. Мы не исключение. Мы не первая семья, потерявшая мужчину на войне, и, увы, не последняя. Но мы выстоим.
Она протыкала полотно иголкой, вытягивала нить и протыкала снова. Раз за разом, стежок за стежком, и вот от звезды остался лишь голубой контур – как того требовала традиция. Под бабушкиными руками на полотне расцветала золотая звезда, и ее искрящиеся на свету нити означали, что цель жизни моего отца изменилась: прежде это было служение, теперь – жертва. Эта дурацкая золотая звезда символизировала всего одно событие в его жизни – гибель, но это событие оказалось важнее девятнадцати лет, что в нашем окне провисела голубая звезда.
Как-то вышло, что в хаосе последнего месяца и моих метаний с Райли и Джошем папина смерть затмила собой его жизнь? И это злило меня больше всего.
Глава тринадцатая
Ну почему в Колорадо не посыпают дороги солью? Мне было плевать, экологично это или нет. Мелкие красные камушки совсем не усиливали сцепление с дорогой. В понедельник утром я чуть не поседела, пока добиралась до колледжа.
Я села на свое место, достала учебник и конспект главы, который составила, пока читала. Я так спешила на занятия, что забыла студенческий и не успела купить кофе. Начало дня не задалось.
Вдруг кто-то поставил передо мной дымящийся стаканчик райского напитка. Я подняла голову и увидела Джоша: тот улыбнулся и сел рядом.
– Встретил Сэм с утра, и она сказала, что из-за снегопада ты осталась у мамы в южной части города. Нервничала на дороге?
Я кивнула:
– Еле добралась.
– Я бы тебя отвез. Один звонок – и мы бы домчали на джипе. – Он кивнул на стаканчик. – И даже успели бы выпить кофе.
Я еле сдержала улыбку.
– Говорю же, не надо каждый раз меня спасать. Я сама справлюсь. К тому же до меня дошли слухи, что в выходные ты был занят.
Я уловила в своем голосе нотки обиды. Мне, конечно же, было любопытно, где он пропадал и с кем.
– Кто тебе сказал?
Я глотнула божественно вкусного кофе и проигнорировала его вопрос – профессор начал лекцию.
Все занятие Джош искоса на меня поглядывал, а я прилежно смотрела в тетрадь.
«Нужно сосредоточиться на Гражданской войне», – велела я себе. Да, именно так я и хотела поступить, но вместо этого целый час пыталась не думать о Джоше. Со своими попытками сконцентрироваться я потерпела фиаско.
Где он пропадал в выходные? С кем был? Почему мне не все равно? Я недвусмысленно дала понять, что нас ничего не связывает. Так есть ли у меня право требовать от него отчитываться? Нет.
Я не могла дождаться конца занятия. Когда профессор нас отпустил, моя сумка была уже собрана. Я бросилась к выходу и выбежала из корпуса на морозный воздух. Джош вскоре догнал меня, и мы зашагали в ногу.
– В классе начался пожар?
Да. Я вся пылаю. Я залилась краской.
– Нет. Просто у меня сегодня много дел.
– Точно. Хочешь позавтракать, прежде чем пойдешь заниматься?
Я застыла посреди заснеженного двора. Он тоже остановился.
– Нам нельзя. То есть… я не могу. То есть… блин.
Он рассмеялся, и все девчонки во дворе обернулись на этот смех.
– Наверное, это значит «нет».
Я терпеть не могла, когда от смущения у меня заплетался язык.
– Да. То есть нет, потому что мы не встречаемся.
– Меня вполне устраивают наши текущие отношения. – Его взгляд опустился к моим губам, и глаза полыхнули. – Проблема в том, что ты все время намекаешь, что хотела бы большего.
Да, но что это меняет?
– Прости, что в пятницу так получилось. Я совсем не умею извиняться.
Он подошел так близко, что я уловила исходивший от него аромат сандала. Почему нельзя поставить гормоны на паузу? Спрятать поглубже? В самый дальний угол.
Он ласково взял меня за подбородок и коснулся губами моих губ.
– Эмбер, ты извиняешься лучше всех.
Блин. Почему от одного звука его голоса у меня между ног разгорается пламя? Я призвала на помощь все силы до последней капли и сделала шаг назад. Другие студенты оценивающе на нас смотрели, и мне это не нравилось.
– Ничего не изменилось, Джош. – Мне пришлось сказать это вслух, чтобы поверить. – Сейчас ты ведешь себя идеально, но я уверена, что рано или поздно…
У него заиграли желваки.
– Что «рано или поздно»?
– Сам знаешь. – Я огляделась, боясь, что нас услышат.
– Нет, Эмбер, не знаю. – Он повысил голос. Ему было плевать на любопытные взгляды.
Как по сигналу мимо прошла Траляля, виляя задницей.
– Эй, Джош! Увидимся сегодня?
Он неотрывно смотрел на меня.
– Сейчас не время, Хизер, – ответил он.
Я указала на ее удаляющуюся спину:
– Вот! Вот о чем я говорю. Девчонки всегда будут выстраиваться за тобой в очередь, а ты не из тех, кто станет им отказывать. Я – это я, а ты – это ты. Вскоре кролик попадется в силки, и ты утратишь интерес к охоте. Особенно учитывая, что у этого кролика черт-те что в жизни творится.
Он несколько раз сжал и разжал зубы и глубоко вздохнул.
– Послушай. Забудь обо всем, что ты обо мне слышала. С того вечера в Брекенридже я не прикасался к другим девчонкам. И не потому, что меня не просили. А потому что они – не ты. – Он отчаянно провел рукой по волосам. – Ты можешь просто мне поверить?
– Я верила Райли. И смотри, чем это кончилось. А ведь девчонки не заглядывались на него так, как на тебя. Ты же Джош Уокер!
– А ты – Десембер Ховард, и ты – единственная, кто меня интересует. Я не Райли. Если я что-то решил, то держу слово. Не иду на попятную. Иначе я бы никогда не добился успехов ни в хоккее, ни в учебе. А я решил быть с тобой.
– Я пока совсем не готова с кем-то быть.
Не готова рисковать своим сердцем.
Он прищурился, но не обратил внимания на мои слова.
– В один прекрасный день ты будешь готова, и я окажусь рядом, как бы старательно ты меня ни отталкивала. – Он вздохнул и повернулся, собираясь уходить.
– Но почему? Почему ты это делаешь?
Он оглянулся. Ему явно стоило больших усилий себя сдерживать: он вцепился в ручки своей сумки так, что костяшки побелели.
– Потому что ты мне небезразлична, Эмбер. Такой уж я мазохист. И кто-то должен думать о тебе.
Он больше не дразнил меня и говорил совершенно серьезно.
Я зашла в тренажерный зал университета и пробежала десять километров, стараясь обогнать воображаемых преследователей. Растворилась в музыке и ритме своих шагов на беговой дорожке. Не хотелось думать ни о чем, кроме собственного дыхания.
Мне нужен был план. Я должна была разобраться, какого черта я вообще делаю.
Дома я приняла душ, вытерлась полотенцем, оделась и разобрала сумку.
Из сумки выпало папино письмо.
Я взяла его и села на кровать. Провела пальцем по мелким буквам. Захотелось перенестись в тот миг, когда он написал на конверте мое имя, будто через эту чернильную надпись можно было как-то достучаться до папы. Я поднесла конверт к носу, пытаясь почувствовать папин запах или какое-то доказательство того, что он держал это письмо в руках. Но мне не повезло: конверт пах как обычная бумага.
Он был белым и хрустящим, не таким, как конверты, проделавшие долгий путь авиапочтой. Он все время лежал в книге. Когда папа написал это письмо? В эту войну или раньше? Писал ли он такие письма всякий раз, отправляясь на спецоперацию? Я взглянула на запечатанный конверт.
Пап, знал ли ты, что погибнешь?
– Эмбер? Ты у себя? – донесся из прихожей голос Сэм. Она бросила на пол сумку с учебниками.
– Да.
Я поставила конверт на верхнюю полку книжного шкафа между фотографией Гаса и семейной фоткой из последней поездки в Брекенридж. Пора притвориться нормальной.
– Прекрасно, в пятницу в «Каппа-Омега» вечеринка, и нас пригласили! – Она помахала у меня перед носом золотистым конвертом, как трофеем.
– Еще чего. Хватит с меня мальчиков из студенческого братства. Один уже переспал с моей соседкой, стоило мне немного отвлечься.
– Пожалуйста, пожалуйста! Я хотела бы замутить кое с кем из «Каппа-Омега». – Она ворвалась в мою комнату, распахнула двери шкафа, а я невольно рассмеялась. – Господи, – ахнула она, доставая из шкафа шерстяную водолазку в рубчик. – Ты в курсе, что тебе двадцать, а не сорок пять?
Я вырвала водолазку у нее из рук.
– Эй, это «Энн Тэйлор», между прочим!
– Это шмотки для библиотекарш, которым сто лет. – Она схватила меня за скромный вырез и оттянула его, изобразив неприличное для десяти утра декольте. – Не прячь свои персики, сестричка, мы найдем тебе парня, с которым ты позабудешь о Райли! Раз не хочешь связываться с Джошем, – пробормотала она, – потому что ты ненормальная – найдем парня из братства.
Нет, с Джошем я сейчас точно связываться не стану. Пока в моей голове царит полный бедлам, ни к чему его в это впутывать. Но и знакомиться с каким-то случайным парнем мне тоже не хотелось.
– Мне кажется, это плохая идея.
Но Сэм уже тащила меня через всю квартиру в свою комнату. Она открыла шкаф и стала кидать в меня одеждой.
– Нет, это прекрасная идея. Эй, убери телефон! Что ты делаешь? Мы тут твой выход в свет планируем!
Я не обратила на нее внимания и позвонила маме. Понедельник, я должна была узнать, как у нее дела.
– Мам? Привет.
– Эмбер? В чем дело, дорогая?
– Проверяю, не забыла ли ты починить хоккейный шлем.
Если забыла, у меня еще оставалось время, чтобы заехать и купить новый ремешок перед сегодняшней тренировкой…
– Не забыла. После школы едем на каток. А ты хотела прийти посмотреть?
Каток. Джош будет там. И мне опять придется слушать, как Труляля и Траляля его обсуждают. А мама решит, что я пасу ее, потому что не доверяю ей.
Если я хочу разобраться в себе, мне нужно реже видеться с Джошем и положиться на маму. Поверить, что она справится без меня.
Нужно было с чего-то начинать.
– Нет, у меня уроков накопилось. Поцелуй от меня Гаса, передай привет.
Мама вздохнула с облегчением.
– Конечно. Плей-офф в субботу утром, не забудь: он будет высматривать тебя на трибунах.
И Джош тоже будет.
– Как я могу забыть, мам.




























