Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"

Автор книги: Ребекка Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Взлетев еще выше, Виви покинула город и устремилась в такие просторы, откуда уже не могла видеть деревья, бульвар и лица, искаженные тревогой или экстазом. Она парила над всеми забытыми эмоциями и отношениями, висевшими в воздухе между людьми. Она поднималась над городом, пока не увидела Банки и Натчиточес, и Кейн-Ривер, больше походившую на озеро, и Гарнет-Ривер, впадающую в Миссисипи. Внизу промелькнул Спринг-Крик с прохладной древесной тенью и усыпанными сосновыми иглами тропинками, ведущими в пляжный домик, где спал этой ночью Джек. Пролетела над немецкими ирисами с их бледными серо-зелеными стеблями, над бурыми водами байю с их молчаливыми кипарисами, над болотами, над хлопковыми полями, над бараками, где вповалку лежали измученные черные люди, целыми днями сгибавшиеся над усыпанными коробочками кустами, над рисом и сахарным тростником, над болотными миртами, над миллионами крошечных притоков, над крабами в их грязевых постелях.

И, оставив все это, поднялась еще выше, к облачным грядам, напоенным каплями дождя, холодному преддверию рая. Отсюда была видна вся маленькая Земля, голубая и белая, вращающаяся в пугающе великолепном космосе. Ни единого человека: только сердца, бьющиеся сердца, бесчисленные сердца и звуки дыхания.

Вот как это было для Виви Эббот, пятнадцати лет, изменчивой во всех смыслах этого слова. Таковы были места, по которым ей довелось путешествовать, как только где-то внутри открылась маленькая дверка и мозг высвободился из оков разума. Такая заповедная и жуткая податливость не всегда безопасна и никогда не проходит без последствий и компромиссов.

На какой-то момент Виви перестала ощущать себя единым целым. Наступил миг свободного падения, несущего с собой шок от сознания собственной непостоянности… паническое осознание своей временности. Она пыталась цепляться за влажные облака, за величественную панораму. Потому что не хотела возвращаться на землю.

Снова оказавшись на платформе водонапорной башни, в городском парке, в сердце штата Луизиана, Виви подумала: «С Джеком Уитменом моя жизнь будет другой.

«Ты можешь быть кем угодно, Виви Эббот, – сказал он. – Кем угодно».

А потом Виви подумала: «Если Джек растворится в небе, я завяну, засохну и умру».

Именно Каро сообразила, как открыть крышку резервуара. Это было нелегко и потребовало определенной ловкости, но я-я были дерзки, умны, достаточно сильны и погибали от жары.

Даже Ниси, самая благоразумная из я-я, была захвачена видом лунной дорожки, протянувшейся по воде. Они сбросили пижамные куртки, и легкая ткань, пролетев через неподвижный воздух, спорхнула на иссушенную землю. Я-я выступили из своих трусиков и забыли о сборе металлолома. Говорили они мало, а думали и того меньше. Просто скользнули в прозрачную прохладную жидкую ласку городского запаса воды.

Некое дерзкое благочестие так и повисло в воздухе, когда я-я откинули головы и волосы легли на воду вокруг их плеч. Они смотрели в ярко освещенное небо, где не было никакой войны. Они считали звезды, решили, что отыскали созвездие Пегаса, и были совершенно уверены, что нашли Венеру. Соединяли пальцы ног и задирали их к небесам, как Эстер Уильямс.

Виви совершенно отдалась на волю воды. Черный камень, поселившийся в ее груди, на время исчез, и она глубоко втягивала воздух, задерживала и медленно выдыхала, словно задувая свечи. Живот стал мягким, плечи расправились, головокружение прошло. И тогда она заплакала.

Через несколько секунд к ней неожиданно присоединилась Тинси. Потом Ниси. И наконец Каро тоже обронила несколько слезинок. Соленые капли текли по щекам и падали в общинную воду. Они плакали, потому что уход Джека в армию безжалостным консервным ножом взрезал скорлупу их уютной тесной вселенной, открыв ее для страданий окружающего мира. Они плакали, потому что отчетливо сознавали: я-я никогда не будут прежними.

Виви сквозь слезы смотрела на луну. И из потаенных глубин ее души вырвалась безмолвная молитва за Джека.

Лунный свет в летнем небе, взгляни с небес на мою любовь. Озари его сейчас, когда он в безопасности, и сияй над ним, когда он полетит через вражеские небеса. Пусть небесные путешествия приблизят его к тебе, чтобы, пока он вдалеке от меня, никакая беда не настигла его. Передай, что я люблю его, тоскую по нему и всегда буду его ждать. Твое молочно-белое сияние сможет защитить его от всех врагов. Он нежный мальчик, не дай ему страдать. Лунный свет над единственным городом, который я знаю, верни мою любовь домой, чтобы мы смогли жить вместе и быть счастливы.

Повернув голову, чтобы взглянуть на подруг, Виви увидела Тинси, Каро и Ниси такими, какими никогда не видела раньше. Казалось, от них исходило внутреннее свечение, словно в девических телах горели неугасимые фонари. Они одновременно выглядели и непобедимыми, и бесконечно, бесконечно хрупкими. Их тела имели те плотность и вес, которые служили ей якорями, делали ее более реальной. Она смотрела на них, и любила их, и переполнялась благодарностью.

Увидев четыре пижамные куртки на земле, патрульный полицейский Роско Дженкинс сначала не знал, что и подумать. Он делал обычный обход, когда заметил стоявший на обочине дорожки кабриолет и решил, что у кого-то кончился бензин. Ночь выдалась такой светлой, что можно было не пользоваться фонариком, но все же он посветил вниз и окончательно растерялся, заметив на куртках монограммы. Но тут ему на глаза попались трусики, и Дженкинс встревожился. Подобрав куртки, он огляделся, но не приметил ничего необычного. И вдруг услышал слабый плеск воды. Посветил фонариком вверх, и тут ему привиделась обнаженная женщина…

Как только я-я согласились спуститься вниз, офицер Дженкинс повел себя как истинный джентльмен. Отведя глаза, он вручил каждой ее куртку, прежде чем подняться на башню и проверить, плотно ли закрыта крышка. Этих молодых леди он знал, особенно девочку Уитменов, еще с тех пор, когда она, то ли в три, то ли в четыре года, засунула в нос пекановый орех. Можно сказать, сейчас он был скорее сконфужен, чем зол. И тот факт, что позволил девочкам следовать за ним в кабриолете, вместо того чтобы усадить всю шайку в патрульную машину, вовсе не свидетельствовал о доверии. Честно говоря, он немного побаивался оказаться в одной машине с ними.

А они тем временем спорили, что лучше: выполнить приказ полицейского или плюнуть на все и податься в горы (правда, гор там не было).

Наконец победило мнение Тинси.

– Едем! – решила она. – Я еще никогда не бывала в кутузке!

Прибыв в участок, потные и взъерошенные отцы принялись совещаться.

– Жаль, что нельзя обуздать эту энергию и направить в достойное русло. Вот была бы помощь союзникам! – заметил отец Каро.

– Поражает их полное пренебрежение правилами приличия! – возмутился отец Тинси. – Мой сын совершил достойный восхищения поступок, а вот дочь превращается в преступницу. Эта четверка не доставила нам ничего, кроме неприятностей, еще с тех пор, как опозорила моих родственников в Атланте!

– Интересно, как теперь департаменту водоснабжения очищать резервуар? – вздохнул отец Ниси.

– Пусть немного охладятся в камере, – постановил мистер Эббот. – Посидят и подумают. Может, это подрежет им крылышки!

– Засадить их в камеру? – переспросил Роско, не веря собственным ушам.

– Именно, – согласились все четверо, прежде чем направиться к выходу.

– «Засадить их»! – повторила Тинси, театрально цепляясь за прутья решетки. – Что за чудесные слова!

– Тюрьма! – произнесла Каро.

– Арестованы за убеждения! – воскликнула Виви.

– О Боже, – прошептала Ниси.

Камера, куда привели девочек, оказалась, вероятно, самым прохладным местом во всем Торнтоне. Расположенное внизу, на уровне подвала с окнами по обеим сторонам и боковой дверью, открытой настежь (не говоря уже о вентиляторе, который офицер Роско Дженкинс взял с собственного стола и поставил на карточный столик прямо перед камерой), помещение выглядело весьма приятным местечком. Волосы у девочек еще не высохли, вода с кожи не успела испариться, да еще Роско принес содовой из холодильника, за что они вежливо его поблагодарили.

– Роско, – пообещала Виви, – когда я буду писать мемуары, вы станете одним из главных персонажей.

Я-я выпили содовую и растянулись на нарах.

– Мой отец, – прошипела Тинси, – совершенно, просто совершенно не способен понять человеческую натуру. Какое счастье, что Джек вовремя от него убрался!

– Мы не обычные преступники! – вспылила Каро.

– В нас нет ничего обычного, – согласилась Ниси.

Виви молча смотрела на низкий потолок камеры и думала о том, что следует подчиняться чему-то более высокому, чем законы Торнтона. Слишком много людей прячутся у себя в комнатах, когда лунный свет становится ярче, когда луна льет на землю свои лучи, хотим мы этого или нет.

И в эту ночь луна любила спящих я-я. Не потому, что они были прекрасны. Не потому, что были совершенны, дерзки или самоуверенны. Но потому, что они были ее дорогими дочерьми.

17

Если бы Сидда Уокер могла видеть Виви и остальных я-я в свете той летней луны сорок второго, видеть их чуть соприкасавшиеся молодые тела со светящимися в лунных лучах сосками, наверное, сразу поняла бы, что происходит из рода богинь. Поняла бы, что первобытная, сладостная сила, растекающаяся в жилах матери, как подземная река, – та же, что течет и в ней самой. Какими бы шрамами ни наградила ее Виви в своих необузданных метаниях между созиданием и разрушением, она также передала дочери мощную способность восторгаться, приходя в бурный, временами необузданный экстаз.

Сидда спускалась по ступенькам к озеру Куино, сгорая от тревоги. И пока луна медленно, торжественно выплывала на небо, превращаясь в невиданной красоты шар, Сидда терзалась мыслями о собственном смятении и внезапно подорванной решимости добраться до сути вещей. Но летняя луна терпела такое пренебрежение лишь до поры до времени, и когда Сидда собиралась в очередной раз поставить ногу на ступеньку, лунный луч скользнул по ее плечу и заставил поднять глаза к небу. Сидда глубоко, прерывисто вздохнула, а выдохнув, ощутила внутри простор, которого не было раньше.

«Внемли луне в ее бледном великолепии, – подумала она. – О наша Матерь Жемчуга! Только эта луна – причина появления слова “луноликий”».

Сидя на деревянных ступеньках, она опустила руку и принялась нежно растирать курчавые длинные уши Хьюэлин. Собака блаженно вздохнула, издавая смешные, тихие, фальшивые звуки, какие выдувает ребенок из губной гармоники. Сидда чувствовала, как бьется ее сердце. Слышала стройный хор кузнечиков, засевших по берегам озера.

Кузнечики. Они пели мне серенады с самого дня рождения. Вдох. Выдох. Сейчас, прямо сейчас я сижу в лунном свете. Прямо сейчас рядом со мной моя собака, и мы принимаем лунные ванны.

Она запела. Тихо. Неожиданно для себя. То, чего не делала очень давно. Сначала – «Голубую луну», партию альта, которой научила ее много лет назад тетя Джези. Закончив, она перешла к «Сияй, о полная луна», сопровождая пение легким притопыванием, особенно когда дошла до строчки: «И некому любить меня ни в январе, ни в феврале, июне иль в июле».

Хьюэлин, ритмично постукивая хвостом по деревянным доскам, внимательно наблюдала за хозяйкой. Похоже, она принимала пение за колыбельную лично себе самой. Собственно говоря, Сидда и пела что-то вроде колыбельных, чтобы убаюкать ту малышку, которая жила в ней целых сорок лет. Сидда погладила макушку кокера, там, где хохолки белой шерстки торчали, как перышки, на общем желтовато-коричневом фоне.

Продолжая ласкать Хьюэлин, она осторожно повертела головой, чувствуя, как напряжены плечи и шея. Она подумала о нежном стебле, соединявшем ее голову с сердцем, и на мгновение испытала прилив благодарности. Интересно, может ли благодарность вытеснить тревогу?

Из размышлений Сидды произросло тихое мурлыканье. И продолжалось до тех пор, пока не расцвело песней «Лунная река». Она тихо выговаривала слова, вспомнив, что после выхода фильма «Завтрак у Тиффани» «Лунная река» стала любимой песней родителей. Нередко, заходя в ресторан «Частен» с Виви и Шепом, она вспыхивала от удовольствия, когда пианист прерывал мелодию и переключался на «Лунную реку»! В такие минуты она воображала себя и родителей особами королевской крови. Скажем, был вечер субботы, в каком же году… шестьдесят четвертом? Скажем, конец лета… все лица излучали летнее сияние. Скажем, Виви надела бежевое льняное платье-рубашку, Шеп – спортивный пиджак поверх защитных брюк… на Сидде и Лулу – новые сарафаны, Малыш Шеп и Бейлор в безупречно белых теннисках. Скажем, подавали омара… все прошло хорошо. Скажем, потом им подали чаши для ополаскивания пальцев, и Шеп выдал свое всегдашнее изречение:

– Прекрасный обед. Я наелся как слон.

– Двое бродяг, – пела Сидда, продолжая сидеть на причале, – отправились мир повидать. Ах, какой широкий мир, сколько нужно обойти…

Память послушно подсказывала куплеты, которым научила ее Виви.

– Мой друг – Гекльберри, – прошептала она Хьюэлин, когда была допета последняя строка, и собачка послушно положила мохнатую головку ей на колени. Грудь Сидды вздымалась, голова казалась легкой и гудящей. Пение словно промассировал о ее тело изнутри.

«Я научилась петь у мамы. В наше время никто не поет, как пели когда-то мама и мы четверо».

Сидда не знала, какой океан песен окружал подраставшую Виви. О подобном не рассказывают учебники истории. Тогда люди без умолку распевали на свежем воздухе. В тридцатых – сороковых годах было просто невозможно пройти по улицам Торнтона, штат Луизиана, не услышав пения. Пения или насвистывания. Пели домохозяйки, развешивая белье, насвистывали старые чудаки, сидя перед зданием суда на Ривер-стрит, мурлыкали садовники, копаясь в земле, заливались дети, пролетая по тротуарам на самокатах и велосипедах. Даже серьезные бизнесмены свистели модные мелодии, отправляясь в банк или возвращаясь домой. Тогда в гостиных стояли не телевизоры, а пианино. Пение не всегда означало, что люди счастливы: иногда мелодии были траурными или церковными гимнами. Очень часто музыка лилась с губ негров, чьи песни затрагивали какой-то потаенный уголок в душе Виви, будя грусть, для которой не было названия. В те дни, казалось, пели все.

Когда Сидда была маленькой, мать учила петь ее и других детей, когда возила в школу по утрам, если им случалось пропустить школьный автобус. Показала, как правильно свистеть, еще до того, как они научились говорить, и постаралась передать все свои скаутские песни и избранные любимые хиты сороковых. Сидда и ее братья и сестры знали наизусть «Пенсильвания 6—5000», «Не могу не любить своего мужчину» и «Чаттануга чу-чу» еще до того, как самостоятельно научились завязывать шнурки туфель.

В хорошие дни Виви садилась за кабинетный рояль, подаренный Багги, и объявляла гостиную залом салуна. Даже Шеп иногда подпевал таким мелодиям, как «Ты – мое солнце» или «Желтая роза Техаса».

В такие моменты Виви поворачивалась к нему и восклицала:

– О Господи! У тебя поразительный голос! Тебе бы стоило петь почаще! Не держи свой свет под спудом! Скрывать такой талант!

И Шеп на это смущенно бормотал:

– Это ты настоящая артистка в семье, Вивиан.

И ретировался на кухню налить себе бурбона.

Сидда любила минуты, когда отец присоединялся к общему веселью, затеянному и поощряемому матерью. Но такие случаи были редки, как и общение с отцом. Шеп любил жену и детей, но знал о разведении хлопка и охоте на уток куда больше, чем о семейной жизни. И эта семейная жизнь вроде как проходила мимо него, почти не задевая. Он словно не понимал, что это такое – быть членом семьи, и поэтому придерживался того, в чем больше разбирался, предпочитая оставаться в стороне. Сидда по пальцам могла пересчитать те случаи, когда оказывалась наедине с отцом. Он был человеком, отмеченным вечным клеймом поэзии деревенской жизни, но выражение лица всегда было омрачено бурбоном и невыразимой меланхолией.

Шеп Уокер не летал так высоко, как Виви, однако тоже был способен на всякие прихоти, причуды, фантазии, проявлявшиеся часто и весьма непредсказуемо. Как в тот сочельник, когда он явился домой с костюмами ковбоев, дополненными шляпами и сапогами, для каждого члена семьи, включая маленькую задорную ковбойскую шляпу для их кокер-спаниеля. При этом он был так доволен собой, что сумел лестью и комплиментами уговорить Виви позволить домочадцам (исключая собаку) пойти в таком виде к рождественской службе. После мессы, когда друзья собрались вокруг Уокеров, выглядевших, будто разом спятившая группа исполнителей кантри, Виви рассмеялась и сказала:

– Святой Шеп Креститель посчитал, что наша госпожа Божественного Сострадания нуждается в хорошем пинке под зад.

В молодости Шеп Уокер был неотразимым сердцеедом, воплощением фермера-джентльмена, который женился на Виви Эббот, потому что жаждал вкусить ее неиссякаемой жизненной энергии. Он ни на секунду не задумывался над тем, зачем это ему нужно. Не заподозрил, что неизменная оживленность Виви имеет свою темную сторону. Шепу Уокеру в голову не пришло, что Виви с годами может его измотать. Когда-то их взаимное физическое притяжение было почти непреодолимым и даже с годами еще не иссякло окончательно, проявляясь вновь и вновь, ненужное и нежеланное, несмотря на долгие периоды воздержания и охлаждения.

Виви же вышла за Шепа Уокера, потому что обожала его голос. Ей нравилось, каким неизменно уверенным в себе он казался после того, как она целовала его. И еще потому, что (в самом начале) его присутствие заставляло ее почувствовать себя звездой. И наконец, потому, что уже в двадцать четыре года она считала: ей совершенно все равно, за кого выйти замуж.

Как-то мать сказала Сидде:

– Судьбой мне был предназначен Пол Ньюмен, но Джоанн Вудворт поймала его раньше. После этого мне было на все наплевать.

Именно эта дьявольская пляска между тихой меланхолией Шепа и лихорадочным обаянием Виви, постоянно сдабриваемая «Джеком Дэниелсом», и сформировала впечатление Сидды от семейной жизни.

* * *

Позже, вернувшись в домик, Сидда заварила себе «Эрл Грей», охладила и вытащила торшер и кресло на веранду. Не хотелось терять из виду луну. Но едва она положила на колени материнский альбом, примчалась Хьюэлин с тряпичной игрушкой, напоминая, что пора поиграть. Сидда невольно рассмеялась. Огромные глаза, слегка вытянутый нос и курчавые хлопушки ушей были такими трогательными!

Сидда опустилась на колени, потянула за игрушку и зарычала. Собака ужасно обрадовалась. И они играли, пока Сидда не сдалась и не позволила Хьюэлин выиграть.

Снова взявшись за альбом, Сидда вздохнула и на секунду прикрыла глаза.

Откройся мне. Позволь проникнуть в твои тайны.

Пальцы что-то сжали. Она посмотрела вниз и обнаружила, что держит приглашение, напечатанное на белом бристольском картоне.

Мистер Тейлор Чарлз Эббот

имеет честь пригласить вас на танцы

в честь своей дочери,

мисс Вивиан Эббот,

в пятницу, 18 декабря 1942 года,

в восемь часов.

Бальный зал отеля «Теодор»,

Торнтон, Луизиана.

Декабрь сорок второго. Должно быть, что-то вроде бала по случаю незабвенного шестнадцатилетия. Неужели во время войны устраивали подобные праздники?

Сидда перевернула карточку. Где, черт возьми, имя бабушки?

Ей стало не по себе. Это ошибка? Или сделано специально? А если так, что это означает?

Пришлось снова бороться с искушением набрать номер и спросить Виви. Но Виви дала ясно понять: «Не звони».

Сидда взглянула на часы. Девять. В Луизиане одиннадцать. Каро наверняка не спит. Сидит и цедит любимый черный кофе сорта «Коммьюнити». Единственная истинная ночная сова из всех я-я наверняка ответит на звонок, если только ее жизнь за последние дни не изменилась самым радикальным образом. До интервью в «Нью-Йорк таймс» Каро раз в два месяца обязательно звонила ей, и всегда после полуночи. Но со времени выхода оскорбительной статьи они ни разу не поговорили. С тех пор как Виви вручила свою фетву.

Схватив фонарик и поводок Хьюэлин, Сидда повела спаниеля к телефону-автомату. Дорога была пустынна, все отдыхающие уже улеглись.

Проходя мимо «Куино-лодж», она заметила, что в вестибюле все еще теплятся огоньки. Сразу стало немного легче оттого, что она всегда может зайти сюда, если устанет от одиночества. Ей нравилось собственное легкое возбуждение. Нравилось, с каким трепетом она ждет новых открытий о шестнадцатилетней Виви Эббот.

– Ем сырное печенье и слушаю чертовы компакт-диски, чем еще заняться? – ответила Каро, тяжело, с присвистом дыша. Должно быть, ее эмфизема опять разыгралась. – Как насчет тебя, подруга?

– Каро! Я здесь, на краю Соединенных Штатов, пытаюсь понять, что делать с остатком своей жизни.

– Гнусное занятие для такой красивой девушки, – невозмутимо произнесла Каро, почти идеально имитируя Граучо Маркса^[55].

Сидда рассмеялась, представив, как Каро, отпустив очередную шуточку, пожимает плечами: «Ничего не могу поделать. Я своего рода наркоман».

Усевшись на узкую скамью в крошечной телефонной будке, оставшейся еще с пятидесятых, Сидда отстегнула поводок и скомандовала Хьюэлин сидеть.

– Не извращай это слово, черт возьми! – фыркнула Каро. – Я и без того сыта по горло окружающими, которым вздумалось твердить в один голос, что все они либо наркоманы, либо рабы привычек. Ты всего лишь мыслитель, и только. И была такой с четырех лет. Это в твоей натуре. Что еще новенького?

– Что-то ты не слишком удивлена моему звонку.

– А стоило?

– После… после той истории с…

– С этой толстозадой нью-йоркской репортершей? Брось, за кого ты меня принимаешь?

– За лучшую подругу матери.

– Это верно, – хмыкнула Каро и, помолчав, добавила: – Я еще и твоя крестная.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет.

– Почему же не звонила? Не писала?

– Ну… цитируя нашего очкастого идиота Джорджа Буша, это было бы неблагоразумно.

– Каро, когда ты была благоразумной?

– Когда речь идет о моих друзьях, я иногда проявляю большую осмотрительность.

Сидда молчала, не зная, что ответить.

– Я послала Блейна и Ричарда посмотреть твою пьесу, – продолжала Каро. – Но ты уже знаешь это, верно? Я послала туда бывшего мужа и его бойфренда и потребовала подробного отчета.

Каро никогда не уставала удивлять Сидду. Много лет назад все пешеходы Французского квартала оборачивались при виде молодого Блейна, мужа Каро. В те времена он был неотразим. А когда бросил жену ради мужчины, с которым тайно встречался в Новом Орлеане, это потрясло всю вселенную я-я. Все это случилось восемь-девять лет назад. Пригрозив Блейну незаряженным ружьем и уничтожив целый альбом архитектурных эскизов к дому, который проектировал Блейн, Каро наконец его простила.

Два года назад, когда Сидда в последний раз была дома, она объяснила:

– Для меня это было потрясением, но не сюрпризом. И дело в том, что мне действительно нравится Ричард. Ради всего святого, человек умеет готовить! Никто не готовил для меня после смерти мамы!

Блейн перебрался в Новый Орлеан, к Ричарду, но они часто приезжали в Торнтон и останавливались у Каро, особенно после того, как у нее нашли эмфизему.

– Я знаю, что Блейн и Ричард видели спектакль, – ответила Сидда. – Мало того, мы с Коннором сводили их в ресторан. Но как это «ты их послала»?

– Так и послала. Я купила проклятые билеты, и я заявила этим голубкам, что, если они не вернутся с точным докладом о «Женщинах в лунном сиянии» и подробным описанием твоей внешности, костюма, голоса и манер, я донесу на них в полицию нравов Божественного Сострадания.

– И?..

– Дружки-любовники успокоили меня, посоветовав не волноваться. Утверждают, что ты была красивой, грациозной, только немного худой. Расстраивалась из-за мамы, но гордилась своими успехами. И они оба, цитирую, обожают Коннора Макгилла. Если ничего не путаю, Ричард сказал: «Он Лайам Нисон пополам с молодым Хенком Фондой, который провел несколько сеансов на диване психоаналитика».

– Исусе! – ахнула Сидда. – Как ты уживаешься с этой парочкой? Секунду, Каро… Хьюэлин, немедленно вернись, слышишь?!

Хьюэлин, медленно бредущая через дорогу в направлении озера, неохотно повернула.

– Прости, собака едва не удрала, – извинилась Сидда.

– Это секретный код или что? – осведомилась Каро.

– Нет, – засмеялась Сидда, сообразив, что только сейчас выдала фразу, типичную для я-я, желавших передать друг другу информацию тайком от окружающих. – Это Хьюэлин, театральная собачка.

– Та, которую ты повсюду с собой таскаешь?

– Да. У нее что-то вроде эпилепсии. Не хотелось бы оставлять на чужих людей. Коннор называет это щенпилепсией. Она на депрессантах.

– Только не говори, что у тебя на этом крыша поехала.

– Кто бы говорил! – огрызнулась Сидда. – Женщина, когда-то вырастившая целый выводок из четырех коротконогих гончих!

– Так что насчет этого парня, Коннора? Что насчет…

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – перебила Сидда, сменив тему. Она не хотела обсуждать отсрочку свадебных планов. – Как ты уживаешься с Блейном и Ричардом?

– Не только уживаюсь, но и наслаждаюсь каждой минутой, проведенной с ними. Блейн стал в десять раз занимательнее! Каждый раз, приезжая, они с Ричардом принимаются готовить, менять обстановку и устраивают мне вечеринку. Да я просто на седьмом небе!

И тут Каро зашлась кашлем. Ужасным, хриплым, лающим кашлем. От этих звуков у Сидды заныла грудь. Она представила ту, прежнюю Каро, высокую, загорелую, спортивную, выходящую из бассейна Тинси и хватающую сигарету прежде полотенца. Бейлор сказал, что ее битва с эмфиземой идет с переменным успехом.

– Прости, что не звонила, подруга, – тихо выговорила Каро. – Понимаешь, нам пришлось чертовски нелегко с Виви. Она заставила нас поклясться, что мы навсегда о тебе забудем. Твоя мама очень боится предательства. Кстати, пусть мой кашель тебя не беспокоит. На самом деле все не так уж плохо. Правда, приступы чаще всего бывают по ночам.

– Ты считаешь, что я ее предала? – спросила Сидда, немного подумав.

– Не считаю. Думаю, что «Нью-Йорк таймс», как любое женоненавистническое издание, обожает сцеживать молоко из всех материнских грудей, какие только им попадутся, а затем винить их же за нехватку молока. Но нет, не думаю, что ты намеренно обидела мать.

– Спасибо.

– Не стоит, Сидда.

– Можно мне кое-что спросить?

Каро снова закашлялась. Сидда мучительно поморщилась.

– Зависит от того, что именно, – настороженно буркнула она наконец.

– Я нашла в мамином альбоме приглашение на танцы по случаю ее шестнадцатилетия. Там нет имени моей бабушки. Выглядит так, словно Багги вообще нет.

– Ты спрашивала Виви?

– Она не хочет говорить об альбоме. Вернее, вообще не хочет со мной говорить. Объяснила, что послала «Божественные секреты», и этого довольно.

– А это не так?

– Что «не так»? – не поняла Сидда.

– Разве альбома недостаточно?

– Конечно, нет! Меня ужасно раздражает… нет, выводит из себя невозможность получить полную информацию. Листая альбом, я только прикасаюсь к вашей жизни! Никаких объяснений, никакого сюжета! А ведь из этого можно сделать столько рассказов, историй, которые могли бы решить… ну, не решить, но определить… Ради Бога, мама обязана дать хоть какие-то ориентиры… – Сидда закашлялась, смущенная собственным взрывом.

Каро немного помолчала, потом спросила:

– По-твоему, мама как-то повлияла на твое отношение к Коннору?

– Не знаю, – вздохнула Сидда. – Сказать по правде, я немного шокирована своей реакцией на все это.

– А я – нет. Ты и твоя мама разбили сердца друг другу. Но пока вы мечете стрелы, позволь напомнить, что у тебя был… есть отец. Понимаю, что ты его, с его способностью исчезать на глазах, в расчет не берешь. И не слишком отличаешь от других мужей я-я.

– Да, мама всегда была звездой. А он – актером эпизода.

– Сколько лет, говоришь, ты посещала психоаналитика?

– Скажем так: на те деньги, что я потратила, пытаясь смириться с постоянными мамиными гадостями, можно было бы прожить счастливо и безбедно остаток жизни, удалившись на покой лет в тридцать.

– Позволь сказать, подруга: твоя мать ничем тебе не обязана. Ты взрослая. Она кормила тебя, одевала, укачивала, даже если при этом не выпускала из рук стакана. И какие бы гадости она тебе ни делала – а я уверена, что любая мать время от времени делает гадости своему ребенку, – все это осуществлялось элегантно и с размахом.

Сидда подтащила Хьюэлин поближе к себе. Психоанализ действительно помог. Пять лет назад она впала бы в ступор, услышав от кого-то столь откровенное, безумно мудрое заявление.

– Еще дышишь? – мягко осведомилась Каро.

– Угу.

– Последнее время я много размышляю о дыхании. Подумать только, сколько вздохов в своей жизни я принимала как должное!

Слова Каро вошли в Сидду вместе с воздухом, который она вдохнула, и заставили ее тоже подумать о собственном дыхании. Поэтому она не сразу ответила Каро. Просто плыла по течению вместе со вдохом, как серфер на полуденной волне.

Она и Каро на противоположных концах страны молча дышали в трубки. Наконец Каро сказала.

– О’кей; насчет этой истории с незабвенным шестнадцатилетием: все было ужасно мерзко.

– А подробности? – оживилась Сидда.

– Ты действительно хочешь знать?

– Ты не устала? – встревожилась Сидда, слыша прерывистое дыхание Каро. Если бы Сидда не знала ее так хорошо, подумала бы, что она притворяется.

– Как раз в то время отец Виви завершил крупную сделку. Ему не терпелось похвастаться своими денежками. Твоя бабушка Багги не хотела никаких танцев. Он устроил это ей назло. Черт возьми, Тейлор Эббот обращался с твоей бабкой, как с коровьим навозом. Пусть она была странноватой, а может, и немного не в себе, но все же такого не заслужила! Он своих лошадей уважал больше, чем жену! Дьявол, не знаю! Но твоя мама застряла или запуталась прямо в середине всего этого дерьма.

Каро выдержала паузу, прежде чем продолжить:

– Так вот, эти танцы. Тейлор Эббот подарил Виви сногсшибательное бриллиантовое кольцо. Эта вечеринка была последней до гибели Джека. Из тех дней рождения, о которых лучше не вспоминать.

Сидда ждала продолжения, но Каро молчала.

– Это все, Каро? Что произошло? И как повлияло на маму?

– Могу сказать, что ее следующий день рождения будет потрясающим, – заявила Каро, игнорируя расспросы. – Мы планируем вечеринку не на декабрь, а на октябрь. Виви заявила, что в этом году желает праздновать на открытом воздухе, так что нужно все устроить до холодов. Я печатаю приглашения на своем «Макинтоше».

Она снова закашлялась.

– Королева Отговорки, – упрекнула Сидда.

– Крестная мать Отговорки, – устало поправила Каро.

– Ты измучена. Я слишком тебя обременяю.

– Я действительно измучена, дружище.

– Спасибо, что ответила на мой вопрос.