Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
– Так и знала, что беда будет. Тольки вчера сова кричала. О, я держала этого мальчика на руках, когда он родился. Перекрестила его листьями магнолии, как хотела миз Женевьева. Бедная мисс Виви, потеряли вы своего суженого. Я пробовала уговорить миз Женевьеву принять настой от нервов, только она не захотела. Беда, какая беда…
Из спальни доносились пронзительные вопли Женевьевы. Виви пронеслась мимо Ширли и взлетела по ступенькам. А когда вошла в спальню, Женевьева била мистера Уитмена по щекам, плечам, рукам, куда только могла дотянуться. Тинси стояла поодаль, у окна, закрывая ладонями лицо.
– Мой бедный сын! – заходилась Женевьева, продолжая наносить удар за ударом. – Ты убил моего сына! Ты и твой проклятый патриотизм!
Ее скорбь, казалось, вытесняла из комнаты весь воздух, почти не оставляя пространства для чего-то другого.
Виви хотелось обнять Женевьеву. Обнять Тинси. Хотелось, чтобы они приняли ее в свой круг скорбящих.
– О Боже, – услышала она шепот Пита, когда Женевьева набросилась на мужа и разодрала ему лицо ногтями. Мистер Уитмен даже не пытался сопротивляться и отвечать на удары. Он просто стоял и позволял себя бить.
Пит взял Виви за руку. Они не двигались.
Женевьева судорожно вздохнула. Мистер Уитмен медленно полез в карман, вытащил платок с монограммой, молча вытер слезы и кровь. И только потом протянул платок жене. Та не обратила на него внимания.
«Джек прежде всего предложил бы платок Женевьеве, – думала Виви. – У него всегда были прекрасные манеры».
Женевьева перевела взгляд с дочери на Виви. Девушки шагнули к ней. Виви надеялась, что Женевьева обнимет их, прижмет к себе и скажет, что все хорошо.
Но Женевьева и не думала никого обнимать. Она издала долгий жалобный вой и накинула подол платья на голову, открыв голые ноги и бежевую комбинацию, словно маленькая девочка, пытающаяся спрятаться от неприятностей. Словно женщина, чья скорбь была невыносимо тяжела.
И чем дольше Женевьева стояла так, тем больше цепенела Виви. Эта женщина всегда была рядом, готовая помочь, когда собственная ее мать отсутствовала. И теперь эта вторая мать тоже отворачивалась от нее.
– Сынок, – услышала она голос мистера Уитмена.
– Да, сэр? – спросил Пит, выступив вперед. Он не слишком хорошо знал мистера Уитмена, только вежливо здоровался, встречая его на улице или в банке. Мистер Уитмен тоже не был близко знаком с Питом. Всего лишь кивал, проходя мимо, думая о своем. Но сегодня протянул Питу руки, и тот упал в его объятия. Никогда, ни до, ни после, Виви не видела ничего подобного. Позже она часто жалела, что муж и сыновья так далеки друг от друга, а в этот момент ощутила зависть. Зависть, что она сама лишена утешения отца или матери.
Наконец Виви перестала ждать, когда Женевьева уберет с головы подол и обнимет ее. Она подошла к Тинси и прижала ее к себе. И девушки расплакались.
Тори принялась усердно разминать спину Виви, от основания черепа до лопаток, когда та вдруг начала всхлипывать. Тори ничуть не встревожилась: не впервые клиент плакал на массажном столе.
Виви глубоко вздохнула, содрогаясь всем телом. «В тот день я возненавидела слово “патриотизм”». Возненавидела свою должность капитана группы поддержки. И отныне всякий раз, вопя и подпрыгивая от радости, я играла. Чертовски хорошая игра, только никто не давал мне “Оскара”».
– Простите, – пробормотала она Тори. – Сейчас возьму себя в руки.
Тори принялась трудиться над плечами Виви. Прикосновения были такими уверенными, такими бесконечно свободными, что вызвали новый поток слез. Виви затряслась как осиновый лист, и массажистка была вынуждена прерваться и протянуть ей салфетку. Виви приподнялась на локтях и высморкалась.
– Хотите поговорить? – спросила массажистка.
– Нет, – буркнула Виви, потянувшись к салфеткам.
– О’кей, – согласилась Тори.
«Я не испорчу этот сеанс слезами», – подумала Виви. Но чем сильнее старалась не плакать, тем напряженнее становилось тело. И когда Тори принялась растирать ее плечи, Виви снова всхлипнула.
– Давайте закончим пораньше, ладно? – попросила она, поднимая голову. – Похоже, я никак не могу успокоиться. Мне ужасно жаль.
– Ничего, – вздохнула Тори, наливая на ладонь лосьона из маленькой бутылочки, притороченной к поясу. – По-моему, не стоит. Плач массажу не мешает. Представьте, что ваши слезы – просто легкий летний дождь.
Виви опустила голову в мягкое углубление для лица.
Тори начала легко гладить спину Виви теплыми руками, и та почувствовала, что дыхание постепенно выравнивается. Иногда было трудно поверить, что кто-то вот так может касаться ее тела, с таким смирением, с такой любящей отрешенностью, не прося ничего взамен. Ей самой до сих пор было противно дотрагиваться до некоторых частей своего тела. Например, живота. Он слишком выдавался вперед, и она стыдилась этого. Не могла смириться с мыслью о собственном уродстве. Однако были и другие места: ноги, шея, голова, – прикосновения к которым казались необходимыми и приятными.
Такие моменты Виви не могла назвать иначе, как религиозным экстазом. Моменты, когда она возвращалась в свое тело неизвестными раньше способами. Моменты, когда она ощущала его недуги, боли, варикозные вены и морщинки как слабые и незначительные, и потому стонала от неописуемого счастья. Мимолетные секунды, когда Виви познавала все несовершенства своего тела, были ее собственными, живущими в ней открытиями. Она жила в нем и умрет в нем.
Ее тело выносило четверых детей. Пятерых, если считать брата-близнеца Сидды, а Виви всегда его считала.
– Я хочу поговорить, – призналась она тихо.
И, как обычно, открыла душу массажистке. Шептала слова и фразы между вздохами и слезами, запинаясь, но с легкостью, какой никогда не знала в исповедальне.
– Я пытаюсь верить, – говорила она, – что Господь не дает нам более одного крошечного отрывка истории зараз. Ну, понимаете, истории вашей жизни. Иначе сердце разболится сильнее, чем вы сможете вынести. Он наносит такой удар, чтобы вы по-прежнему могли ходить, медленно, как человек с гипсом на ноге. Но невидимая трещина по-прежнему кроется в вас – достаточно широкая, чтобы оттуда пророс саженец. Только никто ее не замечает. Ни один человек. Все считают, что ты остаешься цельной и здоровой, и обращаются с тобой, наверное, не так мягко, как обращались бы, знай они о трещине.
Виви снова всхлипнула. Тори положила одну ладонь ей на поясницу, а вторую – на основание шеи и слегка надавила. Виви казалось, что массажистка дотрагивается до спинного мозга, посылая ему мысленный приказ успокоиться.
– Я думаю, – продолжала Виви, – о том дне, когда все трещины будут выставлены напоказ. И тогда я буду как груда разбитых горшков.
Тори вновь взялась за плечи Виви. Та слегка поморщилась, словно от боли.
– Не в моем характере так говорить, – пробормотала она, громко всхлипнув. – Но когда-нибудь я изменю свой характер. И черт с ней, с популярностью. Не считаете, что со мной достаточно весело, ну и ладно! – Виви выдавила смешок и попыталась сесть. – Господи, я начинаю говорить, как Бланш Дюбуа[65]: «Я всегда зависела от доброты незнакомых людей».
– Думаю, я не могу считаться незнакомкой, – ответила Тори, нажимая большим пальцем на лопатки Виви.
– Ой, больно! – простонала та.
– Как по-вашему, почему плечи такие чувствительные?
– О, я всегда ношу тяжкий груз, мивочка, – пояснила Виви. – Железные гири.
– В таком случае опустите их на несколько минут, пока мы разомнем эти узлы, ладно?
– Ладно, – согласилась Виви, вжимаясь в массажный стол. «Этот стол, – сказала она себе, – поддерживается полом, пол, в свою очередь, – зданием, которое вросло глубоко в землю, мой собственный дом».
23
Прежде чем выйти из массажного кабинета, Виви надела темные очки, не желая разговаривать со своими приятелями по клубу «Здоровье». Ни с молодыми людьми, вечно норовившими флиртовать с ней, ни с молодыми женщинами, работавшими на станции местного кабельного телевидения.
Только усевшись в маленький кабриолет «мията-сюрприз» – подарок Шепа, который Виви давно мечтала получить и недвусмысленно на это намекала, она вынула из плеера диск Барбры Стрейзанд. Будет невыносимо, если она снова заплачет. Хотя уже почти стемнело, домой ехать не хотелось. Поэтому она отправилась к Тинси.
Виви и Тинси потеряли не только Джека. Они потеряли и Женевьеву. Очень долго после получения телеграммы Женевьева никого не желала видеть, но потом, выйдя из спальни, объявила, что ее сын не мертв. Если верить Женевьеве, Джек сумел уцелеть и бойцы французского Сопротивления отнесли его в ближайшую деревню на юге Франции и стали лечить. С того самого дня она отказывалась пользоваться английским вариантом имени сына, на котором неизменно настаивал муж.
– Наш Жак жив, – твердила она. – Вне всякого сомнения.
Теперь оставалось только его найти.
И вскоре фантазия Женевьевы заставила Виви забыть о скорби. С ее воображением было так легко поддаться грустному обману – утешению, предлагаемому Женевьевой. Засыпая, Виви представляла возлюбленного под той самой луной, которая виднелась из окна ее спальни. Вместе с Тинси и Женевьевой она бесконечными часами изучала карты Франции. Жадно впитывала каждую весточку о французском Сопротивлении. Помогала сочинять бесчисленные письма в штаб военно-воздушных сил, которые Женевьева относила к секретарше мистера Уитмена с приказом напечатать немедленно. Виви очень хотелось верить. И она поверила. На время. Неустанно обсуждала с Женевьевой, что сейчас делает Джек, что ест, в какой постели спит. Иногда у нее голова шла кругом от сказок, которые они сочиняли. Она соглашалась с Женевьевой, что да, конечно, Джек учится играть на своей скрипке французские народные песни. Играет и думает о доме.
И каждый раз, начиная плакать, Виви чувствовала себя виноватой в том, что предает надежду. После школьного обеда они часто стояли с Тинси у своих шкафчиков. Иногда казалось совершенно невозможным идти на урок истории, потому что слезы падали дождем. Тогда они выходили во двор, садились на траву и плакали. Они не хотели никакой истории. С них пока что хватало и той, что вершилась у них на глазах. И Виви не желала, чтобы Джек стал частью истории. Она предпочитала, чтобы он ел с ней гамбургеры в придорожном ресторанчике. Хотела видеть из окна аптеки Борделона, как он сворачивает за угол, хотела видеть, как вспыхивают его глаза, когда она входит в комнату. Хотела, чтобы он крепко обнял ее и вернул жизнь.
Много месяцев подряд Виви проводила вечера пятницы и субботы с Тинси, отказываясь от всех свиданий. Потом к ним присоединились Каро, Ниси и Чак, бойфренд Тинси, чья преданность я-я ни разу не поколебалась. Никто не считал тогда странным, что девушки спят, обнявшись, в одной постели. Спят, пока не приходит время вставать, ходить и даже притворяться, что их жизнь не разрушена ужасным ударом.
Именно Багги Эббот выпало на долю разрушить этот самообман, поступок, вызвавший в Виви неприязнь, смешанную с благодарностью.
Как-то в субботу вечером, немногим более чем через три месяца после извещения о гибели Джека, Багги постучала в спальню Виви. Виви и Тинси растянулись на постели, заваленной газетами. Для них стало еженедельным ритуалом не только просматривать торнтонские издания, но и «Батон-Руж дейли эдвокет» и «Нью-Орлеан таймс» выискивая новости о французском Сопротивлении.
На Багги было платье с высоким воротом, подпоясанное рукавами халата. В руке – незажженная церковная свеча. Виви очень удивилась появлению матери. Багги редко заходила в спальню дочери.
– Виви! – окликнула она.
– Да, мэм?
– У вас все в порядке?
– Да, мэм.
– Все вы хотите что-нибудь? У меня есть немного помадки из арахисового масла.
– Нет, мэм, – покачала головой Виви. – Мы только что пили колу.
– Взгляни, Виви, – позвала Тинси, поднимая газетную страницу. – Тут насчет взорванных железнодорожных путей недалеко от Лиона. Это они, Виви. Я точно знаю.
Виви, схватив статью, впилась в нее глазами.
– Лионская группа французского Сопротивления – именно та, которая нашла Джека, – пояснила Тинси.
– Ш-ш-ш, – прошипела Виви, пытаясь заставить Тинси замолчать. Та, как и Женевьева, не пыталась скрыть своей веры в спасение Джека.
Багги немного помялась в дверях, прежде чем пройти в комнату и сесть на кровать.
– Вижу, вы очень заняты своими расследованиями, верно? – смущенно спросила она.
– Мы с каждым днем все дальше продвигаемся вперед, – объявила Виви.
– Нам еще столько нужно сделать, – вторила Тинси. – Мама считает, нам следует уделять этому не меньше четырех часов в день.
Багги кивнула. Ее пугала произошедшая в дочери перемена, но она не знала, что делать. На ее глазах Виви прочла статью, пометила красным карандашом и вырезала из газеты маникюрными ножничками.
– Дай мне лионское досье, – велела она Тинси. Подруга протянула ей большой конверт из оберточной бумаги. Пачку таких конвертов Женевьева принесла из банка специально для накопившихся материалов.
Виви наклонилась над конвертом, и непослушная прядь волос упала ей на лоб. Не успела девушка ее откинуть, как это уже сделала Багги, одновременно легонько погладив дочь по щеке. Но Виви мгновенно почувствовала неловкую нежность матери и, подняв глаза, спросила:
– Для чего ты принесла свечу?
– Хотела спросить… не помолитесь ли сегодня со мной? Всего несколько минут? – нерешительно, почти стыдливо задала вопрос она. Виви взглянула на Тинси – та лишь пожала плечами.
– О’кей, – согласилась Виви. – Мы помолимся.
Багги сунула руку в карман халата, вытащила спички, зажгла свечу и поставила на тумбочку. И только потом, встав на колени рядом с дочерью, стала молиться.
– Блаженная Владычица, – тихо начала она на языке древних месс, – Дева, которую приветствовал Гавриил, свет для слабых, звезда во мраке, сияющая ослепительным светом утешительница обездоленных, ты знаешь скорби всех детей своих. Забери нашу боль в сердце свое и благослови ее. Будь с нами во времена печалей. Святая Матерь, посылающая нам яркие лучи, помни о душе Джека Уитмена, призванного в любящее лоно твое. Помни Ньютона Жака Уитмена, которого мы любили.
И этими словами Багги Эббот пронзила плотную пелену бреда Женевьевы Уитмен, державшего в плену ее дочь. Свеча мигала у постели, и ее крохотное пламя освободило Виви.
В эту ночь Виви, прежде считавшая, что узнала настоящее горе, страдала еще сильнее. Во сне она отрешилась от фантазий Женевьевы и проснулась в новом мире, где ее потеря была реальной.
Но когда Виви и Тинси попытались убедить Женевьеву в невозможности спасения Джека из сбитого самолета, та ничего не желала слушать.
«Вне всякого сомнения, – твердила она, – вне всякого сомнения». Словно слова были молитвой, мантрой, способной осуществить любые желания.
Сейчас, подъезжая к дому Тинси, Виви вспоминала все это. Как могли полвека пролететь так быстро? Сколько лет прошло незамеченными, невостребованными?
Кусты французской шелковицы росли у кирпичной стены, окружавшей огромный двор Чака и Тинси. Газон густой травы и высокие камелии ограждали круговую подъездную аллею. Все растения были посажены тогда еще молодой Женевьевой.
«Помни о душе Джека Уитмена, – молилась Виви, открывая дверцу машины. – Помни о Ньютоне Жаке Уитмене, которого все мы любили».
Десять минут спустя Виви сидела в патио с бассейном, перебирая в памяти подробности своей долгой дружбы с Тинси. Роскошная жимолость, взобравшаяся на деревянную решетку, лениво нависала над их головами, а вокруг фонтана с русалками в диком великолепии росли белые колокольчики, фуксии и слоновьи уши. Патио было старым, и выложенный кафелем фонтан – тоже, так что создавалось ощущение безупречного равновесия культивированной и дикой природы.
– Эта история с Сиддой и альбомом заставила меня вспомнить о Женевьеве, – сказала Виви.
– Вне всякого сомнения? – спросила Тинси, помолчав.
– Именно, – кивнула Виви, находя утешение в том, что в своих воспоминаниях она не одинока.
Чак, внесший поднос с выпивкой, посмотрел на женщин и попытался поднять им настроение:
– Может, приготовить парочку филе-миньонов?
– Дай нам часок-другой поболтать, bebe, – попросила Тинси, посылая ему воздушный поцелуй.
– Без меня? – обиделся он.
– Да, – улыбнулась Виви. – Без тебя.
– Крикните, если что-то понадобится, мадам, – объявил он с театральным поклоном. – Я в доме… мариную овощи, вот.
Виви и Тинси взяли стаканы и молча уселись. Шипение газонных дождевателей и мягкое плюханье воды, вытекавшей из бассейна, мешались с песней кузнечиков и звоном струек в фонтане. Закатное солнце заливало окружающее красноватым светом.
Поразительно, как слова «вне всякого сомнения» могут заключать в себе столько смысла. Они словно воскрешали долгое угасание Женевьевы: ее неспособность осознать гибель Джека, коротковолновый радиоприемник в спальне, ночные звонки в Белый дом, долгие обсуждения планов встречи солдата дома. Наконец, после войны, последовала катастрофическая поездка во Францию, где, разумеется, никто ничего не знал о ее сыне. Ужас, опустошенность, дезориентация, вытеснение. И годы, которые за этим последовали, годы, когда Женевьева не покидала спальни, ставшей складом лекарств.
– Всего этого нет в альбоме, – коротко бросила Виви. – Маленьких важных подробностей. Личных знаков.
И услышала, как Тинси вздохнула.
– О, если бы хоть что-то осталось, Тинс, – продолжала Виви. – Его личный знак, ботинки, нарамник святого Иуды. Хоть что-нибудь. Женевьева смирилась бы, будь у нее хоть что-то, чего можно коснуться. Любая крохотная никчемная вещичка, любой дурацкий ненужный предмет. Я послала своей старшей дочери, нашему Великому инквизитору, Божественные секреты племени я-я. Но есть еще столько такого, что я не дала ей. Не могу дать. Не могу дать и себе.
– Не думаю, что у тебя остались чертовы сигареты, но все-таки? Знаю-знаю, мы больше не курим, но нужно же чем-то жестикулировать? – спросила Виви.
Тинси направилась к летней кухне в конце патио, порылась в шкафчике и вернулась с серебряным портсигаром. Виви взяла две сигареты и вручила одну Тинси.
– Закурим? – спросила та.
– А если Чак узнает? – испугалась Виви.
– Он знает, – обронила Тинс.
– Тогда закурим, – решила Виви и подождала, пока Тинси возьмет коробку спичек, лежавшую на стеклянном столике.
– Последнее время, закуривая, я каждый раз молюсь Пресвятой Деве за Каро, – сообщила Тинси.
Виви присмотрелась к подруге. Тинси, как и прежде, оставалась миниатюрной, с модно подстриженными, чуть подкрашенными темными волосами, в которых проглядывало строго отмеренное количество серебра. Сегодня на ней были красные шелковые прямые брюки и длинная черная блуза без рукавов. Крохотные ножки были упрятаны в черно-белые сандалии пятого размера на веревочной подошве. Виви заметила, как солнце лежит пятнами на руках подруги.
– Maman, – произнесла Тинси словно заклинание. – От наших матерей нет спасения. Да я больше и не хочу спасаться.
Переведя взгляд с бассейна на фонтан, Виви подумала: «Может, нам не было предназначено судьбой спастись от наших матерей. Что за чертова пугающая мысль!»
Она представила Женевьеву – в тюрбане, приплясывавшую и напевавшую, пока готовилось этуфе; Женевьеву с ее кейджанским наречием, ее смех, лукавые глаза; Женевьеву, везущую четырех я-я в Марксвилл посмотреть гонки на пирогах, поесть свежеиспеченных пирожных, жареной свинины; приносившую густой черный кофе в половине пятого утра, перед мессой Рыбака; Женевьеву, спасшую ее от ада католического пансиона. Жизнь Виви Уокер без Женевьевы Уитмен была бы совершенно иной.
– Сидда не была бы такой мнительной, знай она Женевьеву, – заметила она.
– Не утешай себя! – усмехнулась Тинси. – Maman навсегда скрылась в каком-то байю в собственном воображении задолго до того, как Сидда увидела свет дня.
Виви молча признала правоту подруги, но все же не могла не жалеть о том, что Сидда не знала эту чудесную женщину. Но почему именно сегодня ее одолевают воспоминания, словно прорвало некую внутреннюю дамбу? Из-за размолвки с Сиддой? Или это возраст?
Продолжая курить, Виви думала о том, как навещала Женевьеву, когда была беременна близнецами. Иногда, в хорошие моменты, я-я проводили целые дни в спальне Женевьевы: Виви, на шестом месяце, с гигантским животом, Тинси – на четвертом, но почти не изменившаяся, Ниси, беременная во второй раз, но уже начавшая набирать вес, и Каро, самая грузная, высокая, сильная и большая как лошадь. Все они, словно выброшенные на берег киты, окружали Женевьеву, перекусывая сандвичами, запивая их «Кровавой Мэри», которые Ширли приносила на подносе. В такие хорошие времена будуар Женевьевы приобретал вид и атмосферу несколько странноватого бистро.
Женевьева лежала на подушках в очередной своей шикарной ночной кофточке. Рядом десять тысяч пузырьков с лекарствами, густые черные волосы тщательно уложены, на ногтях идеальный маникюр. И повсюду фрезии, ее любимые цветы. Она внимательно слушала каждую подробность, каждую деталь беременности я-я и никогда не уставала. Потом, переходя на кейджанское наречие, советовала им домашние средства, о которых узнала, когда росла на байю.
– Чтобы отпугнуть дьявола, повесьте на шею младенцу ожерелье из зубов аллигатора, пусть грызет, пока режутся зубки. Покажите этим тварям, кто тут босс. Еще, когда режутся зубки, натирайте десны крабовым мясом, будут меньше болеть. Всегда помните, – повторяла она будущим матерям, – иногда bebe придется поболеть, чтобы стать здоровым.
В плохие дни лампы в спальне даже не включались. Комната была погружена в темноту. Женевьева не хотела света. Плохие дни длились неделями, иногда месяцами. И, наконец, к матери допускалась одна Тинси.
Как-то, когда Сидде было не больше месяца, Виви заехала показать ее Женевьеве. Это была ее первая поездка после смерти мальчика, и она пыталась преодолеть депрессию. Намеревалась просить Женевьеву быть крестной матерью Сидды.
Каро подвезла Виви и ребенка к Уитменам. На пороге их встретила Ширли:
– Миз Виви, миз Каро, пожалуйста, подождите в гостиной.
К ним спустилась измученная Тинси. Ее раздавшееся тело выглядело волейбольным мячом, засунутым под юбку девочки-подростка.
– Мама сегодня спит. Простите, но ей не слишком хорошо.
– Спит сама или после укола? – спросила Каро.
– После укола, – вздохнула Тинси, поднимая угол одеяльца, чтобы взглянуть на мирно сопевшую Сидду. – За такие ресницы можно все отдать.
– Как у Шепа, – пояснила Виви.
– Малышка, – прошептала Тинси, – вряд ли моя мама может стать твоей крестной.
Она снова прикрыла одеяльцем крохотную головку Сидды так поспешно, словно лишней минуты не могла вынести вида младенца.
– Виви, попроси Каро быть крестной.
– Но почему? – удивилась Виви. – Какая разница, будет Женевьева на крестинах или нет? Я хочу, чтобы она…
– Не спорь со мной, Виви, – перебила Тинси. – Пожалуйста.
– Нельзя хотя бы показать ей Сидду? – настаивала Виви. Но силы Тинси, похоже, были на пределе.
– Прости, Виви, – пробормотала она.
* * *
Сидда так никогда и не увидела Женевьеву Сент-Клер Уитмен.
Через месяц после крестин Виви лежала на зеленом с голубым пледе, наброшенном на кушетку. Рядом лежала Сидда, усердно сосавшая из бутылочки. В такие моменты Виви удавалось оставить потерянного навсегда мальчика в руках Господних и вернуться к реальной жизни, за что она бывала благодарна судьбе. Шеп смешивал на кухне коктейли и нарезал сыр к крекерам. Именно он поднял трубку, когда позвонил Чак.
Виви слышала его голос, но не разбирала слов. Она нежилась в сладкой дремоте, рядом со своей малышкой. Сейчас муж принесет коктейли, а потом приготовит на пару бифштекс. И она чертовски неплохо выглядит для женщины, которая только родила.
– Детка, – позвал Шеп, возвращаясь в комнату с ее бурбоном.
– Сам детка, – буркнула она, похлопав по краю кушетки. – Садись.
Ей хотелось собрать вокруг себя всю маленькую семью. Она молодая мать с красивым мужем и прелестной здоровой рыженькой дочкой. Пусть она потеряла ребенка и до сих пор сражается со своими демонами, но сегодня вечером она была центром их крошечной вселенной и знала это. Ощущала яркий луч прожектора, направленный на нее.
– Посмотри на это чудо, – прошептала она Шепу. – Только посмотри!
Она пригубила виски, поставила стакан на столик и стала разговаривать с Сиддой:
– У тебя чудесные глазки – большие, как блюдца; прямой носик и сладкие маленькие губки; десять вкусных пальчиков на ногах, десять на руках и красивые прямые ножки. Так и хочется тебя съесть.
– Добрая французская леди покинула нас, Виви, – тихо сказал Шеп. Но Виви не обратила на него внимания. Она подносила бутылочку к крохотным губкам Сидды и увлеченно наблюдала, как тяжелеют веки дочери. Шеп наклонился и попытался поднять Сидду, подложив ей ладонь под спинку.
– Не нужно, котик, – запротестовала жена. – Пусть заснет как следует, я дам ей срыгнуть и уложу в кроватку.
Обычно Шеп слушал наставления Виви и не касался Сидды без просьбы или разрешения жены. Но на этот раз, хоть и нерешительно, поднял Сидду и взял у Виви бутылочку.
– Что ты делаешь? Хочешь докормить ее сам?
Шеп продолжал стоять, держа Сидду одной рукой. Виви села, по-прежнему в хорошем настроении и готовая потакать мужу в его прихотях.
– Виви, Женевьева скончалась, – выговорил он, не сводя глаз с жены.
Во рту Виви мгновенно возник железистый привкус.
«Странно, – подумала она, поднимаясь. – Я не чувствовала вкуса железа, когда умер мой мальчик. Не чувствовала с тех пор, как погиб Джек».
– Что случилось? – обронила она, не желая слышать ответ. Шеп уставился на девочку. Он не хотел говорить жене то, что должен был сказать.
– Детка, мне ужасно жаль… Но похоже, аллигаторы все-таки добрались до нее.
Виви опустила глаза, уставилась на дочь, но, кажется, ослепла на несколько секунд, потому что не видела ее. Только собственное потрясенное лицо, отраженное в зеленовато-карих глазах младенца.
– Могу я что-то сделать, Виви? – спросил Шеп. – Могу я что-то сделать для тебя, детка?
Виви покачала головой:
– Ничего. Докорми свою дочь. Дай ей срыгнуть и смени пеленку. Я пойду в спальню, поговорю с подругами. Пожалуйста, не беспокой меня.
Едва она вышла, как Сидда расплакалась. Шеп Уокер поднял ребенка вверх, на уровень глаз. Он не знал, как с ней обращаться. Не знал, как ее успокоить.
– Эй, маленькая горошинка, – бормотал он. – Все хорошо. У тебя папины глазки, знаешь? Легкие от мамы, а вот глазки папины.
– Могу я говорить? – спросила Виви Тинси, успевшую сбросить сандалии и улегшуюся на шезлонг.
– То есть как это? – удивилась Тинси. – Единственный способ не попасть в «Бетси» всем нам – говорить как можно больше.
– Я поняла, что не простила святую матерь Церковь, – объявила Виви. – Думала, что простила, однако нет! Они должны были позволить нам похоронить Женевьеву во дворе Божественного Сострадания.
– СМЦ терпеть не может окончательные уходы со сцены посредством коктейля из водки со снотворным, – отозвалась Тинси дрожащим голосом, несмотря на циничность слов.
– Я по-прежнему хожу к мессе, – призналась Виви, – хотя ты с этим давно завязала. Даже Каро отказалась от исповедей. Но я все еще выполняю все обряды. Совсем как Ниси. Даже после того, как пришлось сменить исповедника, когда Сидда объявила всему миру, что я чистый Гитлер в облике невинного материнства. Всю свою жизнь я совершенно по-идиотски была падка на то несравненное минутное ощущение легкости, возникающее, едва тебе отпустят грехи. Чувство такое, что, если тебя, вот прямо сейчас, переедет грузовик, ничего лучше нет и быть не может.
– Я бросила все, когда мне заявили, что мой стриптиз – это смертный грех, – призналась Тинси.
– Ты умнее меня, Тинси.
Тинси рассмеялась.
– В стране слепых и кривой – король, – изрекла она и, сделав очередной глоток, добавила: – Не умнее. Просто знаю, что maman любила меня. И покончила с собой не потому, что меня не любила. Просто считала, что мой отец убил моего брата. Она так и написала в предсмертной записке. Этим она наказывала прежде всего мужа.
Вздохнув, она снова припала к стакану.
– Ты тоскуешь по нему?
– По Джеку? Каждый божий день, – кивнула Тинси. – Но не так, как ты. Он был моим братом. Я прожила жизнь с любимым человеком.
– Стоит мне закрыть глаза, как я вижу Джека. Вижу, как он бежит по стадиону, прыгает с «тарзанки» на Спринг-Крик, – выдохнула Виви. – Даже когда… не знаю, помнишь ли ты те дни на заливе, когда…
Она поспешно отвела глаза.
– Господи, я что, с ума сошла, причитать подобным образом? Одна из тех психопаток, которые так и не смирились с окончанием школы?
– Просто мой брат был твоей истинной любовью, детка, – усмехнулась Тинси.
– Это верно. И я бы отдала все на свете, чтобы перед смертью еще раз ощутить его запах.
– Вот это я и не прощаю, – жестко бросила Тинси.
– Что именно?
– Не прощаю Бога за то, что забрал Джека. Я рада, что мы побили япошек, горжусь, что остановили Гитлера, но все же уверена, что мой брат не должен был погибнуть в этой войне. Недаром мы так хорошо понимали тех ребят, что были против войны во Вьетнаме. Патриотизм – дурь и враки. Истинная любовь существует, а патриотизм – чушь собачья, cher.
– Католической церкви и армии Соединенных Штатов не стоило бы связываться с я-я, – заключила Виви.
– Опять вы строите заговоры против Церкви и государства? – осведомился Чак, распахивая высокие стеклянные двери. – Умоляю, Тинси, не стоит. Не желаю, чтобы фэбээр снова нас беспокоило.
Женщины рассмеялись.
– Ты старый спятивший дурень, – бросила Виви. – Как твой маринад?
– Зовите меня просто Джулией Чайлд[66], – предложил Чак. – Освежить вам напитки?
– Да-да, пожалуйста, – повторила Тинси. – И, малыш, мы почти готовы поужинать. Помочь тебе?
– У меня все под контролем. Отдыхайте. Наконец-то я могу спокойно готовить.
– Я тебя люблю, – прошептала Тинси, вставая и целуя его в щеку, прежде чем снова лечь.
После ухода Чака Виви поспешно поймала взгляд подруги.
– Сколько лет? – спросила она.
– Скоро золотая свадьба.
– Золотая с самого начала, – кивнула Виви.
– Не стоит и говорить, что он прошел вместе с нами через все это. После Джека и мамы я, наверное, не выдержала бы, не будь рядом Чака. Чака и вас трех.
– Вас сам Господь благословил, – убежденно заключила Виви.
– Мы самые настоящие счастливчики и очень мало ссорились. Не помешало и то обстоятельство, что нам ни единого дня не пришлось волноваться из-за денег. Да, мой брак выдержал, хотя временами казалось, что с детьми совсем худо.
– Это больше всего и беспокоит меня в Сидде. Как вспомню, что видела она в моем браке…
– Брось, Виви, – отмахнулась Тинси. – Вы с Шепом прекрасно ладили.
