Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
Виви открыла пудреницу и взглянула на себя. Внимательно изучила глаза, нос, рот. Ей ужасно хотелось посмотреть, во что превратилось ее тело. Она поставила на топчан стул с прямой спинкой и, придерживая платье, встала перед высоким окном. Темнота уже сгущалась, и Виви, включив свет, увидела свое отражение в стекле и поспешно натянула платье. Открытое, с рядом крошечных, застегивавшихся на боку крючков, оно стало чересчур свободным для истощенного тела Виви.
«А ведь Джек не мог отвести от меня взгляд, когда я была в этом платье, – подумала она. – Легонько теребил бархат, когда мы танцевали, и его нежные прикосновения заставляли меня вздрагивать от возбуждения.
Опустив подол, Виви вгляделась в свои груди. Подняла их ладонями. Она рассматривала свое отражение, пока комната не закружилась.
Осторожно спустившись со стула, Виви поставила его на место и выключила свет. Потом широко распахнула окно и легла поверх грубого шерстяного одеяла, царапавшего спину. Глаза горели. Ей хотелось выпить, но виски не осталось. Скоро она крепко заснула.
И видела Джека, лежавшего рядом, на берегу Спринг-Крик, на одеяле в бело-розовую клетку. Они держались за руки и смотрели в огонь. Ей снилась еда, которую обычно готовили у ручья. Но вдруг пламя костра метнулось к ним, жаркое, яростное, готовое пожрать. И когда Виви дотянулась до Джека, тот уже был охвачен огнем.
Она проснулась с воплем. Комната была полна дыма. Пахло горящей тканью. Она не сразу сообразила, что это горит ее бархатное платье и огонь подбирается к постели.
Виви спрыгнула на пол, пошатываясь от головокружения и страха. Единственное, что она успела, – сорвать с топчана подушечку Дилии. Но ноги отказывались повиноваться. Она не могла заставить себя двинуться с места. Оранжевые языки уже лизали простыни. А Виви все смотрела на свое бальное платье, превратившееся в серый пепел. Огонь приятно грел ее обнаженное тело. Казалось, она наблюдает демонически прекрасный балет и не в силах оторвать глаз.
И хотя Виви никого не видела и не слышала, чьи-то сильные руки схватили ее сзади и вытащили из комнаты. Она очнулась уже в холодном темном коридоре, голая, дрожащая. Дверь горящей комнаты была закрыта. В ушах раздавался звук собственного свистящего дыхания.
Виви начала кричать, тонко, жалобно, и не смогла остановиться, даже когда другие ученицы прибежали посмотреть, что случилось; даже когда в коридор в панике ворвалось стадо монахинь; даже когда пожар был потушен; даже когда мать-настоятельница накинула на нее одеяло, крикнув:
– Прикрой наготу!
«Они сожгли мое лучшее платье, – думала Виви. – И хотели сжечь меня заживо!»
Мать-настоятельница потащила Виви в свой кабинет, где принялась трясти. Шерстяное одеяло царапало кожу Виви. Все тело чесалось.
– Немедленно прекрати визжать, – велела перепуганная мать-настоятельница. – Возьми себя в руки, Джоан!
Но Виви ничего не слушала, и тогда монахиня ударила ее по лицу, исполненная решимости привести девушку в чувство единственным известным ей способом.
Виви продолжала вопить.
Сестра Соланж примчалась в кабинет, как только узнала о случившемся. Она не успела надеть покрывало, только поспешно накинула на ночную сорочку плащ с капюшоном. Словно не замечая хмурого лица настоятельницы, она подбежала к Виви и обняла.
– Позаботьтесь об этой ученице, – прошипела мать-настоятельница, в чьих очках отражался свет лампы, придавая ей вид чудища. – Девочка перенесла сильное потрясение.
Над письменным столом матери-настоятельницы висело изображение кровоточащего сердца Иисусова. Слева находилось распятие. Под распятием красовалась надпись: «Непорочная жертва».
– Разумеется, матушка, она очень расстроена. Постель, в которой она спала, намеренно подожгли.
Мать-настоятельница потерла висевшие на поясе четки.
– Джоан могла сама устроить пожар. Нам придется расследовать это дело.
До Виви почти не доходил смысл их слов. Она замолчала, но продолжала дрожать. Монахини входили и выходили, она ничего не замечала. Решали, не стоит ли вызвать отца О’Донагана, священника, который служил мессы и исповедовал учениц.
– Матушка, – осмелилась спросить сестра Соланж, – не думаете ли вы, что было бы благоразумным позвонить ее родителям?
– Вряд ли стоит их волновать по такому поводу! – отрезала мать-настоятельница. – Лучше уладить все самим.
– При всем моем уважении, как медсестра, я советовала бы связаться с ее семьей. Вивиан Джоан была больна, и очередное потрясение может подействовать на нее сильнее, чем мы предполагаем.
– Сестра Соланж, я уже все решила. Ее родителям не стоит звонить.
– Да, матушка, – пробормотала сестра Соланж и, отведя глаза от Виви, уставилась на кровоточащее сердце, а потом на пол. Обет послушания был нерушимым. – Может, матушка согласится позволить Виви провести ночь в лазарете, чтобы я смогла понаблюдать за ней? – все же сказала она.
Мать-настоятельница спрятала руки в рукава и направилась к столу.
– Что ж, не возражаю. Вы можете забрать девочку, – кивнула она и, подняв прикрепленное к четкам маленькое распятие, поцеловала. – Довольно волнений на сегодня. Пора ложиться спать. Молитесь, сестры, за душу этой дочери Марии.
И Виви подумала, что здешние обитательницы только и способны молиться за души. Тело может сгореть, и никто этого не заметит.
Сестра Соланж привела Виви в лазарет, одела в длинную фланелевую рубашку не по размеру. Широкие сборчатые рукава белыми облаками свисали с ее худеньких рук. Монахиня набросила на плечи девочки полотняное покрывало, положила бутылку с горячей водой к ногам и еще одну – на колени. Они сидели рядом в маленькой аптеке и вдыхали запах роз, стоявших в вазе на столе. По стенам теснились стеклянные шкафы, забитые коробками и флаконами с лекарствами.
Монахиня принесла чай и тарелочку имбирного печенья.
– Поешь, пожалуйста, Вивиан Джоан, – попросила она.
Руки девушки дрожали так, что она пролила чай на рубашку, но, похоже, даже не заметила этого. Потому что упорно смотрела на крошечные ромашки, плававшие в чашке.
После того как Виви смогла сделать глоток, сестра Соланж довольно улыбнулась:
– Вот и хорошо. А теперь съешь печенье.
Виви молча уставилась на печенье, не пытаясь его надкусить. Сестра покачала головой.
– Поговори со мной, Вивиан.
Звук настоящего имени подействовал на Виви, как луч солнца, отразившийся от металлической пряжки или куска фольги и больно ударивший в глаза. Она неуверенно взглянула на монахиню.
– Как тебя называли дома?
Виви показалось, что у сестры Соланж усталый вид. Она перевела взгляд со светлых волос на руки. Монахиня нервно сжимала и разжимала пальцы. Увидев, что Виви это заметила, она спрятала ладони под плащ.
– Дома, – сказала девочка, – меня звали Виви.
– Виви, – повторила сестра. – Какое полное жизни имя! – Она склонила голову в молитве, а когда снова подняла, показалась Виви еще более усталой. – Виви, попытайся выслушать спокойно все, что я сейчас скажу.
Виви насторожилась, пытаясь определить тон ее голоса. Мягкий, спокойный, идеальных зелено-голубоватых оттенков.
Монахиня взяла ее руку.
– Виви! Пожми мне руку.
Девочка смотрела прямо на нее, но, казалось, не слышала. Ее снова начало трясти. Сестра взяла у Виви чашку, боясь, что она поранится.
Встав, монахиня вынула из ящика стола ключи, открыла стеклянный шкаф и вытрясла из пузырька две таблетки.
– Проглоти это, пожалуйста, – попросила она. С самого начала сестра Соланж была уверена, что Виви потребуется что-то посильнее, чем чай, поскольку последствия шока непредсказуемы, но не осмелилась сказать об этом матери-настоятельнице. Но теперь Виви была в ее кабинете.
Виви проглотила таблетки, и монахиня присела на корточки около ее стула.
– Виви, – прошептала она, – скажи, кому я могу позвонить, чтобы приехали и помогли тебе?
Сначала Виви подумала, что это ей послышалось. Последние четыре месяца эти слова постоянно звучали в ее мозгу. В воображении. Никогда в действительности.
Она недоверчиво уставилась на монахиню. Очередной обман? Ловкий ход, чтобы подловить ее и наказать?
Но сестра Соланж терпеливо ждала ответа. Не дождавшись, она медленно подняла руку и нежно погладила щеку Виви.
– Виви, дорогая, скажи, кому позвонить?
Это прикосновение словно воскресило девушку.
– Женевьеве Уитмен. В Торнтон, штат Луизиана. Хайленд, сорок два – семьдесят. Ничего не говорите мистеру Уитмену. Только Женевьеве.
– Она твоя родственница? – спросила монахиня.
Испугавшись, что иначе она не позвонит, Виви солгала:
– Крестная мать.
– Спасибо, Виви, – кивнула монахиня. – Ты чудесная девочка. Благословенное дитя.
Эту ночь Виви снова провела на старой лазаретной кровати и видела во сне, что они с Тинси и Джеком сидят на дамбе в Билокси и солнце ласкает их лица.
Наутро сестра Соланж помогла Виви переодеться в костюм, который кое-как собрала, порывшись в приготовленных для бедных мешках с одеждой. Вещи были разнокалиберными, уродливыми и колючими, и монахиня извинилась, отдавая их Виви.
– Это больше подходит для шахматистки, – засмеялась она, – не для теннисистки.
Виви застегнула желтоватую блузку с пятнами под мышками, поверх надела растянутый коричневый джемпер, болтавшийся на ней как на вешалке. На ногах были шерстяные носки и форменные ботинки.
– Откуда вы знаете, что я играю в теннис? – удивилась она.
– О, ты все время говоришь о нем во сне. О теннисе и о каком-то Джеке я-я.
Виви нерешительно засмеялась, но тут же закашлялась.
– Так или иначе, – продолжала сестра Соланж, – у такой хорошенькой девушки нет никаких причин выглядеть кающейся грешницей. Но лучшей одежды у меня нет.
– А мои платья? – спросила Виви.
Сестра прикусила губу, прежде чем ответить.
– Виви, они пропали.
– Все?
– Да. То, что не сгорело, испортил дым.
– Если не считать моей подушки, – кивнула Виви.
– Если не считать твоей подушки, – повторила монахиня. – Подушка уцелела, значит, выживешь и ты.
Увидев Женевьеву и Тинси, стоявших в кабинете матери-настоятельницы, Виви сначала растерялась. Растерялась до такой степени, что застыла как вкопанная. Она жаждала ринуться к ним, обнять, ощутить знакомый запах, впитать ту жизнь, которой ее лишили. Но не могла заставить себя сделать к ним шаг. Замерла на месте, сжимая в руке подушку Дилии, и в этот момент казалась куда моложе своих шестнадцати лет.
Женевьева и Тинси мигом очутились рядом и принялись ее обнимать. Внезапность происходящего ошеломила Виви, и в первую минуту она никак не отреагировала. И чувствовала себя так, словно они были праздными наблюдателями, а она – стоявшей на обочине бродяжкой.
– Миссис Уитмен, – объявила мать-настоятельница, – я не могу отдать вам это дитя. Вы не ее мать.
– И вы тоже, cher, – парировала Женевьева.
– Не смейте обращаться со мной неуважительно! – воскликнула монахиня.
– Cher – вовсе не признак неуважения, – объяснила Женевьева медовым голоском. – Это по-французски означает «дорогая».
– В таком случае не называйте меня дорогой! – отрезала мать-настоятельница.
Женевьева отошла от Виви и шагнула к письменному столу. Тинси сжала руку подруги, прежде чем подобраться ближе к матери.
Свет, льющийся в окна, казался Виви неестественно ярким. С того места, где она стояла, виднелся припаркованный у обочины «паккард» Женевьевы. Машина, казалось, прибыла прямо из снов, и Виви на секунду почудилось, что она может превратиться в лодку или птичку.
– Если вы будете и дальше пренебрегать моими словами, я буду вынуждена позвать отца О’Донагана, – прошипела мать-настоятельница таким тоном, будто предъявляла смертоубийственный ультиматум.
– Зовите кого хотите, сестра, – отмахнулась Женевьева, беря Виви за руку. – Но Виви едет с нами домой.
– Немедленно отпустите это дитя, – потребовала монахиня, но Женевьева уже уводила Виви.
– Отпустите Джоан! – повторила мать-настоятельница.
– Ее зовут не Джоан, – сообщила Тинси, – а Виви.
Женевьева решительно шагала по длинному темному коридору. Виви слышала шаги бежавшей за ними матери-настоятельницы, шорох ее одежд. Наконец монахиня настигла их и протянула руку, чтобы вырвать девочку у Женевьевы. Страх Виви был так силен, что даже во рту ощущался его вкус. Так силен, что она немного подпустила в позаимствованные у сестры Соланж широкие трусики.
Но Женевьева легко отбила руку настоятельницы. Та пошатнулась, и когда Виви оглянулась, эта женщина с неуклюже торчавшим во все стороны покрывалом показалась ей хитрым черным стервятником.
– Я ответственна за спасение души этой девочки! – взвизгнула монахиня.
– Повезет, если сумеете спасти свою, – усмехнулась Женевьева. – А сейчас прочь с дороги! Убирайтесь!
Одной рукой она обняла Виви, другой – дочь, и все трое быстро вышли из здания и, спустившись с крыльца, остановились у «паккарда». Женевьева села за руль, Тинси толкнула подругу на переднее сиденье, а сама влезла на заднее. Мотор взревел, машина помчалась прочь, и никто не оглянулся на здание академии.
По-прежнему сжимая подушку Дилии, Виви принюхалась. Ей показалось, что она различает аромат апельсинов, еловых игл и креветок, кипящих в большом железном котле. Показалось, что пахнет октябрем в Луизиане во время сбора хлопка в прохладные пятничные ночи. Показалось, что пахнет жизнью.
Она словно впервые увидела платье Тинси, надетое под жакет цвета сливы. То самое, из гранатового трикотажа, с длинной баской, которое они выбрали вместе в «Годшо» во время поездки с Женевьевой в Новый Орлеан. Виви пощупала ткань, словно обдавшую теплом ее пальцы.
Тинси положила поверх руки Виви свою.
– Bebe, от твоего наряда нужно избавиться, и как можно скорее.
– Как можно скорее, – повторила Виви, пытаясь вспомнить былой залихватский тон я-я.
– Избавиться, – подтвердила Женевьева, прикуривая. В уголках ее глаз стыли слезы.
Милю-другую они ехали молча, прежде чем Женевьева снова заговорила.
– Послушайте, дамы, – начала она, и голос ее был подобен медленно текущей воде байю, – Бог не любит уродства. Понятно? Что бы там вам ни говорили, малышки, Господь не создает уродства и не любит уродства. Le bon Dieu[62] – Бог красоты, и все вы этого не забывайте.
– Да, maman, – ответила Тинси.
– Да, maman, – эхом откликнулась Виви.
– И, Виви, ma petite chou, послушай меня: жизнь коротка, но широка. И это пройдет.
Своеобразный урок катехизиса продолжался всю дорогу, пока Женевьева везла Виви домой.
22
Девушка, снимок которой был помещен на первой странице «Торнтон хай тэтлер» от 21 мая 1943 года, выглядела такой худой и осунувшейся, что Сидда сначала не узнала мать. Господи, она кажется бездомной сиротой!
Под фото была подпись:
«ЛЮБИМИЦА ТОРНТОНА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ
Виви Эббот, капитан команды поддержки выпускного класса, красавица и теннисистка, вернулась из академии Святого Августина в Спринг-Хилл, штат Алабама, где провела почти весь прошлый семестр, и была с радостью встречена всеми школьниками, от футбольной команды до работников столовой Красного Креста, которым так не хватало ее обычной жизнерадостности и энергии. Желаем хорошо провести лето, Виви! Даже при отсутствии Джека мы знаем, что ты и я-я будут в наилучшей форме!»
Сидде позарез требовалась информация. Она просмотрела весь альбом, исследовала каждую засушенную бутоньерку, каждый обрывок билета, пытаясь отыскать какие-то дополнительные сведения о поездке и возвращении из академии. Пыталась представить, какой была жизнь ее матери летом сорок третьего. Обувь выдавалась по карточкам, как мясо и сыр, но что еще, кроме этого? Было ли ее возвращение трудным, или Виви была «выше этого», как всегда советовала делать детям?
Ничего не найдя, Сидда принялась сочинять. «Предположим, в то лето мать процветала. Предположим, нежилась в любви и заботе окружающих. Предположим, газета не лжет: золотую девочку встретили с распростертыми объятиями. Предположим, мама смотрела только что вышедшую на экран «Касабланку» и обжималась со своим парнем, кто бы он ни был. Предположим, она была красавицей блондинкой и пользовалась куда большим успехом, чем я. Предположим, мама не знала, что ее ждет, и каждое утро просыпалась с улыбкой. Предположим, все это неправда. Предположим, остались только обрывки и клочки, которые мы тщетно пытаемся сшить в полотно».
Виви Эббот Уокер лежала на столе в маленькой розовой комнатке клуба «Здоровье», слушая несущуюся из приемника музыку и ожидая, когда придет массажистка Тори. Нисси первая открыла Тори, и теперь все я-я доверяли ей свои стареющие тела. Ложились на стол и отдавались чувственной неге, которую Церковь, под крылом которой они выросли, посчитала бы грехом потворства своим желаниям.
Раз в неделю Виви снимала одежду, ложилась и в течение десяти минут нервно болтала. И только потом, по мере того как дыхание становилось глубже, спокойно отдавалась поглаживанию, похлопыванию, разминке, которых так жаждала. Никогда в жизни телу Виви не уделялось столько внимания, причем без всяких обязательств с ее стороны.
– Прекрасная сделка. Согласна на любую цену, Тори, мивочка, – повторяла она в конце каждого сеанса, вручая массажистке чек вместе со щедрыми чаевыми.
Пока Тони массировала ей ноги и пальцы, Виви словно погружалась глубже в стол и, как много раз за последние недели, снова и снова думала о Джеке.
По приезде домой Виви делала все возможное, чтобы вернуться к прежней жизни. Она даже отправилась на теннисный корт, где потеря веса и усталость отнюдь не сослужили ей хорошей службы. Торчала в аптеке Борделона и пила кока-колу с арахисом, насыпанным в бутылки. Через день писала Джеку жизнерадостные письма и пыталась держаться подальше от матери. Первый месяц Багги отказывалась с ней разговаривать, но по мере того как шло время, обстановка постепенно приближалась к той, которая в доме Эбботов считалась нормальной.
Виви постоянно молилась за Джека, хотя пыталась флиртовать с другими парнями, с которыми время от времени еще встречалась. Но даже после того, как снова начала есть и восстановила какую-то часть потерянной энергии, в ней оставалось что-то нерешительное, колеблющееся, закрытое даже от подруг, выжидающее, ставящее преграды между ней и окружающими. Отныне Виви не знала, кто она и что должна делать. И не совсем понимала, когда именно перестала быть самой собой. Не знала даже, пройдет ли изматывающая усталость. Поэтому пыталась замаскировать ее слегка вымученной живостью. Она стала верховной жрицей самопреподнесения и вознаграждалась за это на каждом шагу. Город Торнтон, штат Луизиана, обожал самопреподнесение. Для его жителей это стало чем-то вроде религии.
Это случилось воскресным днем, на третьей неделе июня сорок третьего года, вскоре после того, как она вернулась из Святого Августина. Джек приехал в отпуск перед отправкой на базу бомбардировщиков где-то в Европе. Багги пригласила всех на домашнее мороженое.
Всю неделю не прекращались пикники, вечеринки, барбекю и веселые сборища в честь приезда Джека. Виви, Джек, Тинси, Каро и Ниси пришли из дома Уитменов, где Женевьева приготовила на обед любимые блюда сына: от биска[63] из крабов до булочек с малиновым джемом.
Хотя стояло лето, жара еще не развернулась в полную силу. Клематис цвел белыми, розовыми и фиолетовыми цветами, и по изгородям ползли ежевичные плети. Большие черные ягоды, собранные и вымытые Багги, громоздились в большой желтой миске, стоявшей на ступеньках крыльца.
Джези, младшая сестра Виви, цеплялась за ногу матери, пока та крутила ручку мороженицы. Сегодня на ней было лиловое с серым домашнее платье, которое она надевала по воскресеньям, после мессы. Красивые гребни скрепляли волосы по обеим сторонам лица, щеки слегка розовели от усилий. Пит и парочка его приятелей торчали на крыльце.
Виви сидела на качелях, между Тинси и Ниси. Каро прислонилась к колонне, небрежно скрестив ноги в щиколотках.
Между ними восседал на стуле Джек со скрипкой на коленях. Не абы какой, а настоящей кейджанской, сделанной для него дядей Ле Бланком, когда Джеку было девять лет. Той самой, на которой отец запретил ему играть дома. Потому что от нее разило байю, миром, неприемлемым для процветающего банкира.
Но Джек все-таки играл, когда гостил у родных Женевьевы – в Марксвилле, на байю. Играл прямо в полях, когда Женевьева одалживала им свой «паккард» и они отправлялись на Спринг-Крик, захватив одеяла и дюжину банок пива.
В те дни французская скрипка Джека, заодно с музыкой Гарри Джеймса, надрывала сердце Виви. Однажды, растянув ногу на теннисном корте, она в препоганейшем настроении лежала в постели, Джек играл под окном спальни, и Виви чувствовала себя Джульеттой. В другой раз она заставила его играть во время перерыва баскетбольного матча, в спортивном зале торнтонской школы. Смычок летал по струнам, длинные ноги Джека высовывались из золотой с синим атласной формы, голова откинута, на лице сияет широкая улыбка.
И теперь он снова был дома, гордость и радость отца. Никогда еще Виви не видела Джека таким довольным. Всю неделю мистер Уитмен без умолку хвастался сыном. Мало того, сам устроил несколько вечеринок. Его сын собирается бомбить Францию! И Джек был в восторге от того, что отец гордится им.
Виви втихомолку радовалась, что мать готовит мороженое. Первый дружеский поступок с тех пор, как Женевьева уговорила мистера Эббота не отсылать дочь в академию. Может, теперь их отношения улучшатся.
Солнце плясало в черных как смоль волосах Джека. Он уже успел загореть и немного похудеть. Черты лица стали чеканными. Он положил скрипку на плечо и поднял смычок. Но прежде чем начать, помедлил, улыбнулся Виви и по какой-то своей, милой Джековой причине обратился к Багги:
– Мадам Эббот, что, если я сыграю этот вальс специально для вас?
Самый джентльменский поступок, который когда-либо наблюдала Виви! И, увидев лицо матери, поняла, что никто и никогда не посвящал музыку Багги Эббот. Мать, застеснявшись, невольно прикрыла рукой рот, смущенная, застенчивая и невероятно счастливая. Она даже отпустила ручку мороженицы, и скрежет льда о дерево сменился тишиной.
И тогда Джек заиграл.
Заиграл «Черные глазки», вальс, который любила Виви.
В этот день на крыльце Эбботов не было войны. Только море скрипичной музыки, сладостной, жалобной, трогающей сердце. Ноты танцевали в теплом воздухе. Виви чувствовала, как они осыпают ее волосы и плечи, как входят в нее и внедряются глубоко, в самые кости. Ноты Джека лились на них в этот день, словно где-то хранился неисчерпаемый запас музыки, ожидающей, пока ее вызовут на свет божий.
Слушая, Виви украдкой поглядывала на Багги и замечала улыбку, так редко появлявшуюся на ее лице прежде. Улыбку девочки, лелеявшей свои тайные желания, стремления, маленькие удовольствия. Улыбку, имевшую отношение только к ее мыслям и чувствам. Исключавшую материнство, католическую церковь и ребенка, цеплявшегося за ее ногу. Музыка, и тускнеющий дневной свет, и ягоды в большой желтой миске, и луч солнца на лице Джека, и собственное костлявое тело на качелях, в окружении друзей и родных, и выражение лица матери – все это обжигало сердце Виви и наполняло любовью.
И все это благодаря Джеку. Только Джек был способен сделать это: раскрыть ее душу для нового потока любви, преобразить лицо ее матери.
Когда мелодия кончилась, все захлопали. Завороженная Джези закричала:
– Еще! Еще!
Пит и его приятели вопили и свистели. Но поразительнее всех повела себя Багги. Она приблизилась к Джеку и поцеловала его в щеку, чего никогда не делала даже с собственными детьми.
– Спасибо, Жак, – сказала она, вытерла глаза уголком передника и снова принялась вертеть ручку мороженицы.
Остальные не увидели в этом ничего особенного. Да и неизвестно, заметили ли вообще. Но для Виви это имело огромное значение. И в день смерти Багги, сорок лет спустя, Виви вспомнила тот день, и поцелуй, которым мать наградила ее любимого, и ту слезу, и любила мать за это. И хотя Виви так и не простила Багги за то, что не дала ей любви, в которой она так нуждалась, все же любила мать за тот единственный поцелуй.
В конце октября сорок третьего года Виви Эббот играла партию в теннис с Энн Макуотерс. Еще не обретшая полностью форму Виви должна была играть с Каро, но той пришлось остаться на совещании по поводу школьного альбома-альманаха с фотографиями и автографами учителей и всех учеников выпуска.
Энн Макуотерс, старая соперница Виви, пока что вела со счетом 3:2, и Виви просто на стенку лезла от злости. После возвращения домой она все свободное время посвящала теннису и, хотя еще не вернула свой обычный вес, набрала достаточно силы. Однако пока что Энн неизменно побеждала. У этой девчонки была совершенно убийственная подача, и она знала, как заставить побегать противника.
Но сейчас Виви был полна решимости взять верх, и такая возможность возникла как раз в тот момент, когда к корту подъехал на велосипеде Пит. Обычно лишний зритель только воодушевлял Виви: в отличие от многих она предпочитала играть на публику. Странно только, что Пит не притащил с собой целую банду своих дружков!
– Виви, – хрипло позвал брат и, не дождавшись ответа, подошел ближе к металлической сетке, ограждавшей городские корты. На рыжеватых волосах лихо сидела коричневая бейсболка, нос обгорел. Было девятнадцатое октября сорок третьего года, около пяти вечера. Сегодня Виви и Тинси собирались с мальчишками в кино, посмотреть «Джейн Эйр» в постановке Орсона Уэллса[64].
Мимо проехал грузовик департамента парковой службы с прогоревшим глушителем. Виви приняла идеальную позу, готовая достойно встретить атаку.
Последовала жесткая подача Энн, которую Виви удалось отбить. Она упорно работала над ударом слева и умела сосредоточить внимание на мяче. Стоило ей ступить на корт, как она больше ничего не замечала. За последние пять месяцев, в отсутствие Джека, она тренировалась еще самозабвеннее, хотя встречалась с тремя парнями сразу, каждый из которых клялся ей в любви. Но стоило кому-то скрыться с глаз, и Виви сразу о нем забывала. И гораздо больше думала о Полине Бетц, выигравшей чемпионат Америки по теннису, чем о ком-то из мальчишек. Думала о теннисе, войне и Джеке Уитмене.
Энн Макуотерс приняла мяч, и Виви отступила в ожидании очередной подачи.
Но в этот момент рядом с мячом промелькнула неизвестно откуда взявшаяся птичка, и Виви невольно отвлеклась. На ее памяти никогда еще не бывало, чтобы птица пролетела так близко от мяча. Она вдруг забыла о мяче, об игре – обо всем, кроме серо-голубых крыльев на фоне октябрьского неба.
Знаком показав, что берет тайм-аут, Виви направилась через весь корт к Питу.
– Черт бы тебя побрал, братец! Что тебе надо?
Пит посмотрел на сестру и отвернулся.
– Что тебе надо? – повторила она.
– Почему бы тебе не закончить партию, Виви? – спросил он.
– И отдать победу Макуотерс? Ты, должно быть, шутишь!
– Йо-хо! – окликнула Энн, помахав ракеткой.
– Минутку! – отозвалась Виви. – Послушай, у нас разгар игры. Либо говори, зачем пришел, либо отпусти меня на корт.
Не дождавшись ответа, она пошла назад. И словно теперь, когда Виви повернулась к нему спиной, говорить стало легче, Пит глухо сказал:
– Меня прислала Тинси. Просит тебя немедленно приехать.
– Потрясающе! – буркнула Виви, ловко подбрасывая ракеткой мяч и улыбаясь сопернице. – Передай, что приеду, как только побью Макуотерс.
– Думаю, Вонючка, тебе лучше ехать прямо сейчас, – настаивал Пит, закуривая. Лицо в тускнеющем свете казалось необычайно бледным.
– Что-то случилось? – сообразила Виви, снова поворачиваясь. Пит, стараясь не встречаться с ней взглядом, пробормотал: – Не хочешь поехать со мной? Сядешь на раму.
– Нет, – отказалась Виви, – не хочу. Мне нужно закончить партию.
И, вновь сконцентрировавшись на мяче, возобновила игру. Все чувства были настолько обострены, что на окончательную победу ушло не более нескольких минут. Они с Энн обменялись рукопожатиями, и Виви долго собирала разбросанные вещи, футляр для ракетки, жестянку с мячами, жакет. Потом жадно выпила воды, игнорируя Пита, наблюдавшего за каждым ее движением.
Наконец он подкатил велосипед к тому месту, где стояла Виви.
– Ты поедешь со мной, Виви? Пожалуйста, беби-пышечка.
– Ты что-то слишком добр сегодня, – подозрительно проворчала она. – Какого черта?
– Пойдем, – попросил он, не отвечая. – Прыгай на раму.
Виви, подхватив ракетку, уселась поудобнее. По дороге они не разговаривали. Виви смотрела прямо перед собой, и когда они добрались до конца вьющейся подъездной аллеи, ведущей к дому Тринси, у нее неожиданно закружилась голова.
– Поворачивай, – велела она.
– Что? – не расслышал Пит, продолжая работать педалями.
– Я сказала, поворачивай. Не хочу туда идти.
Пит замер. Виви, тяжело дыша, спрыгнула на землю. На лбу выступил пот, словно это она крутила педали целых восемь кварталом.
– Зачем ты меня привез? – спросила она с видом обвинителя.
– Ты нужна Тинси.
– Я хочу знать почему. Немедленно объясни.
Пит положил велосипед на бок, и Виви вдруг показалось, что брат слишком долго возится. Словно все происходит в замедленной съемке. Она ощущала исходивший от него запах мятной жвачки и табака.
– Это Джек, – выдавил он. Его руки тяжело давили ей на плечи. Но до Виви дошло не сразу.
– Что ты сказал? – переспросила она.
Пит притянул ее к себе. До нее донесся здоровый запах пота, только вот ее собственного или брата? Трудно сказать.
– Это Джек, сестричка, – повторил он.
Виви отшатнулась.
– Женевьева получила телеграмму, – пробормотал Пит.
– Ты спятил! – усмехнулась Виви. – Или шутишь?
– Господь видит, хотел бы я шутить, – выдохнул Пит.
– Морочишь мне голову, – отмахнулась Виви, игриво хлопнув его по руке, словно желая сказать, что шутка окончена. – Быстро признайся, что пудришь мне мозги.
– Нет, Виви, – ответил Пит, вытирая лицо рукавом куртки.
– Признайся, Пит.
– Виви…
Но Виви, сжав ладонями голову брата, принялась поворачивать из стороны в сторону. Пит молча терпел, но видя, что она не останавливается, сжал ее руки и положил их себе на грудь. По щекам его катились слезы.
– Да послушай ты меня, малышка. Я ничего не выдумываю. Все так и есть.
Виви продолжала смотреть на свои руки. На теннисную ракетку, все еще лежавшую на том месте, куда она ее уронила. Она думала о домашнем ежевичном мороженом. О том, каким было лицо Джека, когда он играл на скрипке. О прикосновении его руки к ее плечу во время танцев. Раскаленная нить боли пронзила ступни и добралась до сердца, где свернулась узлом так туго, что Виви пришлось отпустить руки Пита и долго растирать горло, чтобы вновь обрести способность дышать.
Ширли, горничная Уитменов, сидела на нижней ступеньке лестницы, стиснув голову руками и мерно раскачиваясь. На черном лице серебрились потеки слез.
