Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Виви, молча наблюдавшая за происходившим, натянула одеяло на голову, чтобы ничего не видеть и не слышать. Каро опасалась, что мистер Эббот ударит и Виви. Такое уже бывало раньше.
Мистер Эббот шагнул в постели. Он был высоким, тяжеловесным мужчиной, казавшимся и в пижаме таким же грозным, как в деловом костюме. Каро сжалась, готовая защитить подругу. Она была почти уверена, что он может избить и ее тоже. Избить каждую из них.
Но мистер Эббот стал шарить по постели, пока не нашел кольцо. Схватил и сунул под одеяло.
– Возьми, Вивиан. Я подарил тебе кольцо. Оно твое. Тебе от меня. Понятно?
Виви продолжала молчать.
– Отвечай, Вивиан, – приказал он.
– Да, сэр, – пробормотала Виви из-под одеяла. – Понимаю.
Во взгляде, которым мистер Эббот окинул съежившихся девочек, промелькнуло нечто вроде смущения. Или Каро только показалось?
– Что ты должна сказать, после того как выставила себя дурой перед подругами Вивиан? – рявкнул он жене.
Багги не ответила. Каро видела, как шевелятся ее губы, вознося безмолвные молитвы Пресвятой Деве. Тишина становилась невыносимой.
И вдруг Багги резким рывком сбросила одеяло с Виви. Та свернулась тугим клубочком, так что из-под подола фланелевой сорочки выглядывали только кончики пальцев. Вид подруги разбил сердце Каро.
Багги, по-прежнему не произнося ни слова, взяла кольцо и с силой насадила на палец дочери. Виви вскрикнула от боли. Каро инстинктивно привстала, чтобы схватить Багги за руку, но не успела. Багги уже повернулась и выбежала из комнаты. Мистер Эббот последовал за ней, бросив на прощание:
– Спокойной ночи, девочки.
– Гореть тебе в аду! – вырвалось у Каро, когда дверь закрылась. – Провалиться ко всем чертям и гореть в аду!
Если бы только она могла увести свою подругу Виви из этого дома! Умчать из этого пропитанного ненавистью дома на побережье Мексиканского залива, где у родителей был пляжный домик. Она бы позаботилась о Виви, потому что любила ее. Позаботилась бы о королеве Танцующий Ручей, в маленьком, напряженном теле которой было столько жизни!
Девочки свернулись клубочками на постели рядом с Виви. Каро притянула Виви ближе к себе и обняла. Ниси расплакалась. Тинси принялась сыпать ругательствами.
– Дьяволица! – шипела она. – Сукины дети! Оба они сукины дети!
Ниси вскочила, принесла платок и, вытирая щеки Виви, шептала:
– Виви, солнышко, мы любим тебя. Мы так любим тебя!
Виви не отвечала. Каро, почувствовав, как колотится ее сердце, сжала ладонями щеки подруги.
– Ах, дорогая, – пробормотала она, прежде чем встать и раскурить всем сигареты.
Ниси, все еще плача, открыла окно.
– Брось, Виви, – вздохнула Каро, – давай покурим и поговорим.
Виви закурила «Лаки страйк», протянутую Каро, и уставилась на туалетный столик, заваленный бутоньерками и записками, где стоял снимок я-я вместе с Джеком на пляже побережья Мексиканского залива.
– Ты в порядке, пышечка? – спросила Ниси.
– Тебе необязательно жить здесь, – заметила Тинси. – Перебирайся к нам. Женевьева будет рада. И, сама знаешь, Джек тоже.
Виви промолчала.
– Виви, – начала Каро, – твоя мать спятила, а отец – псих.
– Она не спятила, – возразила Тинси. – Просто завистливая стерва.
– Мать меня любит, – выговорила наконец Виви.
– В таком случае пусть хотя бы раз продемонстрирует свою любовь! – взорвалась Каро. – В конце концов, ты ее дочь!
– Это кольцо стоит кучу денег, – сообщила Тинси, осторожно коснувшись руки Виви.
– Его купил папа. И сам выбирал.
Механические нотки в голосе Виви насмерть перепугали Каро.
– Оно твое, и ты можешь делать с ним все, что захочешь, – объяснила Тинси. – Даже продать.
Каро и Ниси уставились на нее.
– Кольцо твое, – подтвердила Каро.
– Все равно что деньги в банке, – добавила Тинси.
Виви кивнула и оглядела подруг:
– Значит, я богата, так ведь?
– Именно, – поддакнула Каро. – Ты богата.
Синее бархатное платье Виви лежало на широком, служившем скамейкой подоконнике. Дубовые ветви стучали в окно. Стояла середина декабря. Весь мир был охвачен пожаром войны, а вот в спальне Виви становилось холодно. Сигаретный дымок плыл в ночном воздухе.
Появись мистер или миссис Эббот в эту минуту в комнате, Каро вскочила бы и набросилась на них с кулаками, а потом спустила бы с лестницы.
В ту ночь, перед тем как наконец задремать, Каро поклялась, что проснется позже, прокрадется в спальни Эбботов и сотворит с ними что-нибудь жуткое. Заставит помучиться за все горести своей подруги.
Но она мирно проспала до утра. А когда проснулась, Виви давно была на ногах, одетая в теннисный костюм. Она улыбалась. Прыгала по комнате так резво, словно уже оказалась на корте. Вела себя так, будто ничего не произошло. Сегодня ей было шестнадцать лет и один день.
Поднявшись с шезлонга, Каро вышла в ванную, наполнила водой стакан и запила горсть витаминов. Потом налила в ладонь миндального масла и растерла по морщинистому лицу. Надевая пижаму, она подумала, что стоило бы давно забыть прошлое. Каждый раз она так злится… можно подумать, все это было вчера.
Она сняла с кровати одеяло, снова легла на шезлонг, укрылась и перед тем, как выключить свет, очередной раз проверила, есть ли под рукой ингалятор.
И Багги и Тейлор давно ушли, а я-я – состарились. «Интересно, когда мы умрем, наши дети тоже будут исходить ненавистью, вспоминая о нас? Или простят все те крохотные убийства, которые мы совершали с их душами? Когда Сиддали попросила у матери рассказать о нашей тогдашней жизни, я предложила: «Виви, мивочка, пошли альбом! Что ты собираешься делать с этой грудой старых воспоминаний? Да, знаю, ты жаждешь убить Сидду и «Нью-Йорк таймс». Но отправь альбом. Жизнь так коротка, подруга. Жизнь так коротка».
20
Целую неделю после того бала Багги Эббот просыпалась в слезах. Когда младшая дочь Джези, в комнате которой она ночевала, спросила: «Мама бо-бо?» – Багги так разволновалась, что не смогла ответить.
Кончилось тем, что Тейлор сказал жене:
– Если и дальше будешь вести себя подобным образом – пожалуйста. Но только не в моем доме.
После этого она плакала тайком, убедившись, что муж не слышит. Плакала и молилась Пресвятой Деве, прося совета, что делать с дочерью.
Вскоре она поняла, что получила ответ в форме предложения от членов Общества алтаря. Как-то утром, когда они крахмалили напрестольники, Багги призналась:
– Не поверите, миссис Рабеле, но я живу в смертельном страхе за душу своей дочери.
– В таком случае вам следовало бы послать ее в Алабаму, в академию Святого Августина, – предложила миссис Рабеле. – Монахини знают, как вернуть девушку на путь истинный. Не потерпят никаких глупостей. Я каждый год перевожу им деньги на поддержку их неустанного труда по очищению грешных душ.
Старый католический пансион в Спринг-Хилл, штат Алабама, основанный сразу после Гражданской войны и именуемый академией Святого Августина, находился в пяти часах езды от Торнтона и был известен в четырех штатах как место, куда без всякой опаски можно было отдать благочестивых девочек-католичек, намеренных предаться покаянию. Кроме того, это было местом, куда ссылали девиц, которые, по мнению родителей, нуждались в уроках благонравия. И в строгой дисциплине.
Багги подождала, пока дом опустеет, а Джези сморит сон, прежде чем сесть за кухонный стол и вынуть бумагу и ручку. Налив себе кофе, она с удовольствием коснулась бумаги пером. Ей так давно не приходилось писать ничего, кроме списков продуктов для бакалеи!
После четырех неудачных попыток Багги наконец сочинила послание, которым осталась довольна. И отправила сразу же после того, как проснулась Джези. Она написала аккуратным почерком, на простой белой бумаге:
«31 декабря 1942 г.
Комптон-стрит, 322
Торнтон, Луизиана
Матери-настоятельнице
академии Святого Августина
Спринг-Хилл, Алабама
Дорогая мать-настоятельница!
Вам пишет отчаявшаяся мать, которая хочет объяснить, почему вы должны принять мою дочь, Вивиан Джоан Эббот, в академию посреди учебного года. Я не писательница, сестра, но с помощью Божьей и нашей Благословенной Матери постараюсь все изложить как могу.
Моя дочь связалась с разнузданной толпой хулиганок. Компанией девиц, поощряющих в ней тщеславие. Она не обращает внимания на меня, свою мать. Виви и эти девицы – заодно, мать-настоятельница, и дурно влияют друг на друга. Курят, ругаются, бесстыдно выставляют себя напоказ. А в нашей средней школе с ними обращаются как с языческими принцессами. Эти девицы ставят сбою дружбу выше любви к Богу Отцу. Я боюсь, что моя дочь погубит свою бессмертную душу, если у нее закружится голова от того обожания, с которым к ней относятся в школе.
Они чересчур высоко ее ставят, сестра. Сделали Вивиан Джоан капитаном команды поддержки, выбрали самой популярной и очаровательной, включили в теннисную команду и позволили выпускать школьную газету. Это уж слишком для столь молодой девушки. Торнтонская средняя школа вовсе не так плоха. Мой сын прекрасно там освоился. Но моя дочь – в огромной опасности. В ней поощряют суетность до такой степени, что она считает необязательным припадать к ногам Матери Милосердия, Защитницы и Прибежища Грешников.
В комнате моей дочери нет знака присутствия Божьего. Повсюду разбросаны помпоны, теннисные ракетки и фотографии кинозвезд. Да еще снимки мальчика, в которого она якобы влюблена. Она поклоняется ложным богам, сестра, и ежечасно испытывает терпение Господа нашего.
Мой муж, Тейлор Эббот, адвокат, не принадлежит католической церкви и бессовестно баловал Виви с тех пор, как она научилась надувать губы. После рождения моего младшего и последнего ребенка Джези мистер Эббот окончательно распоясался. Дошел до того, что подарил Вивиан кольцо с бриллиантами, хотя ей всего шестнадцать. Ему не следовало этого делать. Бриллиантовые кольца предназначены в подарок законным женам, соединенным с мужьями таинством святого брака, а не юным дочерям.
Она слишком подпала под влияние мистера Эббота. Он принадлежит епископальной церкви, сестра, но при этом человек светский. Пьет ром и общается с коннозаводчиками. Теми, кто выращивает теннессийских скаковых и прогулочных лошадей. Он не тот человек, за кого я его принимала, когда мы были молоды.
Пришлось пойти против его воли, чтобы родить дочь Джези. Не моя вина, что я не способна проповедовать и насаждать веру, как обещала, выходя замуж. Я каждый день каюсь перед Господом за то, что родила всего троих.
Сестра, я не знаю точно, что совершила моя дочь. Муж запретил мне говорить об этом. Мать может Лишь представлять те немыслимо грязные вещи, которые он заставил сделать дочь свою. Мистер Эббот приказывает мне не думать ни о чем подобном и твердит, что жена должна повиноваться мужу. Но я ничего не могу с собой поделать, потому что привыкла размышлять над происходящим вокруг меня.
Мать-настоятельница, дело не в том, что причинила моя дочь мне. Дело в том, что она причинила святой Матери-Церкви, самой Матери Божьей, и это не дает мне покоя. Если бы Вивиан обидела только меня, я не писала бы вам.
Вивиан необходимо усвоить ценность самопожертвования. Необходимо находиться рядом с теми, кто чист телом и душой. Она нуждается в наставлениях и дисциплине, которые может получить только у монахинь Святого Августина.
Ваша академия должна принять мою дочь. Я благодарю Владычицу Небесную за существование такого места.
Умоляю, мать-настоятельница, и взываю к вашей мудрости: пожалуйста, позвольте моей дочери как можно скорее поступить в академию. Действуйте не колеблясь, во имя Госпожи Нашей, чтобы спасти мою дочь. Она цветок, созданный Богом, но этот цветок вянет. И если я не удалю ее от мирских соблазнов, она умрет, прежде чем получит возможность расцвести духом.
Ваша, во имя Христа, молитвами Пресвятой Девы
миссис Тейлор С. Эббот.
Р.S. Мы с мужем узнали, что вы в настоящее время расширяете жилые помещения для сестер. Мы с радостью пришлем пожертвование в фонд строительства академии Святого Августина, как только Вивиан начнет учебу.
21
Обнаружив в альбоме два свертка с письмами, отправленными Вивиан в академию Святого Августина, Сидда испытала нечто близкое к восторгу археолога при виде ценнейшей находки. Первое письмо было от Ниси, а на конверте виднелись три слабых отпечатка губ.
Сидда открыла конверт, и слова полетели в нее как встопорщенные, обезумевшие птицы. Поля бумаги и текст были усеяны кляксами и чернильными мазками. Сидда начала читать:
«21 января 1943 г.
Дорогая, милая Виви!
О, солнышко, я никогда не думала, что мое первое в сорок третьем году письмо выйдет таким грустным. Я думала, это будет год, в котором мы выиграем войну, а вместо этого мы потеряли тебя. Мое сердце разлетелось на миллион осколков при воспоминании о том, как ты покинула город на проклятом поезде, словно одинокая и нелюбимая, чего, конечно, нет и быть не может. Мы сидим у Каро. Миссис Боб пыталась развеселить нас тремя контрамарками на «Быть или не быть», но нас ничем нельзя утешить.
Твой старший брат тоже расстроен. Я никогда еще не видела Пита таким мрачным. Когда они с Каро пришли сегодня утром, я ударилась в слезы, села в машину – прямо в пижаме, представляешь? – и поехала с ними к Тинси. Пит снова и снова извинялся за то, что именно ему пришлось везти тебя на вокзал, не известив целую тысячу друзей о твоем отъезде. Говоря мне об этом, он сам едва не плакал. О, Виви-пышечка, мы бы все пришли тебя проводить! У нас было столько планов! На кухонном столе до сих пор стоит обувная коробка, полная пралине и сметанного печенья, которое я испекла специально для тебя, а потом завернула, каждое по отдельности, и все такое. Но теперь ты на пути к монахиням, не имея ни малейшего знака нашей любви! О, я снова плачу.
Мы все подошли к твоему дому еще до полудня. Прямо к кухонной двери, как всегда! Собирались высказать твоей матери все, что о ней думаем. Но дверь оказалась запертой! Мы стучали и орали, пока Багги не спустилась вниз, и тогда увидели, что она плачет. Это заставило нас подумать дважды, прежде чем отчитывать ее. Она сказала, что больна. «Ну да, – сказала Тинси. – Мы все больны. Сердца наши болят от потери Виви».
Но тут твоя мать сказала, что должна лечь, иначе упадет в обморок. Каро хотела что-то ответить, но я остановила ее и мы ушли.
O, Виви, мы так удручены, словно часть нашего тела грубо оторвали.
Пожалуйста, ни на единую секунду не думай, что мы не были бы рядом. Не стали целовать тебя, обнимать и умолять остаться дома, с нами, где твое место.
Любовь, поцелуи и молитвы.
Ниси.
P.S. Я бегу с этим на почту. Каро и Тинси напишут после того, как немного успокоятся. Они вместе с Питом сидели на твоем заднем крыльце, курили на холоде и плакали. Каро хочет вернуться, показать твоей мамаше, что почем, и плевать на то, больна она или нет. О, милая, мы так тебя любим».
Сидда словно оказалась в другом мире. Захватив с собой письма, она уселась на диван и принялась осторожно разворачивать страницу за страницей.
«21 января 1943 г.
Вонючка…
Сестричка, мне ужасно жаль. Я бы скорее согласился попасть в логово джапов, чем везти тебя сегодня на вокзал.
Не позволяй им третировать себя, слышишь? И, если что, тычь в них моим ножиком.
Твой любящий брат
Пит.
P.S. Каро сказала матери, что, если сестры святого чертова Августина будут тебя обижать, им придется иметь дело с сестрами святого я-я. Мать, не сказав ни слова, побежала обратно в спальню».
Наконец Сидда открыла конверт «Вестерн юнион» и вынула следующую телеграмму:
«22 ЯНВАРЯ 1943 Г.
МИСС ВИВИ ЭББОТ АКАДЕМИЯ СВЯТОГО АВГУСТИНА СПРИНГ-ХИЛЛ АЛАБАМА ТНК CHER ЗПТ МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ ПОЗВОНИ ЗПТ ЕСЛИ ЧТО-ТО ПОНАДОБИТСЯ ТЧК ДОБРЫЙ БОЖЕНЬКА ТЕБЯ НЕ ЗАБУДЕТ ТЧК ЖЕНЕВЬЕВА СЕНТ-КПЕР УИТМЕН».
Сидда отложила первый сверток с письмами, встала и потянулась. Хьюэлин неотрывно смотрела в стеклянные двери на пару шумных ворон, яростно дерущихся из-за какой-то воображаемой обиды. Сидда вернулась к письмам и подняла связку потолще, перетянутую выцветшей голубой лентой.
«22 апреля 1943 г.
Дорогая Виви!
Вот уже десять дней, как от тебя ничего нет. Ты здорова? Я написала тебе четыре письма. Неужели ничего не получила? Подруга, мы волнуемся.
Черт бы побрал твоих родителей за все, что они творят! Твою мать следовало бы пристрелить.
Не забывай нас, королева Танцующий Ручей.
Тысяча поцелуев.
Мы любим тебя.
Каро».
«24 апреля 1943 г.
Дорогая Виви!
Думаю, мои последние два письма не дошли до тебя, потому что я решительно не пожелала поставить на конверте «Джоан». Но на этот раз пришлось поставить, хотя мне это противно. Я должна увериться, что ты получишь письмо. Куколка, вчера мне приснился про тебя ужасный сон. Рассказала о нем маме, и она решила попытаться позвонить тебе. Вот мы и позвонили, но монахиня отказалась позвать тебя к телефону. Заявила, что звонить можно только родным и только по воскресеньям. Что это за место, в котором не позволяют поговорить с любящими тебя людьми? Тогда мама сама подошла к телефону и попробовала втолковать монахине, что так не поступают, но она ничего не желала слышать, Мама очень встревожена. Знаешь, в детстве она тоже училось у монахинь, и ей там ужасно не нравилось. Она говорит, что там плохие люди. Джек пишет, что у тебя все в порядке и что, судя по письмам, ты весела и спокойна. Но я-то знаю, что ты просто не хочешь его волновать. Мы думаем, что именно тебе необходимы утешение и поддержка, bebe.
Мама хочет знать, как тебе помочь? Может, поговорить с твоими родителями? Пожалуйста, дай нам знать.
O, Виви, ты не представляешь, как мы по тебе скучаем! Все наше тайное общество страдает. В нашем тесном содружестве вдруг словно образовалась большая дыра. И это чувствуют не только я-я. Весь наш класс уже не тот, что прежде. Дух школы словно вытек в унитаз. Даже Энн Снобистская Задница Макуотерс и ее шайка постоянно о тебе спрашивают.
Не знаю, кого мне не хватает больше: брата или тебя. Могу сказать только, что теперь, когда вас нет рядом, а над головой грохочет война, мне не до веселья. Немедленно отвечай.
Любовь и миллион поцелуев.
Тинси.
P.S. Ты получила посылку с «Силвер скринс»? Мне так жаль, что я не смогла достать больше самогона! Но я попытаюсь».
Сидда нахмурилась, представив юную Виви, вырванную из круга друзей и доставленную, как бракованный товар, в монастырскую школу. Осторожно засовывая письма обратно в конверты, она до слез жалела, что не может обнять и утешить шестнадцатилетнюю девочку. Как ей хотелось прижать к себе мать, едва расцветший цветок, сорванный безжалостной рукой и брошенный на скудную, бесплодную почву. Как хотелось назвать ее истинным именем!
Если Каро, Тинси и Ниси были потрясены отъездом Виви, что чувствовала она сама? О чем писала? Если бы только она могла услышать рассказ самой Виви!
Сидда снова встала. Шея затекла, и пришлось ее растирать. Как странно, что только сейчас приходится узнавать о женщине, носившей Сидду в своем теле!
Нет, нужно больше двигаться!
Сидда пристегнула Хьюэлин поводок и направилась на прогулку вдоль озера, а затем в лес, где яркие утренние лучи пробивались сквозь толщу листвы. Ее не оставляли мысли о матери. Что случилось? Почему Виви отправили к монахиням? Что она такого сделала, чтобы заслужить это наказание?
Всю жизнь Сидда в глубине души таила гнев на Виви, не только потому, что мать так легко лишила ее своей любви из-за какого-то интервью, но и за прежние причиненные страдания. Но сейчас она почувствовала, как гнев превращается в грусть и обиду за мать. И так же скоро прежняя злость вернулась.
Она сосредоточилась на ходьбе, но все же не могла не думать о фигуре матери и своей собственной, и об их необычайном сходстве. О своих ногах, соединенных с торсом. О том, что она не просто человек, имеющий тело: она и есть свое тело, тело, проведшее девять месяцев в теле Виви Эббот. И пока она шагала вперед, ощущая пружинистую почву под ногами и слыша радостное сопение собаки, все размышляла и размышляла о подсознательном восприятии, существующем между дочерью и матерью. О доречевом знании, историях, рассказанных без слов, текущих, как кровь, как насыщенный кислород, в плаценту младенца, растущего в темном гнездышке. Возможно, сорок лет спустя она все еще получает информацию от матери через некую духовную пуповину, связавшую их через тысячи миль, и бесконечные непонимания, разделившие обеих.
День выдался холодным и дождливым. Между нависающими кронами вечнозеленых деревьев висели тонкие пласты тумана. Сидда неожиданно заметила изысканно-кружевную, давно высохшую ветвь гемлока, возникшую прямо перед ней. На кончике каждого крошечного сучка висел переливающийся бриллиант водяной капельки, как дорогое украшение вечернего платья.
Обнаженные древесные корни, ползущие через тропу, казавшиеся пурпурно-черными от воды, походили на взбухшие вены старушечьих рук. Или на притоки и рукава Гарнет-Ривер, если смотреть с самолета-опыливателя, планирующего над фермами байю. И, меряя шагами Мать-Землю, Сидда молилась:
– Сделай так, чтобы божественные секреты, кроющиеся в матери, во мне и внутри самой земли, нашли в моем сердце достаточно места, дабы принести плоды.
Багги разбудила Виви, когда на дворе еще было темно.
– Вивиан Джоан, – сказала она, включая свет, – просыпайся. Немедленно просыпайся.
Свет раздражал глаза Виви, а от звуков материнского голоса привычно сжался желудок. Она вцепилась в подушку и попыталась снова заснуть. Ей как раз снился вальс с Джеком в Марксвилле. Было зеленое лето, и она надела белое платье. Виви еще чувствовала его руку на пояснице, и запах его дыхания, когда их щеки прислонялись друг к другу.
– Вивиан Джоан! – резко бросила Багги. – Вставай и одевайся.
Она наклонилась и принялась собирать с пола одежду Виви.
– Твой отец решил, что тебе лучше ехать утренним поездом.
– Что? – поразилась Виви, вскакивая.
Этого не может быть. Просто не может быть.
– Но, мама, – возразила она, – мы же говорили о дневном поезде. И все собирались проводить меня. В два пятьдесят шесть. А наши планы?
– Ты слышала меня, – повторила Багги, со вздохом вытаскивая из-под кровати двухцветные кожаные туфельки дочери.
– Так решил папа? – недоверчиво переспросила Виви, едва дыша. Как мог отец предать ее?
– Да, – буркнула Багги, не глядя на Виви. – Вставай. Мне нужно снять белье с постели.
Виви поднялась и остановилась у кровати, переминаясь на холодном полу. Тело жаждало уюта и тепла толстых одеял. Сегодня утром в Багги будто что-то переменилось. Нечто новое, странное звучало в голосе, прорывалось нескрываемым возбуждением. Она уже была одета к службе. Голову закрывала косынка.
Багги стащила простыни, одеяла, ловко, как больничная сиделка, вытряхнула подушки из наволочек и свернула матрас. Каждым своим движением она выплескивала безумную ярость, которую испытывала к дочери. Каждым рывком молча отвергала, отталкивала упругое, цветущее молодое тело, всего минуту назад согревавшее постель.
И хотя не было произнесено ни единого слова, Виви, остро чувствуя происходящее, инстинктивно скрестила руки на груди, словно для того, чтобы защититься от Багги, нуждалась в доспехах, более прочных, чем простая фланелевая рубашка.
– Когда папа так решил? Он ничего не сказал мне вчера вечером.
– Твой отец не обязан все тебе говорить! – отрезала Багги. – Ты не его жена. Мне он сказал перед тем, как лечь спать. Он хочет, чтобы ты уехала поездом в пять ноль три.
Говоря это, она собрала подушки и слегка вскинула подбородок, словно желая посмотреть, как дочь воспримет ее слова. Сначала Виви ничего не сказала. Мать и дочь стояли, гневно глядя друг на друга, готовясь к предстоящему поединку в битве, причины которой никому не было дано понять.
На какое-то мгновение Виви показалось, что мать лжет. Но мысль эта была столь ужасной, что она не посмела высказать обвинение вслух и лишь заявила:
– Я хочу взять с собой эту маленькую подушечку.
Она показала на маленькую, набитую гусиным пухом думку, сшитую Дилией с помощью Джинджер и подаренную Виви вместе с шелковой наволочкой еще до того, как война лишила американцев такой роскоши, как шелк.
– Тебе она не понадобится, – процедила Багги, крепко прижимая подушку к груди. – В академии подушек достаточно.
– Но мне нужна эта, – настаивала Виви, – подарок Дилии.
Она бы отдала все, чтобы бабушка в этот момент была в комнате. Виви написала ей, едва Багги затеяла всю историю с академией, но Дилия гостила у своей подруги мисс Ли Бофор на ее ранчо в Техасе и поэтому не ответила на письмо. Окажись она здесь, наверняка защитила бы внучку. Но Дилии не было.
Виви хотелось наброситься на мать, бить по лицу, лягать, обличать несправедливость и жестокость.
– Отец внизу? – спросила она.
– Нет, он еще спит. Он очень устал, Вивиан Джоан. Ты извела его.
С самой ночи бала Тейлор Эббот почти ни с кем не разговаривал, но когда Багги впервые заговорила об академии Святого Августина, попытался протестовать.
– Мы можем подрезать ей крылышки. Виви и дома не хуже, чем в Алабаме, – заявил он. – В этих школах для девочек весьма странные принципы воспитания.
Но Багги отказалась смириться. И не уступила мужу, как обычно. И хотя Тейлор не дал окончательного согласия, все же наконец повернулся, ушел в свой кабинет, закрыл двери и отказался принимать участие в этой истории, заявив, что умывает руки.
Только вчера ночью Виви подошла к отцу, сидевшему в гостиной и слушавшему по радио новости с фронта.
Подождав, когда началась реклама, Виви робко спросила:
– Отец, можно с тобой поговорить?
В доме Эбботов все были обязаны просить разрешения, прежде чем обратиться к Тейлору Эбботу.
– Да, Вивиан, что тебе? – буркнул он, все еще прислушиваясь к голосу диктора.
Виви клялась себе быть сдержанной, рассуждать логично, постараться угодить отцу-адвокату. Но вместо этого дрожащим голосом выпалила:
– Я действительно должна туда ехать, папа? Но почему? Почему? Пожалуйста, отец, ты можешь помешать этому. Запретить. Ты ведь знаешь, мать всегда тебя слушает!
Он поднял глаза, и Виви впервые ощутила слабую надежду.
– Это уже обсуждалось, Вивиан. Ты поедешь в академию, – сухо объявил он.
Виви поспешно выпрямилась и постаралась взять себя в руки.
«Я должна собраться, – думала она, – иначе он не станет слушать. О, если бы я только могла казаться сдержанной, улыбаться так, как отец любит, говорить бесстрастным тоном, которым он восхищается, тогда он, может быть, и прислушается ко мне. Один внимательный взгляд, больше ничего не нужно. Один внимательный взгляд, и он поймет, что не может отправить меня туда.
Но стоило ей открыть рот, как слова снова вырвались отчаянным потоком.
– Папа, пожалуйста, пожалуйста, – заклинала она, готовая расплакаться. – Я сделаю все, что пожелаешь. Только, пожалуйста, не заставляй меня уезжать!
Тейлор Эббот снова посмотрел на стоявшую перед ним дочь. Светлые волосы стянуты шарфом на затылке, пижамная куртка сбилась на сторону, открывая веснушчатое плечо. Губы дрожали, глаза переполнились еще не успевшими пролиться слезами. Лицо бледное, под глазами синие круги. Прозрачная белизна ее кожи сейчас казалась анемичной, как начавшая желтеть по краям лепестков гардения. Тейлор до тошноты не выносил обнаженных эмоций. Именно это он ненавидел в собственной жене, вместе с запахом ее пота, тела, ежемесячным выделением крови.
– Виви, – бросил он, – никогда не умоляй. И не унижайся. Ты не нищенка.
С этими словами он прибавил звук, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и снова стал слушать новости с фронта, словно дочери не было в комнате. Но Виви продолжала стоять, изучая рисунок ковра. Она покорно дослушала известия о передвижении британских и индийских войск в Бирме. Наконец Тейлор Эббот открыл глаза, взглянул на дочь и ободряюще сказал:
– У тебя все будет в порядке. Вивиан. За тебя я не волнуюсь. Ни к чему. Ты пошла в Эбботов.
Отец кивнул, встал, выключил радио и направился к лестнице. Вивиан смотрела ему в спину. И видела только подтяжки, выделявшиеся на белом полотне рубашки.
– Скорее одевайся, – велела Багги, – не то опоздаешь на поезд. Пит отвезет тебя на вокзал.
– А папа? – вскинулась Виви. – Разве он не поедет? Я хочу с ним попрощаться.
– Твой отец просил его не будить, Вивиан Джоан. Пожалуйста, хватит с нас бед и неприятностей. Ты уже достаточно всего натворила.
– Но я не смогу увидеться с я-я, мама. Как же я уеду, не попрощавшись с ними? Мы все спланировали. Без этого никак нельзя.
– Вы прощаетесь уже целую неделю.
– Я-я – мои лучшие подруги, мать. Я должна с ними увидеться.
Но тут Багги, словно больше не в силах сдержать ярость, швырнула в лицо дочери простыни и подушки, которые все еще держала в руках.
– Прекрати! – злобно прошипела она. – Не желаю больше слышать ни слова о твоих драгоценных я-я. Больше тебе не о ком думать?
– Мама, – попросила Виви, на миг забыв о более формальном обращении, которым обычно пользовалась при разговоре с матерью, – не делай этого, пожалуйста. Они мои лучшие подруги. Я не могу оставить их просто так.
Багги одернула платье и поправила свитер.
– Неужели тебе мало тех страданий, которые ты причинила? Всему есть предел.
Но когда мать вышла из комнаты, Виви подумала: «О нет, мать, ты не права. Предела нет и быть не может».
Когда Пит распахнул перед сестрой дверцу «бьюика», мотор уже был прогрет.
– Боялся, что ты замерзнешь, – пояснил он. – Багги-сука все еще в доме?
– Проверяет, как там Джези. Может, мы опоздаем на поезд.
Пит сверился с часами и обошел вокруг машины, чтобы сесть за руль. Обычная упругая походка сменилась непривычно тяжелыми шагами.
– Хочешь затянуться? – спросил он, прикрывая дверцу.
Виви кивнула. Брат прикурил две «Лаки страйк» и протянул одну ей.
– Прости, что именно мне придется везти тебя, подруга, – пробормотал он.
– Ты-то в чем виноват? – отмахнулась Виви. Пит снял с языка табачную крошку.
– Ну и не твоя вина в том, что здесь так дерьмово.
– О чем ты? – удивилась Виви.
– Что бы ты ни натворила, все равно не заслуживаешь ссылки к проклятым пингвинам.
Виви попыталась улыбнуться:
– Если бы мать знала, что мы прозвали монахинь пингвинами, отправилась бы на тот свет.
– Ну уж нет. Стала бы замаливать наши грехи. Дьявол, она просто обожает каяться.
Пит похлопал себя по карманам куртки, словно искал что-то, и нервно глянул в зеркальце заднего вида.
– Сколько лет у нее руки чесались тебя наказать!
Виви пересчитала сумки с вещами, лежавшие на заднем сиденье, и выглянула в окно. Сад Багги казался почти мертвым. Плети клематиса и розы «Монтана» высохли и побурели.
– Что ты говоришь, Пит? – вздохнула она.
– Сестренка, я твой друг, ты ведь знаешь это, верно?
– Конечно.
– Поверь мне и берегись матери. Она тебя ненавидит. Держи ухо востро.
