Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
Лежа на диване, она представляла, как девочка Виви держится за руки с подругами в темной пещере театра Лоу. И как ее карие, с красноватым отливом глаза широко раскрываются, когда на экране расцветают яркие краски, возвещая о появлении «Последних Дам и Рыцарей». Ощущала мурашки, выступающие на руках матери, когда в первой сцене Большой Джим выговаривает рабам: «Я надсмотрщик. И мне судить, когда время кончать работу».
Сидда почесала шею Хьюэлин. Вивьен Ли, и Виктор Флеминг, и Дэвид Селзник, и Кларк Гейбл захватили маму. И не отпускали три часа сорок восемь минут, если не считать антракта, когда она, потрясенная девчонка, слишком ошеломленная, чтобы глотнуть пунша, стояла в фойе с подругами. Маме было тринадцать лет, и где ей было знать, что причина ее смятения – три или четыре режиссера-мужчины, увлекшиеся романтикой Маргарет Митчелл. Мама не знала, насколько близок жизни самой мисс Митчелл эмоциональный скелет истории. Мама не знала, что ей скормили отрыжку мифического, несуществующего Юга.
Мама не думала. Мама просто чувствовала. Ее ладошки потели в ладошках подруг. Глаза увлажнились, сердце забилось сильнее, глаза неотрывно следили за Вивьен Ли. Она принялась бессознательно вскидывать правую бровь и уверилась, что все мужчины в мире обожают ее. Сама того не зная, мама ступила в крошечные тесные башмачки Скарлетт О’Хара и намеревалась сделать все для того, чтобы стать участницей такой же драмы. И чтобы эта драма продолжалась всю ее жизнь.
Я хочу жить в этом фильме, Ниси! Потому что была рождена для такой драмы!
Тогда мама не могла остановить, отмотать назад пленку или нажать кнопку ускоренной перемотки. Она оказалась во власти мифа.
Но не полностью. Мама швырнула ту тарелку. Скорее всего сама не зная почему. Но взорвалась и швырнула тарелку в Джеймса-младшего, этого подлого маленького отпрыска белого расистского общества.
«О, мама, ты звезда своего собственного фильма! Это ты машешь с заднего сиденья кабриолета. А я не могу поставить спектакль, как бы сильно этого ни хотела».
А Джинджер?
Сидда вспомнила дни рождения Джинджер, которые устраивала Багги: традиция, заложенная Дилией. При ее жизни этих вечеринок с нетерпением ждали все. После смерти Дилии Виви, Джек, куча родственников: кузенов, дядюшек, тетушек – собирались на праздник в доме Багги. Джинджер неизменно оставалась единственной негритянкой из всех присутствующих.
Сидда запомнила Джинджер как решительную, волевую женщину, дружившую с Виви. Подобно Дилии Джинджер не слишком жаловала Багги. На этих вечеринках Виви и Джинджер сидели вместе, курили, и Джинджер рассказывала совершенно невероятные истории о поездках вместе с Дилией по всей стране после кончины прадеда Сидды.
– Миз Виви, – говаривала Джинджер, – получила в наследство от миз Дилии пылкий дух. Пылкий дух. То, что не досталось миз Багги и перешло прямиком к твоей маме.
Сидда поднялась с дивана. Не найдется ли в альбоме фото Джинджер?
Она просматривала страницу за страницей, но не смогла ничего найти. Зато увидела себя в детстве. Сидда знала, что это она, потому что внизу было написано: «Малышка Сидда с Мелиндой».
Мелинда, толстуха негритянка, одетая в крахмальную униформу няни, держала на руках Сидду. Мелинда не улыбалась, а чересчур серьезно смотрела в камеру, словно находясь в постоянном напряжении.
Черные женщины. Они меняли пеленки Сидды, кормили ее, купали и одевали. Помогали ей учиться ползать, ходить, говорить и держаться подальше от неприятностей, даже если одна из таких неприятностей именовалась Виви. Они стирали ее бельишко и за это получали старые платьица для своих дочерей. Они делали то же самое для мамы, а теперь – для племянниц Сидды.
Сидда подумала о Вилетте, негритянке, бывшей рядом почти все ее детство. «Вилетта, ростом более шести футов, с лицом индианки племени чокто, улыбкой, открывающей кривые зубы, и большим, всепрощающим сердцем.
Вилетта, ты рисковала своим местом и крышей над головой, чтобы прийти в тот день в большой дом и защитить нас от мамы. Это ты покрывала мазью рубцы от ремня на моем теле, когда мама срывалась с катушек. Кто знает, может, мама в глубине души ненавидела нас четверых?»
Вилетта в свои почти восемьдесят лет по-прежнему убирала дом Виви и Шепа. Сидда и Вилетта до сих пор обменивались письмами. И ревность Виви не помешала Вилетте и Сидде любить друг друга.
Неужели ревность – это ген, передаваемый подобно светлым волосам или карим глазам?
Сидда не могла думать о матери, не вспомнив о Вилетте. И все же не так легко разобраться в отношениях с белой матерью, не говоря уж о черной.
А моя гражданская война? Во имя него она ведется? Может, во мне сражаются боязнь остаться в тепле знакомой любви и страх очутиться в тумане, и бежать, бежать в поисках любви? И в каждой стороне заключены свои ужасы. Каждая пытается выжать свой фунт плоти.
Плоть. Вот теперь мы приближаемся к сути дела. Вопрос в том, могу ли я любить Коннора, который умрет когда-нибудь, в любой день, и запах его плеч останется только в моей памяти. Могу ли я смягчиться для любви, твердо зная, какие страдания принимаю на свои плечи? Томас Мертон сказал, что любовь, которую мы лелеем больше всего на свете, неизбежно доставляет нам больше всего боли. Потому что любить – все равно что вправлять бесчисленные переломы искалеченного тела.
Но я хочу сама устанавливать декорации. Хочу ставить все сцены.
Сидда вернулась к дивану, легла и позвала Хьюэлин. Засыпая, она представляла я-я в кока-коловом дворце. Тинси командует девочкам забраться в большую ванну на львиных ножках, наполненную горячей водой, и щедро сыплет туда французскую соль для ванны, которую богатая тетя Луиза (Не Называй Меня «Лу») оставила для гостей. Их тела еще молоды и гладки, бутоны грудей еще только пробиваются, лобковые волосы еще трогательно редки. Ножки, затянутые в новехонькие нейлоновые чулки, которые им разрешили носить всего несколько месяцев назад, еще ни разу не бриты. Одна девочка прислонилась спиной к изголовью ванны, вторая устроилась между ее ногами. Третья лежит головой на животе второй. И все вместе плавают в ванне. Их нация еще остается нейтральной, пока войска Гитлера стальным мечом рушат границу за границей. Девочки наслаждаются теплой водой в стране, только что спасенной от Депрессии европейскими заказами на пушки, танки и все виды оружия, о которых я-я пока не знают. Война, которая их волнует, случилась восемьдесят лет назад. И все согласны со Скарлетт в том, что разговоры о войне способны испортить любую вечеринку.
«Это моя мать в ванне с подругами-сестрами. Кожа порозовела от горячей воды. Волосы мокрыми кудряшками лежат на лбу. Задолго до того, как ее тело вместило мое. Ее лонные кости еще выпирают, а живот остается плоским. Задолго до того, как ее тело в поисках душевного покоя открыло существование бурбона, утешение и тюрьму».
Сидда хочет хотя бы немного невинности я-я. Хочет иметь подруг, чтобы держаться за руки.
В четыре часа утра Сидда просыпается на диване. Лежит и вспоминает, как во времена ее детства издевалась над Молодежной лигой. Маленькая Сидда считала, что это одно слово: «молодежлиг». Тогда для нее это означало примерно то же, что «идиотский» или «омерзительный».
Это убеждение никто не оспаривал до одного вечера в доме ее подруги Милен Шовен. Они сидели за обеденным столом, когда один из младших Шовенов вытащил из кармана безобидную змейку, переполошив всю комнату. Все были настолько шокированы, что Сидда, желая показать всю степень своего отвращения, воскликнула:
– О, до чего же молодежлиг!
Горничная немедленно унесла пресмыкающееся, и миссис Шовен пригвоздила Сидду к месту хмурым взглядом.
– Что это ты сейчас произнесла, Сиддали?
– Молодежлиг, – повторила Сидда. – Это означает нечто ужасное.
Миссис Шовен подняла брови и переглянулась с мужем.
Позже, когда у Сидды налились груди и мальчики прикалывали орхидеи к ее форменным платьям, а вопрос, что надеть на котильон, приобрел необычайную важность, она осознала, какую роль играла Молодежная лига в общественной жизни Торнтона, штат Луизиана, и какое именно место занимала в ней миссис Эбби Шовен, урожденная Барбур.
Сегодня вечером, сидя в двух с половиной тысячах миль от Торнтона, Сидда решила вернуться к первоначальному пониманию термина.
«Молодежлиг»: термин я-я для обозначения фальшивки, пустозвонства, ханжества. Изобретен в 1939-м.
Сидда встала, почистила зубы и легла в постель.
– Я должна заснуть, – велела себе она. – Забраться на полку и видеть сны, пока поезд катит в ночь. Ангелы Южного Полумесяца, прошу вас, взбейте мне подушки. Позвольте луне искупать меня в своем сиянии этой ночью. Я, я-я второго поколения, пускаюсь в долгий путь.
12
Назавтра, около полудня, Сидда проснулась от громкого, ужасно фальшивого пения. На веранде стояли Уэйд Конен и Мэй Соренсен и во всю мочь орали старые мелодии диско все то время, пока Сидда выбиралась из постели, чтобы открыть им дверь. «Я люблю ночную жизнь! Я танцую буги-вуги!» – завывали они под сонным взглядом Сидды.
Короткий ежик волос дыбом стоял на голове Мэй. Длинные белокурые пряди Уэйда лежали на плечах и доходили до лопаток, обтянутых хлопчатобумажной футболкой. На Мэй были мешковатые шорты с ярким гавайским рисунком и майка с изображением женщины с потрясенным лицом. В большом пузыре, отходившем от ее головы, чернели слова: «О нет! Я забыла родить детей!»
Каждый держал пакет с продуктами.
– Эй, подруга, – воскликнул Уэйд, – ты запретила Коннору приезжать, а насчет нас не сказала ни слова!
Сидда расцеловала друзей.
– Вы привезли с собой солнце. Просто не верится! Тут все это время беспросветно лил дождь.
– Мы специализируемся в мысленном управлении погодой! – объявила Мэй.
– Рада слышать, – кивнула Сидда.
Уэйд торжественно прошествовал в дом.
– Подлинный северо-запад, хоть к гадалке не ходи! – объявил он.
– Уж будь уверен, – кивнула Мэй. – Мы, Соренсоны, – соль земли.
– Потрясающее место, Мэй, – заметила Сидда, заглядывая в пакет. – Ням-ням. Вкуснятина.
– Мы только надеемся и молимся, что не мешаем глубинному экзистенциальному самоанализу, – фыркнул Уэйд, направляясь на кухню.
– От Коннора, – сообщила Мэй, вытаскивая конверт и две бутылки «Вдовы Клико». – Он велел нам оставить тебя в покое, утверждая, что ты решила общаться исключительно по почте, но когда мы отказались подчиниться, послал это.
Сидда долго изучала конверт, расписанный от руки арабесками и цветочками, подавила крохотную дрожь возбуждения при виде его почерка, но отложила письмо, чтобы прочитать попозже.
– Спасибо. Сейчас поставлю шипучку в холодильник.
– О, мадам Войланска! – воскликнул Уэйд. – Как невыразимо грубо! Ваш возлюбленный посылает эликсир богов, а вы смеете прятать его в темных глубинах холодильника. Наоборот! Мы должны выпить его сейчас. Шампанское очень быстро портится в атмосфере дождевого леса. Не правда ли, о Стервозная Богиня Мая?
– Совершенно верно, – подтвердила Мэй.
– Вы оба ужасно напоминаете мою мамашу, – вздохнула Сидда, покачивая головой.
– Твою мать? – переспросила Мэй. – Не знала, что твоя мать была так…
– Такой алкоголичкой? – договорила Сидда.
– Нет, – возразил Уэйд. – Так увлекалась шипучкой.
И разразился весьма вольной, если не сказать вульгарной, интерпретацией песни Билли Холидей «Околдованная, обеспокоенная, озадаченная».
– Хьюэлин, – окликнула Сидда, – наше аскетическое затворничество нарушено!
– Господи! – воскликнула Мэй, выходя на веранду, где нежилась на солнышке Хьюэлин. – Забыла поприветствовать Хьюэллу.
И, вытащив из кармана прессованную косточку, презентовала Хьюэлин.
Они сделали кувшин «Мимозы», нарезали дыню и копченую ветчину и устроились на веранде. Солнце пригревало закинутые на перила ноги Сидды.
– Итак, – начал Уэйд, приподнимая брови, – ранее планируемая свадебная оргия отменена?
– Уэйд, – заметила Сидда, – со стороны может показаться, будто ты именно тот, с кем были связаны мои свадебные планы.
– Но, дражайшая, так оно и было. Твои свадебные планы были связаны со мной, Мэй и Луизой, а заодно с твоей вечно неотразимой старой наставницей Морин. Твои планы были связаны с Эрве и Линдси, с Джейсоном, если тот будет достаточно хорошо себя чувствовать, с Бейли, их выводком короткошеих чудовищ и их усатой нянькой. С Алин, которая собиралась прилететь из Англии при условии, что еще будет свободна, с Рути Мюллер и Стивеном, хотя они в ссоре друг с другом, не говоря уж о труппе «Лунного сияния» и режиссерах не менее трех региональных театров, которые намеревались быть на свадьбе и превратить ее в нью-йоркское театральное турне. Я даже не беру на себя труд перечислить остальных друзей, которые обожают тебя и теперь безутешны, переживая столь трагические известия.
Уэйд прервался и глубоко вздохнул, прежде чем пригубить «Мимозу».
– Когда планируешь свадьбу, в круг забот невольно включаются десятки людей, дорогая Сидда. Не можешь объяснить, что происходит?
Не знай Сидда, как предан ей Уэйд, наверняка посчитала бы его тираду вмешательством в ее дела. Но их дружба длилась почти пятнадцать лет. Она помогала ему ухаживать за умирающим любовником. Он миллион раз выручал ее профессиональными и личными советами.
И сейчас она встала на колени перед креслом Уэйда и принялась бить поклоны.
– Простите меня, о баба Уэйд, простите меня. Я не знаю, что делать.
– Прекрасно знаешь. И пожалуйста, поднимись. Ты же знаешь, что, когда это делают девушки, я нисколько не завожусь.
Сидда вскочила и отряхнула коленки.
– Мэй, когда он перестанет называть нас девушками?
– Я давно сдалась, – призналась Мэй.
– И ты тоже, сердечко мое? – спросил Уэйд. – Сдалась и покинула своего возлюбленного?
– Нет. Это не так. Совсем не так.
– В таком случае как именно? – допытывался Уэйд.
– Уэйд, – не выдержала Мэй, – успокойся. Может, Сидда не хочет об этом говорить?
– Спасибо, Мэй, – поблагодарила Сидда.
– Драматург, мисс Соренсон, должен обладать чувствительностью к подобного рода тонкостям, – наставительно объявил Уэйд. – Но как жалкий художник по костюмам, павший так низко, что занимался костюмами для «Лас-Вегаса» между традиционными спектаклями, я должен быть наглым и спросить прямо: вы никак спятили?!
– Ну… – пробормотала Сидда, – я не исключаю и этого.
– Видишь! – торжествующе воскликнула Мэй. – Говорила же я тебе, что она и это примет в расчет!
– Потому что, – продолжал Уэйд, – временное помешательство – это единственная причина, которую смог придумать мой слабый мозг. Повторяю: единственная для того, чтобы отсрочить – какого бы дьявола это ни означало – свадьбу с Коннором Макгиллом. На случай если ты забыла, моя маленькая конфетка, мы говорим о человеке, равном тебе во всех отношениях: психологическом, профессиональном, духовном и, если память мне не изменяет, сексуальном. Я еще помню, как трепетала ты в его присутствии, причем целых полгода, прежде чем признала, что он тебе нравится. Но старого дядюшку Уэйда не обманешь. Почему? Да потому что дядюшка Уйэд слишком долго тебя знает и наблюдал, как ты перебрала достаточно мужчин, чтобы составить не одну, а две команды регби. Это я выжимал твои платки, когда ты заливалась слезами по меньшей мере над третью этих типов, большую часть которых я бы назвал если не полностью неандертальцами, то по крайней мере лишенными некоторого самообладания, не говоря уже об интеллекте. Не думаю, что кто-то возразит, если заявлю, что ни один из этих людей не обращался с тобой с сотой долей той любви и уважения, как Коннор.
Сидда шлепнула себя по лбу:
– Совсем позабыла, что ты не только художник по костюмам, но и бродячий проповедник и психоаналитик в одном лице. Как это выскользнуло у меня из памяти, преподобный доктор Конен?
Уэйд поставил стакан.
Мэй откашлялась.
Сидда перевела взгляд с Уэйда на Мэй.
– Этот визит имеет какую-то цель, или я ошибаюсь?
– Нет, – тихо ответила Мэй и, немного подумав, пояснила: – Знаешь, когда люди вместе… им становится намного легче. Чувствуешь, что мир вовсе не так безумен, как кажется.
– Вроде того, когда видишь в зале пару, действительно умеющую вальсировать, – поддакнул Уэйд. – Не можешь дождаться, пока смолкнет музыка, чтобы подбежать и поздравить их.
Мэй легонько коснулась волос Сидды.
– Мы все хотим побывать на свадьбе. То есть мы все видели, как после стольких лет совместной работы вы с Коннором влюбляетесь друг в друга.
– Да, – кивнул Уэйд, – и сейчас чувствуем себя так, словно ты порвала с нами со всеми.
Сидда погладила Мэй по руке.
– Мне ужасно жаль, приятели, что не подумала о вас. Но я ни с кем не порвала. Мне просто нужно немного времени. Брак – штука предательская. Недаром никто из вас не спешит к алтарю, если можно так выразиться.
Она встала и подошла к перилам веранды. Уэйд шагнул к ней и обнял за плечи. Мэй сделала то же самое. Кто-то, проходя внизу по тропе, мог поднять глаза и ошибочно принять их за сестер и брата или, в отсутствие более серьезных улик, за участников «брака втроем».
– Ладно, – вздохнул Уэйд. – Думаю, Гертруда Стайн, наша общая мать, права. «Ничто не может быть слишком пугающим, когда все так опасно».
Больше в тот день друзья к этой теме не возвращались. Они взяли три надувные лодки и пошли к озеру. Погода выдалась жаркой, небо было ослепительно синим, и вся сырая серость северо-запада куда-то исчезла. Они смеялись, болтали, смотрели в небо и, наконец, вернулись к причалу, где стояли переносной холодильник и закуски. Подобная сцена с таким же успехом могла произойти тридцать лет назад, на берегу южного ручья, только вода была прохладнее.
К концу дня они собрались на веранде, чтобы поджарить лососину на гриле. Под последними лучами заходящего солнца друзья жадно набросились на рыбу, макароны и свежий хлеб. Мэй развлекала их историями о долгих летних месяцах своего детства, проведенных вместе с четырьмя братьями на озере Куино. Сидда улыбалась. Она любила эту женщину. Профессиональная жизнь Сидды вытеснила почти всех ее подруг, но, глядя на Мэй, она распознавала равную, почти сестру, и была ей благодарна.
Позже Сидда принесла материнский альбом с вырезками.
– «Божественные секреты племени я-я»! – воскликнула Мэй. – Я отдала бы все, чтобы придумать такой заголовок! Сколько лет было мивочке Виви, когда она это написала?
– Немного. Но у мамы всегда было живое воображение.
– Потрясающе! – ахнул Уэйд, переворачивая страницы. – Господи, это почти возмещает ту фетву[42], которую вынесла тебе мивочка Виви.
Все друзья Сидды называли ее мать мивочкой Виви, потому что сама Сидда, рассказывая истории об округе Гарнет, именовала ее именно так.
Гордясь и одновременно не желая делиться тем, что узнала, Сидда неожиданно для себя объявила:
– Можете посмотреть одну страницу, не больше!
И тут же вспыхнула, осознав, как по-детски глупо это звучит.
– В каком ты классе, малышка? – мгновенно поддел Уэйд.
– Во втором. Или в третьем? – фыркнула Сидда.
Мэй обнаружила снимок Виви в окружении Сидды, Малыша Шепа, Лулу и Бейлора, расположившихся на одеяле во дворе Пекан-Гроув, примерно в начале шестидесятых. Сидда оглянулась на Мэй, молчаливо изучавшую фото.
– Интересно, кто это снимал? – спросила она наконец.
– Не помню.
– Хорошо бы раздобыть такие солнечные очки, как у твоей матери, – заметил Уэйд.
– А ты была серьезной малышкой, – сказала вдруг Мэй.
– Если верить слухам.
Уэйд осторожно перевернул несколько страниц и вынул вырезку из «Торнтон таун монитор».
«Взрослые самовольно врываются на котильон», – гласил заголовок.
Уэйд прочел заметку и взорвался хохотом.
– Это правда? Или обычное газетное вранье?
– Прости, – заявила Сидда, отбирая у него вырезку, – но это «Торнтон таун монитор», отслеживающий жизнь каждого гражданина Сенлы вот уже более ста лет. Господь мне свидетель, мама, я-я и их мужья нагло ворвались на бал-котильон, устроенный в первый год моего пребывания в средней школе. После нескольких лет непристойного поведения им запретили появляться на таких балах.
Она вдруг осеклась.
– Я вам надоела? Мама прислала мне этот альбом, и я последнее время постоянно его листаю, но вам, может быть, неинтересно?
– Сидда, да брось ты, – отмахнулась Мэй. – Такие свидетельства эпохи! Как же неинтересно?
– Видите ли, – продолжала Сидда, – по правилам котильона спиртные напитки были запрещены. Поэтому все приносили с собой маленькие фляжки и смешивали спиртное в туалете. Но когда за детьми присматривали я-я, они превращали все мероприятие в собственную вечеринку. Мало того что отказывались прятать свою выпивку, так еще щедро наливали любому подростку, который хотел опрокинуть стаканчик, два или пять. И проделывали это два года подряд, причем на второй возник небольшой скандал, когда мальчики начали подсаживать девочек на плечи, чтобы те смогли ломать пинаты[43] из папье-маше. Но мы, очутившись так высоко от пола, не могли устоять против соблазна попытаться сбить других девчонок с плеч их кавалеров. И что тут началось! Ярды порванного тюля и измятой тафты! Несколько роковых женщин летят вниз, результатом чего явилось немало отколотых и выбитых зубов! Ну и все такое. После этого комитет котильона решил больше не просить я-я и их мужей присматривать за детьми на балу. Мало того, им вроде как вообще запретили показываться. Нужно признать, что у них действительно были на это основания, но беда в том, что эти бабы в комитете были самые что ни на есть мисс Алмы Тощие Задницы. Специальный термин я-я для напыщенных, официозных особ.
– Мне можешь не объяснять, драгоценнейшая, – вздохнул Уэйд. – Международное общество «Алмы Тощие Задницы» весьма активно действовало в моем родном городе Канзас-Сити. Мало того, там еще имелось и братство: интернациональная ассоциация «Альберты Тощие Задницы».
– Не томите нас, мисс Уокер, – попросила Мэй. – Что было дальше?
– Уместнее всего было посчитать, что жители Торнтона достаточно хорошо успели узнать я-я, чтобы пытаться что-то им запрещать. Но нет, они полезли на рожон, так что в следующем году я-я явились в полном составе: жены в вечерних платьях, мужья в смокингах – и прошествовали в зал мимо шеренги членов комитета, встречающих гостей. Те были так шокированы, что даже не попробовали их остановить. Очутившись в зале, они заняли большой стол, устроили там бар и, конечно, стали центром всеобщего внимания. Я была в ужасе.
– И разразился скандал? – полюбопытствовал Уэйд.
– Нет, пока не прибыла полиция. Когда их выводили, вспышки камер взрывались по всему заду отеля «Теодор». Шел шестьдесят девятый год, и мать, в духе времени, стала именовать своих приятелей «Котильонной восьмеркой».
– Шутишь? – не поверила Мэй.
– В Обнаженном городе существует миллион историй. И это только одна.
И прежде чем Сидда закрыла альбом, Уэйд успел вытащить еще один снимок.
– Вот и молоденькая мивочка Виви. А это твой отец?
Сидда даже растерялась, увидев красивого молодого человека, игравшего на скрипке. Гибкий и грациозный, он стоял, прислонясь к дереву. Темные большие глаза и самые чувственные губы, которые когда-либо приходилось видеть Сидде у мужчины. Одет просто: в белую рубашку с засученными рукавами и брюки защитного цвета. На лице – выражение счастливой сосредоточенности. Слева протянулась низкая древесная ветвь, какие бывают только у виргинских дубов, на которой восседает шестнадцатилетняя Виви в белой крестьянской блузе, широкой юбке и босоножках. Вместо того чтобы смотреть на скрипача, она склонила голову набок. Глаза закрыты, на губах улыбка, словно она целиком погружена в музыку. Тот, кто снимал эту сцену, поймал очень интимный момент, и Сидде вдруг почудилось, что следовало бы спросить разрешения, прежде чем смотреть на этот снимок.
– Нет, это не мой отец, – ответила она. – Это Джек Уитмен. Мой отец никогда не играл на скрипке.
– Не считаете, что он выглядит, как… – начал Уэйд, но Мэй поспешно его перебила:
– Не знаю, в чьих руках была камера, но можно сказать: снято с душой.
Сидда посмотрела на нее и снова перевела взгляд на фото. Ей хотелось повернуть время вспять, невидимкой появиться рядом с девушкой на снимке, услышать музыку, разделить расцветающую радость матери.
Несмотря на приглашение Сидды переночевать, Уэйд и Мэй уехали после ужина, объяснив, что уже заказали комнаты в «Калалох резорт» на побережье. Сидда проводила их до «мустанга», старомодного кабриолета Мэй, и женщины обнялись.
– Будь поосторожнее в бывшей Чехословакии, – шепнула Сидда.
– И в Греции, и Турции, и куда ее еще занесет, – добавил Уэйд.
– Не будет же твоя ма злиться вечно, Сид. Господи, почему бы ей просто не посмотреть пьесу? Не сдавайся, дорогая. Пока вы обе живете и дышите, шанс есть всегда, – сказала Мэй.
– Спасибо, – кивнула Сидда.
– Всего тебе хорошего. Если возникнут какие-нибудь гениальные идеи насчет «Женщин», немедленно шли факс Джереми. Он знает, где меня найти.
Уэйд обнял Сидду.
– Прости, если был стервозным. Просто хочу, чтобы все мои дети были счастливы. А Коннор Макгилл – такой жеребец-душка, что просто ой! Я имею в виду, та-акой гений-дизайнер.
– Я тебя люблю, Уэйди, – призналась Сидда.
– И я тебя, Сидди.
К своему удивлению, Сидда едва не расплакалась после их отъезда. Ей почему-то стало ужасно грустно. Хорошо хоть Хьюэлин составляет ей компанию! Эта ночь была первой с ее приезда, когда можно было спать с открытыми окнами, в одной футболке. Она плюхнулась в постель, натянула простыню до подбородка, предвкушая, как распечатает письмо Коннора.
Сидда лишь сейчас заметила, что он не только каллиграфически вывел ее имя, но и вплел в него крошечные цветочки, поместив изящные бутоны душистого горошка в буквы «д». Романтическая душа из другого века.
Распечатав конверт, она нашла каталог семян фирмы, именовавшей себя «Специалисты по душистому горошку, Берд-брук, Хальстед, Эссекс». Уголок одной страницы был загнут, и, открыв каталог на этом месте, Сидда увидела обведенный кружочком абзац:
«Лавджой». Один из лучших сортов душистого горошка, не имеющий себе равных. Очень быстро растет, не подвержен обычным болезням цветов. Главная отличительная особенность: цвет сомон, т. е. оранжево-розовый, с небольшим преобладанием мягкого оранжевого, что придает лепесткам яркость и чистоту оттенка. Не выцветает и не блекнет на самом жарком солнце. Идеален для сада и выставок. Дает крупные цветы на длинных тонких стеблях (тонкий сладкий аромат).
В каталог был вложен единственный листок рисовальной бумаги, на котором почерком Коннора было написано: «Очень похоже на тебя».
Сидда закрыла глаза и откинулась на подушки, потрясенная собственным возбуждением. Коннор знал, чем можно ее завести. Она представила потрясающий сад на крыше, который он устроил на своей мансарде в Трибеке. Она вспомнила, как впервые пришла в мансарду воскресным утром в феврале восемьдесят седьмого года. В печи потрескивают дрова, покрывало ручной работы закрывает голую кирпичную стену. На столе свежие устрицы и холодное пиво. Неожиданная дрожь ее тела, когда она призналась, что никогда еще за всю жизнь на острове Манхэттен не чувствовала себя до такой степени дома.
Сидда выключила лампу и сунула каталог семян под подушку. Может, за ночь здесь вырастет гигантский стебель, и она поднимется по нему, оставив позади нерешительность. Она должна, должна понять, что делает!
Но стоило ей погрузиться во мрак, как у ног встали светящиеся ангелы.
«Сначала, – шептали они, – полюби свой цвет сомон с преобладанием мягкого оранжевого и позволь ему сиять прозрачной яркой чистотой».
Поэтому Сидда коснулась себя. И ласкала свой бутон, пока он не набух и не затрепетал.
Только потом она отключилась.
13
Мэй была права: та, что сделала снимок Виви и Джека в тот день сорок первого, действительно их любила. Женевьева Сент-Клер Уитмен запечатлела сценку, не потревожив молодых людей. Она нажала на спуск быстро, уверенно и, переведя кадр, пробормотала короткую молитву за сына и Виви Эббот. Она не сомневалась, что эти двое предназначены друг для друга. Уверилась в этом с того дня, как увидела их сидящими на качелях, где-то в конце тридцать восьмого. Парочка молчала, держась за руки и предоставив качелям раскачиваться в собственном ритме.
Женевьева знала, что сын рожден с целым океаном нежности в душе, нежности, считавшейся проклятием в мире его отца. И ей было трудно представить более сильную, жизнелюбивую девушку, чем Виви, способную к тому же вместить эту нежность. Всецело доверявшая своей интуиции Женевьева всем сердцем приняла взаимную привязанность Джека и Виви и не собиралась вставать у них на пути.
О, ей пришлось время от времени приглядывать за ними, тем более что Виви, любившая Тинси как сестру, постоянно бывала у них в доме. Женевьева вела себя очень тактично: разумная степень доверия в сочетании с хорошо продуманными способами отвлечения. Оба были так заняты: Джек – своим бейсболом и треком, Виви – теннисом, группой поддержки футбольной команды и школьной газетой, – что обычно Женевьева не слишком волновалась. И в своих молитвах благодарила Деву за то, что даровала сыну любовь в столь юном возрасте.
Но Сидде ничего этого не было известно. На следующий вечер она долго изучала изображение, зачарованная выражением лица матери. Сидда не могла ничего знать об осеннем дне в начале сороковых, на байю Сен-Жак, родине Женевьевы. Не могла ничего знать о пряном, немного едком аромате cochon de lait[44] или виде этой самой свиньи, жарящейся на медленном огне, или о гигантских котлах с кипящей водой для варки кукурузы. О неподдельной бесхитростной радости кузенов, кузин, дядюшек и тетушек Женевьевы, Тинси и Джека и остальных кейджанов в этот субботний вечер полвека назад. Холодке осеннего воздуха. Веселых шутках. Маленьких девочках, танцующих с отцами. Девочек постарше, темноволосых, как Женевьева и Тинси, в широких юбках и крестьянских блузках. Атмосфере байю, запахе сырой луизианской почвы, языке этих людей, ликующих при одном упоминании о приезде Женевьевы с обоими детьми.
Бывая здесь вместе с Уитменами, Виви отчего-то испытывала чувство необычайной свободы, словно перед ней открывался другой, незнакомый мир. И она ужасно боялась, что об этом тайном счастье каким-то образом узнают. Узнают и отнимут навеки.
В тот день на байю Виви откинулась назад, едва Джек легонько поцеловал ее в шею, когда они вальсировали под звуки «Черных глазок».
«Я буду всегда любить тебя, Виви, – прошептал он. – И что бы ты ни делала, никогда не перестану любить».
Слова, казалось, вонзились в саму плоть Виви. И она расслабилась, так что, когда ноги коснулись земли, ощущение было не таким, как обычно. Ее ноги словно обрели корни, проникшие глубоко вниз и обретшие что-то неведомое прежде.
