Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
Каро, просмотрев коллекцию компакт-дисков, поставила Ицхака Перлмана[72], игравшего старые джазовые стандарты вместе с Оскаром Питерсоном.
Тинси и Ниси прекрасно устроились на диване, Каро заняла кресло. Хьюэлин вскарабкалась на колени Тинси и довольно смотрела на Сидду, как бы говоря: «Вот видишь, нам следовало бы почаще приглашать гостей». Сидда выдвинула стул и уселась так, чтобы видеть всех трех женщин.
Крепкий кофе и греховно-вкусные пирожные с пьянящим сочетанием темного кукурузного сиропа, орехов и сахарной пудры вызвали счастливый гул во всем теле Сидды.
– Они восхитительны, но мне лучше не злоупотреблять, иначе всю ночь не сомкну глаз.
– Итак, – небрежно бросила Тинси, – где ты хранишь «Секреты»?
– Прошу прошения? – растерялась Сидда.
– Альбом «Божественных секретов», дорогая. Давай взглянем вместе.
Стоило Сидде показаться в дверях гостиной с альбомом в руках, как разговор мгновенно смолк. Сидда отдала Тинси альбом, пристально наблюдая за реакцией женщин.
Наскоро просмотрев каждую страницу, Тинси заметила:
– Да, ничего не скажешь, сюда много всего попало.
– А не попало еще больше, – возразила Каро.
Сидда закрыла альбом и положила на журнальный столик.
– Сидда, – вступила Ниси, – Каро сказала, что у тебя накопились вопросы.
– Да, мэм, – вежливо кивнула Сидда, словно во мгновение ока вновь стала маленькой девочкой и вспомнила усвоенные едва ли не в пеленках манеры.
– Сидда, пожалуйста, – упрекнула Каро, – откуда ты взяла эти «да, мэм»?! Давно бы пора забыть! Другие времена, другие обычаи.
– Сама не знаю, как вырвалось, – нервно хихикнула Сидда.
Тинси, посмотрев на подруг, взялась за сумку из желтой соломки.
– Господи, Тинси! Неужели у вас еще остались очередные луизианские сюрпризы?
– Ну… – протянула Тинси, извлекая большой конверт из оберточной бумаги, – что-то в этом роде. Каро сказала, что ты спрашивала о том времени, когда твоя мама заболела и уехала.
Сидда задохнулась.
– Тут письма, которые ты приносила мне много лет назад, когда была совсем девочкой. Просила передать их маме, – пояснила Тинси и, глубоко вздохнув, призналась: – Только я так ничего и не передала. Там же письма твоей мамы, которые мы берегли все эти годы.
– Мы хотели послать их по почте, – вторила Ниси. – Но это было как-то… неправильно, что ли. Не знаю, молишься ли ты святым, а вот я молюсь святому Франциску Патризийскому…
– Святому Фрэнку Патризийскому, – перебила Каро. – Не Фрэнки Ассизскому.
– Он святой покровитель прощения и примирения, – продолжала Ниси как ни в чем не бывало. – И нам показалось, что будет лучше, если мы будем с тобой во время прочтения этих писем…
– Спасибо. Жду не дождусь, когда будет можно их прочесть.
– Почему бы не сейчас, подруга? – удивилась Каро вставая. – Ложись и читай, пока мы моем посуду.
– О нет, – запротестовала Сидда. – Я не могу вам этого позволить. Сама все приберу после вашего ухода. Мало того что вы все привезли с собой, так еще и мытье посуды на вас взваливать? Нехорошо.
– Мы настаиваем, – сказала Ниси. – Хороший гость всегда помогает убирать за собой.
– Но разве все вы не устали?
– Ни чуточки, – заверила Тинси. – Мало того, у меня сна ни в одном глазу.
– И у меня тоже, – поддакнула Ниси. – Да и разница с домом на два часа. Это там уже спать пора.
– В это время я только встаю, – усмехнулась Каро. – Не торопись. Читай сколько потребуется. Мы никуда не уходим.
Пока я-я убирали со стола, Сидда лежала на диване, подложив под голову подушку, и изучала содержимое конверта. Всего там было две связки писем. В первой содержались только неотправленные, написанные детской рукой. Сидда не сразу поняла, что это ее собственный почерк. Все адресованы «миссис Шеп Уокер». Ни дома, ни улицы. Смещенное вбок имя, казалось, беспомощно висит в пространстве, без опоры в виде координат. При виде пустого места, где должен был находиться адрес, у Сидды стиснуло внутренности. Сама того не сознавая, она подтянула колени к подбородку, сразу став меньше, и развернула первое письмо.
«2 апреля 1963 г.
Дорогая мама. Никто не дает мне твой адрес. Тинси сказала, что сама отправит мои письма, и, надеюсь, так оно и будет. Мама, прости за то, что мы плохо себя вели и расстроили тебя. Багги говорит, ты не смогла вынести всех нас сразу. И велела писать только радостные письма. Пожалуйста, выздоравливай поскорее.
Я присматриваю за остальными.
В воскресенье мы ночевали у Багги. Потом приехала Ниси и забрала меня и Лулу. Малыш Шеп и Бейлор отправились к Каро. Я бы хотела пожить у Тинси и Чака и поплавать в их бассейне.
Я спросила у Ниси, где ты, и она сказала, что тебя нет в городе и что ты болеешь, но скоро поправишься. Ты в больнице, мама? Или гостишь у друзей? Я смотрела по телевизору «Маленьких проказников» и «Супермена», а потом мы с Лулу играли нашими Барби с Мелиссой и Энни. И ночевали в гостевой комнате Ниси, той, что на чердаке. Мне ужасно жаль. Я скоро еще напишу. Пожалуйста, ответь мне и приезжай домой побыстрее.
С любовью,
Сидда».
Сидда закрыла глаза. Воскресный вечер. Зима. Третий или четвертый класс. Ковбойский ремень отца в руке матери. Серебряный кончик, впивающийся в кожу раз за разом. Ее отчаянные попытки защитить других детей. Удары, оставляющие рубцы на бедрах и спине. Жаркое безумие; бред Виви об аде, о вечном огне. Стыд и унижение описавшейся Сидды; ее охрипший от криков голос. И, превыше всего, уверенность в том, что только она могла воспрепятствовать всему случившемуся.
Эти картины не были для Сидды внове. Ее тело слишком хорошо их помнило. Ничто: ни расстояние, ни карьера, ни Коннор, ни предположение психоаналитика, что с Виви случился нервный срыв, – не могло лишить ее уверенности в собственной вине. В том, что только она стала причиной воскресного наказания.
Затерянная в воспоминаниях, Сидда резко дернулась, когда Ниси набросила на нее легкое хлопчатобумажное покрывало. Открыв глаза, она встретилась с сочувственным взглядом Ниси, но, ничего не сказав, продолжала читать.
«12 апреля 1943 г.
Страстная пятница
Дорогая мама!
Сегодня к нам пришла Вилетта, и угадай, что было? Она принесла нам Лаки, нашего хомяка, который все это время жил в доме один, без нас. Сказала, что ему очень одиноко. Вилетта кормила его каждый день, но он скучал по нас!!! И теперь мы все вместе живем у Тинси. Он целый день бегает в своем колесе как заведенный. Видела бы ты его. Он тоскует по тебе.
Я жду от тебя письма. Тинси сказала, что оно, наверное, скоро придет. Она водила меня в кино. Только меня одну, больше никого.
Я молилась за тебя в «Остановках Христа». Этот пост ужасно долгий. Просто не верится, что это всего сорок дней. До Пасхи всего один день, и потом я снова смогу есть конфеты. Я соблюдаю свой обет весь пост не есть «М&М». Пожалуйста, приезжай к воскресенью, хорошо?
Тинси купила пасхальные платьица мне и Лулу. Дядя Чак ужасно смешной: пообещал устроить охоту на пасхальные яйца и пригласить тебя. Мы с Ширли выкрасили сто тысяч яиц. Вчера я позвонила Вилетте, и она сказала, что в Пекан-Гроув все в порядке. Не понимаю, почему мы не можем жить дома с папой. Все плохо, потому что там нет тебя.
Увидимся в воскресенье, хорошо?
Любящая тебя
Сидда».
«Пасхальное воскресенье
14 апреля 1963 г.
Дорогая мама!
Мы все разоделись и к 10.30 пошли на мессу, а потом вернулись к Тинси. Пришли Ниси, Каро и все остальные и устроили обед. Вилетта с Чейни, Руби и Перл специально приехали, чтобы привезти пасхальный пирог. На Вилетте была большая желтая шляпа с цветами. Папа тоже приехал и подбросил меня в воздух. Я все время спрашивала про тебя, но он велел мне замолчать и идти играть с другими детьми. Мы искали яйца в высокой траве, на газоне, клумбах и в горшках с цветами вокруг бассейна. Бейлор нашел золотое яйцо и получил большого плюшевого зайца. Всем нам тоже дали призы.
Взрослые пили у бассейна, а когда папа хотел уехать, Лулу укусила его за ногу. И весь праздник кончился. Папа сказал: «Пропади все пропадом», – и заплакал, мама.
И все равно остался, и ел с Тинси и Чаком сандвичи со свининой и смотрел Эда Салливана [73] . A потом уехал. Не знаю куда.
МНЕ НИКТО НЕ ГОВОРИТ, КОГДА ТЫ ПРИЕДЕШЬ. Я ужасно разозлилась. Села на колени Каро и сочиняла истории про людей в шоу Эда Салливана. Я не хотела говорить про людей в шоу Эда Салливана. Ненавижу Эда Салливана. Ненавижу всех.
Сиддали Уокер».
«23 мая 1963 г.
Дорогая мама!
Теперь мы все живем у Ниси. Пожалуйста, приезжай и забери нас. В доме Ниси слишком шумно. Теперь тут одиннадцать детей, и у меня нет своей комнаты.
Тебе нужно приехать побыстрее, о’кей? Лулу снова жует свои волосы, и я не могу ничего поделать. Мальчики очень по тебе скучают. Малыш Шеп подрался. Разбил нос Джеффу Лемойну, и монахини наказали его и заставили Каро взять его из школы. Лулу не хочет носить свою школьную форму, и даже Ниси не может ее заставить. А Бейлор снова дурачится, мама. Болтает невесть что, плюется и ведет себя как младенец. Сама видишь, нужно срочно возвращаться, о’кей? Мы скучаем по тебе. Я так хорошо веду себя, что ты даже меня не узнаешь. Возвращайся! Не поверишь, какими мы стали милыми. Прости, что рассердили тебя и ты из-за нас заболела. Тебе весело без нас? Потому что нам совсем невесело. Когда вернешься, увидишь, как мы переменились. Нет, правда! Спроси папу или я-я. Пожалуйста, мама.
Твоя любящая старшая дочь Сиддали Уокер.
P.S. Перед Пасхой нам выдали табели. У меня все пятерки (кроме поведения). Я лучшая в классе!»
«6 июня 1963 г.
Дорогая мама!
Ты не написала мне. Я думала, ты напишешь. По-моему, нехорошо, что ты уехала и не написала мне. Больше я не напишу тебе ни одного письма. Начались каникулы, а тебя нет. Я тебя ненавижу.
Сидда».
«7 июня 1963 г.
Дорогая мама!
Прости за последнее письмо. И за все прости. Мы по тебе скучаем и хотим, чтобы ты вернулась. Я стала такой хорошей, мама, что ты меня не узнаешь! Пожалуйста, приезжай. О’кей? Ниси собирается везти нас на Спринг-Крик, но я не хочу ехать без тебя. Сделай вид, будто того моего письма вообще не было, о’кей?
Я тебя люблю. Твоя любящая дочь
Сиддали».
Сидда вложила в конверт последнее письмо. Ей было душно. Голова кружилась, горло перехватывало от гнева на я-я, так бесцеремонно напомнивших о прошлом.
Но я сама напросилась.
Она села и огляделась. Я-я сидели за столом. До Сидды вдруг дошло, что она, возможно, еще никогда не видела их такими молчаливыми. Ниси вязала, Тинси играла в солитер. Каро увлеченно работала над обнаруженным в кухонном шкафу паззлом.
«Они несут вахту», – подумала Сидда, и в этот момент Тинси подняла голову:
– Ну как ты, cher?
Сидда кивнула.
– Крикни, если что-то понадобится.
– Хочешь пекановое пирожное? – спросила Ниси.
– Нет, спасибо, – отказалась Сидда. – Я не посмею.
– Представляете, – сказала Каро, поднимая голову, – если снять очки, так чтобы перед глазами все плыло, легче подбирать части паззла.
Сидде вдруг стало легче от их присутствия. До сих пор она не понимала, насколько одинока.
Она потянулась ко второй связке. Там было только три конверта, адресованные каждой из я-я и надписанные рукой Виви. Конверты от Крейна даже через тридцать лет все еще оставались мягкими и нисколько не выцвели. Открыв первый конверт, Сидда увидела, что само письмо не написано от руки, а напечатано на дешевой бумаге, слегка пожелтевшей по краям. Но буквы по-прежнему оставались четкими и словно бросались в глаза. Зудящими от волнения пальцами Сидда развернула письмо.
«11 июля 1963 г.
2.30 дня. Мой девятый день дома.
Тинси, крошка!
Единственная добрая душа, которую я могла выносить в больнице, которую никто не называл больницей, сказала, что мне полезно писать о своих чувствах, поскольку, похоже, впервые в жизни я не в силах высказаться. Поэтому Шеп потрудился и добыл с чердака мою старую «Оливетти». По крайней мере не придется различать мой не слишком разборчивый почерк.
Тинси, последнее время я не могу укладывать детей. Не могу держать их, обнимать, видеть, как они чистят зубы. Я боюсь позволить себе приблизиться к ним. Разве что когда они спят.
Дожидаюсь, когда все стихнет, и на цыпочках крадусь в их комнаты. Сначала в спальни мальчиков, с их пряным запахом маленьких мужчин и кожаными бейсбольными перчатками, свисающими с кроватных столбиков. Наклоняюсь над кроваткой Малыша Шепа. Мой свирепый маленький воин. Он спит крепко. Играет самозабвенно, спит крепко, делает все с размахом. А потом я долго смотрю на своего крошку Бейлора. О, Тинси, он по-прежнему спит, свернувшись калачиком.
И только потом иду в комнату девочек. Стоит переступить порог, и сразу понимаешь, что здесь спят девочки, с их запахом пудры и «крейол»[74] и еще каким-то ароматом вроде ванильного. Лулу, как всегда, сбрасывает одеяла. Маленькая, пухленькая, милая моя крошка лежит на животе, в чудесной рубашке с желтыми розами, твоем подарке. Она ее очень любит. Вилетта с трудом вытряхивает ее из рубашки, чтобы выстирать.
И моя старшая. В те ночи, когда ее не мучают кошмары, Сидда подтягивает одеяла под подбородок. Одна подушка стиснута в левой руке. Правая закинута за голову. Эта красивая белая сорочка, которую ты подарила… где сумела найти такое совершенство? В ней она выглядит маленькой девочкой-поэтессой. А под рубашкой на лопатке шрам от моего удара. О Боже, ей пришлось хуже всех. Но она по-прежнему заботится о других, маленькая заботливая мама. Медсестра в больнице велела мне писать, даже если я плачу. Советовала продолжать писать в любом случае. И как это ты убедила ее пойти в кино, сидеть и пить колу и только изредка бегать в вестибюль звонить и проверять, как там дети. Да, и больше всего хочу поблагодарить тебя за сорочку Сидды, иногда напоминающую мне о том, что она совсем еще маленькая.
Мне приходится быть такой осторожной, Тинси.
Merci bien, merci beaucoup, mille merci, tata[75].
Виви».
Сидда отложила письмо и прижала руку к груди, чтобы успокоить дыхание.
Больше всего хочу поблагодарить тебя за сорочку Сидды, иногда напоминающую мне, что она совсем еще маленькая.
Сидде хотелось спрятаться. Но она встала и сделала вид, что потягивается.
– Что-то на диване не слишком удобно. Пойду в спальню.
– Хочешь побыть одна? – спросила Тинси голосом Гарбо.
– Да, – призналась Сидда. – Хочу.
– В таком случае мы пойдем за тобой, – заявила Каро.
– Верно, – поддакнула Ниси. – Куда ты, туда и мы.
Хьюэлин подняла голову и громко постучала хвостом по полу. Сидда неловко поежилась: ее бесцеремонно лишили обычного убежища, куда она забивалась каждый раз, когда боль становилась невыносимой.
– Ты слишком долго пробыла в этой глуши, – объявила Тинси. – Мы только что приехали. Хочешь, чтобы дома узнали, какой плохой хозяйкой ты оказалась?
Не забывай о хороших манерах.
– Разумеется, нет. Но могу я хотя бы в ванную пойти без сопровождения?
– Не можешь, – ухмыльнулась Тинси. Бросила карты, встала и прилипла к Сидде как смола, когда та попыталась направиться в ванную. Сидда укоризненно посмотрела на Тинси, и тогда та крепко ее обняла.
– Тебе нигде не спрятаться от племени я-я, – заключила Каро.
Невольно засмеявшись, Сидда поцеловала Тинси в щеку. А когда вернулась из ванной, дамы даже не подняли глаз. Сидда забралась под покрывало и вновь взялась за письма. Но прежде чем начать читать, осмотрела комнату, впитывая звуки и зрелища. Негромкие шлепки игральных карт о деревянный стол, шорох женского дыхания, тихое похрапывание Хьюэлин, крик гагары где-то на озерной тропинке. Сидда вобрала в себя все эти звуки, прежде чем вернуться к мрачному сезону поста, еще долго-долго продолжавшемуся после Пасхи.
Что там, в следующем письме?
«14 июля 1963 г.
Каро, мивочка…
Моя лучшая подруга… может, Впервые за всю нашу жизнь у меня не хватает слов, чтобы поблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня и моей банды. Почти три месяца заботилась о моих мальчиках (месяцы, ставшие для меня адом). Приглашала Шепа поужинать, каждый раз, когда он отыскивался. Ты одна из немногих, с которыми он чувствует себя достаточно свободно, чтобы связно излагать свои мысли. Когда я вернулась домой, он заявил: «Эта Каро – совсем не дерьмо».
Считай это наивысшей похвалой от человека, израсходовавшего свой запас комплиментов году этак в сорок седьмом.
Подруга, все как в тумане. Помню только, что ты стояла рядом со мной в каком-то коридоре больницы, которую никто не называет больницей. Помню, как держала мою руку. Шеп сказал, ты приехала первой после того, как я сделала то, что сделала, после того, как сделала то, за что никогда себя не прощу. После того, как сложила лапки и поддалась судьбе.
Вчера вечером Вилетта привела девочек и велела поцеловать на ночь. Когда они ушли, я помолилась о том, чтобы им повезло иметь такую подругу, как ты. Некоторые женщины молятся о счастливых браках для своих дочерей. Я молюсь о том, чтобы Сиддали и Лулу нашли подруг, хотя бы вполовину таких верных и преданных, как я-я.
Я думаю о тебе, Каро, когда ложусь в постель. Когда обхватываю себя за плечи и укачиваю, как сделала ты в первую ночь по возвращении домой.
Шеп, правда, иногда ворчит, но пока что просто поражает меня. Взять хотя бы выражения, в которых он просил меня провести с ним первую ночь. Думаю, он подозревает, что никогда не будет так необходим мне, как ты и остальные я-я. Приходится держать наших мужчин в неведении, иначе весь мир разлетится в осколки. Спроси хотя бы меня, я эксперт по распаданию на осколки. А ты – эксперт по содействию в склеивании этих осколков.
Я люблю тебя, Каро. Я люблю тебя, моя герцогиня Летающий Ястреб.
Твоя Виви».
Последнее письмо, как и подозревала Сидда, было адресовано Ниси.
«23 июля 1963 г.
Дорогая, дорогая Ниси!
Просто не знаю, как это тебе удается, графиня Поющее Облако. Мы все подшучиваем над твоими голубыми и розовыми мыслями, смеемся над твоей рассеянностью, и все же именно ты единственная из всех нас умудряешься оставаться собранной и делаешь это в высоком стиле.
Я не могу говорить о том, что произошло. Моя жизнь была корзинкой, и я ее уронила.
Ты была той, которая помогала моему миру вертеться, пока меня не было. Как ты сделала это? Десять тысяч баскетбольных матчей, и репетиции с церковными певчими, и собрания герл-скаутов и «брауниз», и визиты к зубным врачам, и бог знает что еще. Куколка, ты, должно быть, просто жила в микроавтобусе, работая таксистом не только для своих, но и для моих детей. Приняла девочек в свой и без того суматошный дом. Поселила в этой милой комнатке на чердаке, с большими окнами и кроватями под балдахинами. Кормила, не давала Лулу жевать волосы, слушала, как Сидда с утра до вечера упражняется на фортепьяно. Пресекала все попытки Багги «успокоить» моих детей. Твои новены, твои бесчисленные розарии [76] …
И Шеп. Вчера, когда дети спали, он поджарил мне бифштекс. Принес выпить, немного, и рассказал обо всем, что ты для него сделала. Он стыдится своего поведения… в те дни, когда меня отвезли в больницу, которую никто не называет больницей. Своего беспробудного пьянства. И как ты поехала в утиный лагерь, когда никто не смог его найти. Протрезвила его и отвезла в город. И не давала пить до самой охоты за пасхальными яйцами.
Дорогая девочка, в лице моего мужа ты обрела вечного почитателя. Пожалуйста, будь терпелива с ним, поскольку я уверена, что он выкажет свою благодарность самым нескладным образом. Но может, и все мы точно так же не умеем как следует выказывать благодарность.
Спасибо от всего моего неуклюжего сердца. Ты бесконечно дорога мне, и я твоя.
Благодарная Виви».
Несколько мгновений Сидда лежала не шевелясь. Потом аккуратно спрятала письма в большой конверт и положила на журнальный столик. Повернулась на живот и свесила голову с дивана, чтобы лучше видеть я-я.
– Эй, это я, – тихо сказала она. Женщины подняли головы.
И только тогда Сидда разрыдалась. Всхлипывая и шмыгая носом, она встала и с подушкой в руке подошла к столу. Волосы растрепались и прилипли ко лбу. Она казалась сонной, грустной и растерянной.
– Я передумала, – выговорила она между всхлипами. – Можно мне кофе и пекановых пирожных?
– Конечно! – воскликнула Ниси, ринувшись на кухню. – Я привезла сто тысяч пирожных.
Тинси убрала солитер в коробку и поднялась.
– Mon petit chou, иди сюда и садись. И неси свою подушку.
– Ну, подруга, как поживаешь? – спросила Каро. – Решила провести ночку с так называемыми взрослыми людьми?
– Я хочу знать правду, – твердо заявила Сидда.
– Мы не имеем дела с правдой, – отмахнулась Каро. – Зато я знаю кое-какие истории. Сойдет?
– Сойдет, – кивнула Сидда, вгрызаясь в протянутое Ниси пирожное. – На худой конец. Сойдет.
27
Каро на секунду прикрыла глаза, собираясь с силами. Открыла вновь и начала говорить.
– Все началось как раз перед Марди-Гра. Мы все решили бросить пить на время поста. Ниси приняла наш обет всерьез и оказалась единственной, кто стоял до конца. Я считала это испытанием воли. Тинси немного извратила смысл обета, решив, что он относится ко всем дням, кроме воскресенья. А вот твоя мама добавила к этому попустительству также любой день, когда мы окажемся за пределами округа Гарнет.
Так что, подруга, мы колесили по всему штату на машине Тинси. Побывали в Лафайете, Батон-Руже и даже Тайоге, и все для того, чтобы выпить без помех. Все, что угодно, лишь бы пересечь границу округа. И вот как-то в конце недели Тинси и твоя мама отправились в Марксвилл. Я бы тоже поехала, но у одного из мальчишек началась ангина. Они уехали утром в субботу. Заглянули в несколько кейджанских танцзалов, где танцуют и пьют пиво уже с девяти утра, и так проболтались до вечера. По дороге назад загнали «бентли» в кювет. Никто не пострадал, только машина застряла в кювете, а они так надрались, что пальцем пошевелить не могут. Позвонили Ниси, чтобы приехала за ними, потому что ужасно боялись звонить Чаку или Шепу и знали, что у меня ребенок болен.
Короче говоря, Ниси нашла их в «Дюпайз-Лодж», где они ели кровяную колбасу, пили джин с тоником и веселились вовсю. Шла вторая неделя поста. Может, и третья. Не помню. Пост – долгая дорога, Сидда. Долгая дорога через пустыню.
Ниси вызвала тягач для «бентли» и отвезла подруг в Торнтон. И не успела я оглянуться, как твоя мама нашла себе нового духовника… не помню его имени. Он послал ее к доктору Лоуэллу. Большая шишка в «Рыцарях Колумба»[77]. Заставлял священников посылать к нему всех возможных пациентов. Я никогда о нем не слышала, пока Виви не получила рецепт. Дексамил. До самой смерти не забуду это название. Возносит тебя вверх и швыряет вниз. Предполагалось, что он удержит твою маму от алкоголя и одновременно сделает более ревностной католичкой. Виви обожала эти таблетки. Постоянно пела им дифирамбы. Говорила, что они дают ей энергию, лишают желания выпить и аппетита, мало того, довольно всего двух часов сна – и она как новенькая. Короче говоря, она взлетела высоко. Чересчур высоко.
За две недели до Пасхи она с тем же духовником отправилась в четырехдневное затворничество в каком-то убежище где-то в Богом забытом Арканзасе. Отреклась от бурбона и существовала только на таблетках и покаянии. Простить себе не могу, что не углядела, когда ее понесло прямо на рифы. На то и друзья, чтобы спасать утопающих. Объяснить, что сбились с курса. Но это не всегда возможно, подруга.
Понятия не имею, что случилась в этом убежище. Виви почти ничего не рассказывала. Но она никого там не знала. Монахинь там не было. Только мирянки-католички и тот чертов священник. В обычные дни это место служило небольшим туберкулезным санаторием, представляешь? А она взяла с собой запас дексамила, молитвенник, четки, смену одежды и губную помаду. Проповеди, молитвы, пост, причастие, сплошные исповеди – вот, думаю, и все, что там было. «Вложи-персты-свои-в-раны-Христовы» и тому подобное дерьмо. Она намеревалась очиститься.
Я не психолог, подруга, и не знаю, какая нить натянулась слишком туго. Вероятно, во многом виноват дексамил. Тогда люди не понимали, какая это пакость. В десять раз хуже спиртного.
Каро встала и подошла к стеклянным дверям, выходившим на озеро. Провела рукой по своим коротким волосам и закашлялась.
Сидда встревожилась. Кашель показался ей чересчур хриплым, каким-то лающим.
– Каро, что с тобой? Принести кислород?
– Вряд ли стоит опускать конец истории, – отмахнулась Каро. – Или хочешь, чтобы взамен я дала тебе мой всемирно знаменитый рецепт коктейля «Рамос джин физ» с шипучкой?
Сидда подбежала к Каро и обняла за талию.
– Тебе нелегко говорить все это, верно?
– Нелегко, – прошептала Каро.
Сидда оглядела женщин:
– Почему вы приехали? Ведь это не пикник, верно?
– Твоя мама тоскует по тебе, – вздохнула Тинси, вставая и подходя к дивану.
– Мы вроде ее посланников. Понимаешь, о чем я? – спросила Ниси.
– Это она вас послала?!
– Не напрямую. Нет, – покачала головой Тинси.
– Тогда почему же приехали вы? Почему не она сама? Почему… почему не рассказала мне эту историю?
– Потому что, – бросила Каро. – Это все: потому что.
Сидда подождала, пока она сходит на кухню и вернется со стаканом воды. Каро добрела до кресла и уселась. За окном почти стемнело, поэтому Каро вынула спички, а Сидда ужаснулась, решив, что она собирается закурить. Но Каро потянулась к подсвечнику, зажгла свечу, вытащила из кармана сигарету и, не закуривая, сунула в рот. С этого момента она выразительно жестикулировала сигаретой, когда требовалось что-то подчеркнуть.
– Виви вернулась в Пекан-Гроув, – продолжила она, – в твердом убеждении, что все четверо ее детей одержимы дьяволом.
Каро взглянула на все еще стоявшую у стола Сидду и показала на свой стул.
– Подруга, почему бы тебе не устроиться поудобнее? Мне вроде как одиноко в этом углу.
Сидда сняла с шезлонга пару подушек, бросила на пол и уселась у ног Каро. Ниси и Тинси уже лежали валетом на диване. Каро поднялась, молча подошла к столу, взяла подушку, брошенную там Сиддой, и принесла ей.
– Возьми, солдатик, – улыбнулась она. – Следующую часть, думаю, ты запомнила навсегда. Виви жестоко избила всех вас ремнем, предварительно раздев догола. К тому времени как примчалась я, Вилетта уже успела вымыть и одеть вас. Рубцы были ужасными. Никогда таких не видела. Вы бились в истерике. Вилетта и ее муж со своего двора случайно увидели, как мать порола вас, прибежали на помощь, остановили Виви и забрали вас с собой. Потом Вилетта позвонила вашей бабушке, а та позвонила мне. По настоянию Багги я прежде всего пошла к Вилетте.
Каро внезапно замолчала.
– Каро! – окликнула Тинси, вставая. – Ты в порядке? Тебе вредно так много говорить.
Каро отложила незажженную сигарету, придвинула поближе кислородную подушку и быстро, деловито привинтила трубку с раструбом.
– Помочь тебе, Каро? – спросила Сидда. – Принести еще воды?
Сама пытаясь дышать ровнее, Сидда направилась на кухню, где налила Каро воды. В кухне было темно и пахло крепким кофе. Она наклонилась, на секунду прижалась щекой к прохладной столешнице и глубоко вздохнула.
Спокойно. Ты уже все это пережила.
Каро глотнула воды, потом черного кофе и продолжила рассказ:
– Багги забрала вас к себе, а я отправилась к вам и нашла голую Виви, лежащую на кухонном полу. Сначала я думала, что смогу урезонить ее. Вытащить из этого состояния. Моя ошибка. Я любила твою мать как сестру, как родную, не меньше, чем своих детей. С того самого дня тридцать третьего года, когда встретила ее в буфете кинотеатра, принадлежавшего моему отцу. До сих пор помню ее короткое желтое платьице с красными тюльпанами на карманах и как она покупала апельсиновый «краш». И больно было видеть ее в таком состоянии.
Каро снова помолчала и потерла глаза.
– Я отвела ее в ванную, посадила на унитаз. И она не могла вспомнить, что делать. «Подруга, – сказала я, – просто попытайся расслабиться, и пусть вода сама вытечет».
Тело Виви было так напряжено, что даже на лице выступили вены. Тогда я и решила позвонить Бо Поше, вашему детскому доктору – ты, наверное, помнишь его. Понятия не имела, куда девался твой отец. Шепа никогда не бывало дома. Поэтому я сама вызвала Бо Поше, прекрасно сознавая при этом, что он всего лишь педиатр. Он знал всех нас много лет, играл на трубе в оркестре, когда мы учились в старших классах. Я не собиралась звонить тем мерзавцам, называвшим себя психиатрами, в этом городе, который позволил нам потерять Женевьеву.
Уже через полчаса приехал Бо. Виви опять лежала на полу, только в прихожей. Я едва успела накинуть на нее халат. Она не могла сказать Бо, какой сейчас год. Не помнила собственного имени. Он сделал ей укол какого-то транквилизатора, и она даже не сопротивлялась. В это время подъехал грузовик, и я пошла посмотреть, кто там. На улице уже стемнело, но я сразу поняла, что приехал ваш отец.
– Шеп, – крикнула я, когда он вылезал из грузовика, – Виви больна. Она не в себе. Ей нужна помощь.
– Где мои дети! – разозлился он. – С ними все в порядке?
– С Багги.
Он повернулся и шагнул к грузовику.
– Даже не думай, – велела я.
Ваш отец закрыл глаза руками.
– Где Виви?
– В доме. С доктором Поше.
– Ты вызвала этого человека в мой дом? – взвился он.
– Да, Шеп, и я не желаю слышать ни единого слова на эту тему.
– Может, она притворяется, Каро. Ты же знаешь, какой она бывает.
Я промолчала. Войдя в дом, Шеп проигнорировал Поше и подошел к Виви.
– Виви, детка, – позвал он, – похоже, ты сильно проголодалась. Хочешь, я что-нибудь приготовлю?
Он отправился на кухню и поджарил фунт бекона. Твоя мать пошла следом. Я стояла и смотрела, как твой отец жарит бекон, режет томаты и латук, жарит хлеб. Потом он сел на пол рядом с твоей матерью и попытался заставить ее откусить кусочек сандвича. Но она не смогла жевать. Забыла, как это делается. Еда вываливалась у нее изо рта. Шеп беспомощно взглянул на нас.
– Не можете вы заставить мою жену съесть этот сандвич? – спросил он, не вытирая струившихся по лицу слез.
– Нет, Шеп, – покачал головой Бо. – Боюсь, не получится.
Тогда твой папа снял бекон с коленей Виви и вытер майонез с ее лица.
И это было… дай сообразить… четвертое воскресенье поста.
Назавтра Чак отвез Тинси, Шепа, твою маму и меня в частную клинику на окраине Нового Орлеана. Ниси присматривала за вами. День выдался тяжелым. В больнице мы попытались уговорить Виви расписаться в книге приема больных. Шеп не хотел, чтобы она посчитала, будто от нее избавляются. Но когда администратор спросил, как ее зовут, Виви ответила:
– Королева Танцующий Ручей.
Администратор уставился на Шепа.
– Спросите ее еще раз, – велел тот. Мужчина так и сделал.
– Рита Эббот Хейуорт, – объявила Виви, – дитя любви Герберта Джорджа Уэллса и Сары Бернар.
