Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
Она обходит крыльцо и оказывается прямо напротив статуи.
– Иисусе, Мария и Иосиф! – ахает она, крестясь, закрывая ладонью рот и начиная трястись всем телом. – Кто мог это сделать? – восклицает она. – Кто?!
Тинси выступает вперед, смотрит моей матери прямо в глаза и изрекает:
– Миссис Эббот, а что, если это чудо?!
– Чудо, – шепчет мать, словно статуя заплакала или начала кровоточить.
На несколько мгновений мать сама замирает словно статуя, прежде чем начать срывать цветы жимолости, бутоны розы «Монтана», ветви сладкой оливы, все, до чего может дотянуться, – и осыпает ими статую Пресвятой Девы. Потом выбегает во двор и отламывает ветви магнолий, головки тубероз и гибискуса и собирает в передник. Я никогда не видела ее в таком состоянии. Она как одержимая летит обратно, роняет цветы к ногам статуи и с силой трясет розовую плеть, так что бутоны падают прямо на голову Божьей Матери. Наше крыльцо еще в жизни не было таким живописным. Мать превратила его в алтарь великолепной цветной Девы.
– Святая Матерь Христова, – бормочет она. – На колени, девочки! На колени и молитесь!
Мы падаем на колени, мать вынимает из кармана передника четки и громко читает молитву:
Слава тебе, ярчайшая Звезда Океанов,
Слава тебе, о Матерь Цветов!
Осени нас сладчайшим благоуханием
Своей любви и сострадания
Ты, носившая в чреве своем
Его, которого не смогли удержать небеса!
Мы продолжаем стоять рядом с матерью. Милость Божья спасла нас от дьявольских аллигаторов, от бушующего урагана. Выжили только мы. Гордые и могучие, едва не погибшие, но чудом сохранившие племя я-я, мы буквально купаемся в чудесах.
9
Назавтра, когда Сидда и Хьюэлин отправились на почту Куино, снова моросило. Ни дождя, ни ливня, так, серенькое небо и изморось.
Если бы Сидда могла придумать новое определение осадков, более пассивно-агрессивное, чем «изморось», наверняка бы употребила именно его. Впервые она начала понимать Мэй Соренсон, часто твердившую, что северо-запад способен поразить плесенью душу человеческую.
Она позвонила своему агенту из телефона-автомата рядом с почтой. Тот заверил Сидду, что она не пускает карьеру по ветру только потому, что решила немного отдохнуть, и что за последнюю неделю земля не перестала вращаться.
В корзинке с почтой до востребования ее ожидала открытка от Коннора с акварельным изображением одной из сцен спектакля. На оборотной стороне было написано:
«Дорогая Сидда!
Постель стала слишком велика для меня одного, когда ты уехала. Я не могу заснуть, особенно потому, что теперь в моем распоряжении больше 1/6 матраса, которую ты обычно мне оставляешь. Закончил эскизы ко второму акту и должен сказать, что сиэтлская команда неплоха. На нашем временном заднем дворе расцвел почти миллион вьюнков. Ты нашла коробку, которую я поставил в машину? Почеши за меня брюшко губернатору Хьюэлин.
Я тебя люблю.
Коннор».
Вернувшись домой, Сидда вытерла длинные курчавые уши Хьюэлин, заварила чай и натянула сухие теплые носки. Порылась в компакт-дисках, снова выбрала Рики Ли Джонса, исполнявшего хиты Виви, подошла к окну и посмотрела на озеро, напевая песню «Весна, которая тебя терзает».
Нашла открытку с изображением гигантского морского моллюска, пририсовала к нему пару крыльев, так что овальная раковина стала походить на готовый взлететь пенис, и принялась писать:
«Крошка котик!
Не драматизируй! Я всегда уступала тебе не менее четверти любой кровати, в которой мы спали. Да, мамина посылка в надежных руках. Вернее, все время рядом со мной. То тут, то там. Об остальном позже.
Люблю тебя.
Сидда».
Запечатав открытку в конверт, она потянулась к альбому и удивленно уставилась на четыре узких полоски кожи, связанных бечевкой. На каждой полоске, в аккуратно прорезанной щелке, покоился пенни сорок первого года. Задрав голову к потолку, Сидда тихо хихикнула. Четыре обрезка от мокасин!
Она живо представила, как мать вместе с остальными я-я трудится над изношенными мокасинами, проделывая в них прорези для монет. Интересно, тогда все ребятишки увлекались этим или только я-я?
На той же странице было вклеено фото четырех подружек, снятых на боковом крыльце дома Эбботов на Комптон-стрит, и принадлежащее к тому же времени, что и давно сношенные мокасины. Бросив взгляд на снимок, Сидда отложила альбом и вышла на кухню. Пришлось выдвинуть все ящички старого буфета, прежде чем она обнаружила то, что искала. Лупа лежала во втором ящике вместе с колодой карт, игрой «Монополия» и коллекцией ракушек.
Сидда снова открыла альбом, подула на лупу, старательно протерла подолом толстовки и принялась изучать фотографию. Она уже видела ее раньше, но теперь собиралась хорошенько рассмотреть каждую деталь. Плеть розы «Монтана», вьющаяся по навесу и перилам, была так густо усыпана цветами, что свет, пробивавшийся на крыльцо, должно быть, отливал розовым. На заваленном подушками гигантском плетеном диване с широкими изогнутыми подлокотниками лежали Виви, Ниси, Каро и Тинси, по две в каждую сторону, причем ноги их так переплелись, что трудно было сказать, кому которая принадлежит. На Виви – полосатый топ-флайбэк с широкими бретелями, завязывающимися на шее сзади, и шорты. Волосы подняты вверх, и легкие прядки прилипают к влажной коже. На железном столике рядом с софой стоит черный вентилятор. На полу – четыре высоких чайных стакана, в них длинные соломинки.
Кто же сделал снимок? И что происходило за кадром? Что случилось за секунду до того, как щелкнул затвор?
Отложив лупу, Сидда прищурилась, так что фото окутала слабая дымка. Полдень безделья и чая со льдом. Я-я никуда не идут. Лежат на крыльце в тени виргинских дубов. Немцы на подступах к Сталинграду, газовые камеры работают на полную мощь, но я-я еще не закончили школу и изнывают от лени и покоя. Вот он, настоящий комфорт. Настоящая радость. Только взгляните на эту четверку! Ни у одной нет часов. Этот день на крыльце не планировался. Не включен в ежедневник.
Эти девочки на крыльце понятия не имели, что собираются растянуться на диване, утопая в подушках. И понятия не имеют, когда поднимутся. Их единственная забота – подставить тела прохладному ветерку от вентилятора. Они знают только, что это единственное место, где можно спастись от жары.
Хочу лежать вот так, плыть по волнам, не ведая ни волнений, ни амбиций. Хочу населить свою жизнь, как это крыльцо.
В то время люди принимали крыльцо и проведенное на нем время как нечто само собой разумеющееся. Крыльцо или веранда были принадлежностью каждого дома. Ничего особенного, подумаешь, крыльцо! Нечто вроде открытой комнаты на полпути между миром улицы и миром дома. Если веранда-галерея идет вокруг всего здания, как у Эбботов, в ней существуют разные мирки. Если вы развалились на боковой части, как я-я, значит, вам тепло, уютно и спокойно. Именно туда выходили я-я, когда их волосы были накручены на бигуди и им не хотелось разговаривать с прохожими. Именно там они лежали часами, рассматривая свои пупки, потея, в дреме, отмахиваясь от мух, делясь секретами. А по вечерам, после захода солнца, у камелий шныряли светлячки, и их крошечные огонечки еще сильнее убаюкивали я-я, маня в безмятежность крыльца. Безмятежность, владеющую их душами даже в старости.
Когда люди встречаются годы спустя, с малышами в колясках или на руках, или еще позже, когда их руки трясутся от глубоко угнездившейся, не имеющей названия печали, их аура куда-то исчезает. Вы не можете понять, в чем дело, хотя сознаете, что этих женщин объединяет глубинное знание. Тайные коды, шифры, знаки и язык уходят корнями назад, в те текучие времена, когда кондиционеры еще не высушили тяжелую, всепроникающую сырость, висевшую над луизианскими домами, пропитывавшую ситцевые блузки, щекотавшую кожу капельками пота, замедлявшую мыслительные процессы, действия и поступки людей до такой степени, что и жили они в собственном, неспешном мире. Густая каша жизни проникала в кровь людей, в головах которых варились эксцентричные, лениво-вольготные мысли. Мысли, которых больше не возникало после того, как веранды были застеклены, а климат побежден. Когда все окна были наглухо закрыты, а доносившиеся из соседних домов посторонние звуки надежно заглушило жужжание телевизоров.
Посиделки. Так называли я-я свои импровизированные сборища, когда Сидда была маленькой. Четверо ребятишек Уокеров втискивались в «тандерберд» вместе с Виви и мчались в город, к Каро, Тинси или Ниси, врываясь на подъездную аллею в бешеных воплях клаксона, и дружно орали:
– Лучше бы вам оказаться дома!
Мгновенно появлялись стаканы с «Кровавой Мэри», сливочный сыр с перцем и крекеры, галлон лимонада и печенье «Орео» для детей, Сара Воан[37] на стерео, и начиналась вечеринка. Никаких предварительных планов или приглашений.
В таких случаях Сидда одевалась в один из пеньюаров, оставшихся от приданого я-я, и позволяла Виви обучать ее восхитительным рискованным импровизированным танцам в стиле Айседоры Дункан. Размахивая длинной волшебной палочкой со звездой из фольги на конце, Сидда бешено извивалась на любом крыльце, куда доводилось попасть. Какое это было счастье, когда отблеск сияния Виви падал на нее! Полдень перетекал в вечер, вечер – в ночь, и не успеешь оглянуться, как еще один день миновал и Виви с детишками уже мчится назад, в Пекан-Гроув, и в опущенные окна машины врывается прохладный ветерок.
– Здорово повеселились, маленькие приятели? – кричала она детям.
– О да, мама, еще бы! – хором отвечали они.
Сидда снова подняла лупу и принялась изучать глаза матери. Когда все пошло наперекосяк? Каким образом Виви, полная света, становилась Виви, полной мрака?
Ибо на каждые моменты волшебства приходилось равное количество ужасающих часов коктейлей, когда бурбон с водой уносил Виви прочь от дома, хотя она даже не трудилась встать с места.
В такие вечера, выходя из спальни, чтобы подлить в стакан новую порцию бурбона, Виви упорно повторяла детям:
– Убирайтесь прочь! Не могу вас видеть!
Сидда училась балансировать на шаре. Училась ходить по канату. Оттачивала искусство войти в комнату и тут же угадать настроение, потребность, желание каждого из присутствующих. Развила в себе способность моментально определить, накалена ли атмосфера, как настроен персонаж, как идет беседа, в чем значение простого жеста, и понять, что в данный момент необходимо больше всего, когда и сколько. Виви легко переходила от одной крайности к другой, то вальсируя с ангелами, то сражаясь с демонами, и ее дочь, наблюдая эти колебания невидимого гигантского маятника, училась сочинять и ставить драмы. Училась тому ненавязчивому, неверному, шаткому вдохновенному эмоциональному наречию, на котором обязан бегло говорить хороший театральный режиссер.
Но в конце концов Сидда устала постоянно прислушиваться, примериваться, быть настороже. Она жаждала дружбы на веранде, липкого жара ног подруги, небрежно заброшенных на ее собственные, но напрасно мечтала о «девчачестве». Желала выкинуть слова «строжайший график» из своего лексикона. Хотела сломаться, сдаться, позволить себе бездумно плыть в неизведанном, прекрасном, плодородном, отдающем мускусом болоте жизни, где кроются способности к созиданию, эротика и тайный ум.
Сидда отложила лупу и закрыла альбом, захваченная удивительным зрелищем. Большой орел снялся со своего места на старом кедре у дома, громко хлопая крыльями. Сидда склонила голову. Эти орлы совсем как ангелы – не видят разницы между игрой и работой. Для них это одно и то же.
10
Сидда вышла из домика Мэй в дождь, побрела по тропинке к озеру и углубилась в дождевой лес, где древесный полог был так густ, что редкие капли достигали земли. Тьма и тишина утешали и одновременно пугали ее. Так, должно быть, чувствует себя ребенок в полумраке молчаливого собора.
Мало-помалу она добралась до почтового отделения Куино. Почтмейстерша, сидя за прилавком, смотрела «мыльную оперу» по крохотному телевизору. Услышав шаги, она подняла глаза:
– До востребования?
– Да. Сидда Уокер, пожалуйста. Мне что-нибудь есть?
Стараясь не отвлекаться от телевизора, женщина потянулась к полке и взяла небольшой пакет.
– Из Луизианы. Заказное.
– Чудно, чудно! – выпалила Сидда и сразу смутилась.
– Служба охраны лесов обещает солнце на этой неделе, – сообщила женщина, протягивая ей пакет.
– Неплохо бы, – протянула Сидда.
– Да уж, чего в избытке в дождевом лесу, так это влажности.
– Полезно для кожи, – откликнулась Сидда, шагнув к двери.
– Именно это я и твержу своим подругам, – кивнула женщина.
Пораженная Сидда обернулась, чтобы еще раз присмотреться. «Своим подругам». До чего небрежно сказано. Сидда едва не почувствовала укол зависти.
Остановившись под навесом двери, она повертела пакет. Отправлено миссис Джордж И. Огден, больше известной Сидде как Ниси. Ей ужасно хотелось немедленно разорвать пакет, но лучше бы подождать до возвращения.
Сидда сунула пакет под парку из непромокаемой ткани и быстро зашагала по тропинке.
Едва успев войти в дом и сбросить мокрую парку, она вскрыла бандероль. Такого она не ожидала. После выхода интервью в «Нью-Йорк таймс» я-я ни разу с ней не связались.
Ниси писала на голубой почтовой бумаге с золотым обрезом и монограммой.
«10 августа 1993 г.
Дорогая Сиддали!
Поздравляю тебя со свадьбой, когда бы она ни состоялась. Делай как тебе удобно, солнышко, и не торопись. Жаль только, что вы не хотите обвенчаться здесь, чтобы я увидела тебя и твоего мистера Суженого и как следует разглядела твое платье.
И еще поздравляю тебе с огромным успехом. Жаль, мы с Джорджем не смогли приехать посмотреть постановку. Фрэнк, его жена и все пти я-я просто в восторге. И они так рады, что повидались с тобой. И хотя меня там не было, дети все рассказали в мельчайших подробностях. Я так горжусь тобой, Сидда. Всегда знала, что ты – настоящий талант.
Душечка, лично я очень рада, что ты интересуешься жизнью я-я. Я рассказала обо всем Лайзе, Джоанне и Роуз, и они считают это весьма необычным, если не сказать странным. Мои дочери не питают особого интереса к прошлому, но ведь они и не предпочли театральную жизнь. Кстати, все посылают приветы и поцелуи. Мелисса снова вспомнила, как восхищалась тобой в прошлом году, когда вместе со Стивеном летала в Нью-Йорк на тот симпозиум. Клянусь, он один из лучших мужей, которые у нее были.
Надеюсь, альбом я-я, который послала твоя мама, окажется полезным.
«Нью-Йорк таймс» ужасно ее расстроила. Уверена, ты тоже это сознаешь. Понятно, что газеты вечно все преувеличивают, но все же такому нет извинения.
Твоя мать разрешила посылать все, что может быть для тебя интересным, так что я вложила несколько писем, которые хранила все эти годы.
Я начала молиться святому Франциску Патризийскому, покровителю прощения и примирения, за тебя и твою маму, Сиддали. Мы все любим тебя, дорогая, и постоянно за тебя молимся.
Целую и обнимаю.
Ниси.
P.S. Я поклялась твоей маме, что возьму с тебя обещание вернуть ей эти письма вместе с альбомом. Знаю, что ты будешь обращаться с ними бережно».
Письма Ниси лежали в наглухо закрытом пластиковом пакете, Сидда открыла его, молясь, чтобы ее намерения были честными. Молиться за то, чтобы эти самые намерения были чистыми, означало просить слишком много.
Она вынула первое письмо, написанное на нелинованной бумаге почерком Виви, и стала читать.
«12 декабря 1939 г.
11.15 утра
В вагоне поезда Саутерн – Кресент, по пути в Атланту.
Дорогая Ниси!
Господи, сахарный зайчик, ты просто представить не можешь, как мы по тебе скучаем. Я вполне серьезно. Без тебя я-я уже совсем не те, что прежде. Ты просила писать мне обо всем, вплоть до последней мелочи, и именно это я и собираюсь сделать. Сберегу каждый клочок, чтобы мы смогли все вклеить в мой альбом «Божественных секретов», когда вернемся домой. И хотя твоя мама не позволит тебе приехать, потому что не считает Джинджер настоящей дуэньей, я постараюсь сделать так, чтобы ты почувствовала себя здесь, с нами. Мы все ужасно злы на твою маму. В конце концов, нам уже тринадцать лет! Джульетте Капулетти было лишь четырнадцать, подумать только! А Джинджер вполне сойдет за настоящую дуэнью, хотя всего лить горничная.
О, подружка, как мне нравится в поезде! Когда он отошел от перрона и мы все принялись тебе махать, мне было ужасно грустно оставлять тебя одну.
А как здорово слушать стук колес. Кажется, стоит сесть в поезд, и ты можешь попасть куда угодно! И Торнтон больше не единственное место на свете, а один из сотен городов, раскиданных по всему миру. Я впервые еду в поезде без мамы и папы и стараюсь все рассмотреть. Домишки, женщин, развешивающих белье на веревках, и маленькие убогие городки, которые мы проезжаем. Остается только удивляться, что делают люди во всей этой глухомани. Хотелось бы сойти на какой-нибудь станции, отправиться в первый попавшийся город, назваться другим именем и попытаться прожить совершенно другую жизнь! Можно стать кем пожелаешь, и никто ни о чем не догадается.
Солнышко, в купе четыре сиденья. Ты самое милое создание в мире, если потрудилась испечь нам столько печенья. А еще у нас две обувные коробки жареных цыплят с бисквитами, приготовленных Джинджер. А еще тут есть специальный вагон для цветных, и там едет Джинджер. Она ужасно расстроилась, когда пришлось нас оставить. Даже пробовала уговорить проводника, чтобы позволил ей не уходить, потому что некому следить за нами, но он ответил, что разрешил бы, если бы мог, но это против закона, и босс сдерет с него шкуру. На что Джинджер ответила: «Все верно, но миз Дилия сдерет шкуру с меня, если что-то случится с этими белыми девочками».
Я еще никогда не путешествовала с цветными, поэтому не знала, что они должны ездить в отдельном вагоне, если не хотят нарушать закон. Так или иначе, именно там поместили Джинджер, так что мы совсем одни и сами себе хозяева. Все равно что нас вообще никто не сопровождает.
Видела бы ты, как люди смотрят на Джинджер! Поверить не могут, что негритянки бывают рыжими! Впрочем, и в Торнтоне никто не верил.
Позволь сказать тебе, сладкая ягодка, что у нас купе первого класса! С двумя опускающимися полками, так что получается четыре спальных места, и это разбивает нам сердца, одна полка должна была стать твоей, графиня Поющее Облако. Сегодня, перед тем как заснуть, мы сложим на полке все наши одеяла и притворимся, что это ты здесь лежишь.
Тинси захватила с собой последний выпуск «Модерн скрин», так что мы читаем об «Унесенных ветром». На обложке портрет мисс Янки Вивьен Ли, и это разбивает наши сердца. Мы все еще не простили киностудию за то, что не выбрала Талулу. Вивьен Ли не только не южанка, но даже не американка!
А все эти шляпы! В «Модерн скрин» есть снимки всех костюмов и шляп Скарлетт, такие, что просто штанишки намочишь от желания поскорее увидеть все это в кино! Нам так повезло попасть на премьеру!
Родственники Тинси из Атланты, тетя Луиза и дядя Джеймс Тинси, богаты как смертный грех! Он был другом Губера и только что не владеет компанией по розливу кока-колы! Во всяком случае, В Атланте именно он правит бал. Отец Тинси попросил для нас разрешения погостить у них в доме.
Моя тайная мечта – познакомиться с Маргарет Митчелл. Никому не говори, но я собираюсь взять у нее автограф на балу. Ускользну потихоньку, отыщу мисс Митчелл, расскажу, как люблю ее книгу, и попрошу автограф. Что ты об этом думаешь?
Графиня, а сейчас мне нужно идти, потому что герцогиня и принцесса просят поиграть с ними в карты. Шлют тебе сто поцелуев и велят сказать, что мы любим тебя до смерти и тоскуем каждую минуту.
Попозже напишу еще.
Люблю и целую много раз.
Вивиан».
Дрожа от возбуждения, Сидда отложила письмо, вышла в большую комнату и принялась листать альбом в полной уверенности, что где-то что-то видела об Атланте среди материнских сувениров. Наконец она наткнулась на вырезку из «Атланта джорнал» за пятнадцатое декабря тридцать девятого года. Заголовок гласил: «Бал Молодежной лиги – один из самых блестящих за всю историю Атланты».
Ниже приводился текст статьи.
В романтическую историю Атланты вписана новая блестящая глава. Речь идет о костюмированном бале, устроенном Молодежной лигой [38] по мотивам «Унесенных ветром» в городском концертном зале. Можно с уверенностью сказать, что городским властям удалось достигнуть новых необычайных высот в элегантности оформления, качестве программы и уровне гостей, решивших посетить бал. Это, по нашему мнению, является эпохальным событием. Ничего подобного нам не приходилось видеть раньше.
Появление Кларка Гейбла, Вивьен Ли, Оливии де Хэвилленд, Клодетт Колберт, Кароль Ломбард, губернаторов пяти штатов, капиталистов, представителей высшего света от Мэна до Калифорнии, магнатов, чей гений создал мощную киноиндустрию, известных политиков, писателей и актеров приветствовалось спиричуэлс, исполняемыми группой негров, прихожан Эбенезерской баптистской церкви, в костюмах рабов с плантаций. Затем на сцену один за другим вышли пятьдесят членов Молодежной лиги, одетых в великолепные костюмы времен Скарлетт О’Хара.
Внимание Сидды привлек обведенный кружком абзац. На полях чернели два слова, написанных от руки: «Угадай, кто?»
В зале танцевали не менее трех тысяч человек, и у дам с непривычки кринолины то и дело сбивались в сторону. Одна молодая девушка в голубом бенгалине и зеленой тафте, решив присоединиться к танцующим, попыталась пробраться к центру зала, и, к ее величайшему смущению, юбка взлетела вверх, накрыв с головой сидевшего впереди человека.
Сидда рассмеялась и жадно потянулась к другому письму.
«Позже
11 часов ночи
На нашей полке!
Ниси-о!
Я на верхней полке вместе с Каро и Тинси. Занавески раздвинуты, и мимо пролетают поля, желтые в лунном свете. Мы надели ночные сорочки и захватили наверх печенье. И, как я обещала, сложили одеяла на твоей постели, словно это ты положила свою сладкую головку на подушку. О, Hucu! Как жаль, что тебя здесь нет! Ты должна была ехать с нами!
Не поверишь, что случилось всего полчаса назад. Мы пели и шумели, но не громче обычного, ничего особенного, и вдруг ни с того ни с сего в дверь постучали. Мы понятия не имели, кто это, но поскольку были уже в рубашках, стали хихикать, а Каро вдруг прошептала, что это Кларк Гейбл. И мы стали кататься по полкам и стонать:
– Ретт, о, Ретт!
Но тут снова раздался стук, и мы едва не уписались. Так что Каро спрыгнула с полки, приоткрыла дверь и спросила:
– Что вам нужно?
А мы с Тинси свесились вниз и увидели проводника! Я думала, он сделает нам выговор за то, что слишком шумим. Но он сказал только:
– Пришел посмотреть, все ли у вас в порядке, юные леди. Ваш отец просил присмотреть за вами.
И мы сказали ему, что у нас все хорошо. Тинси еще спросила:
– Не могли бы вы принести нам немного холодного молока к печенью?
Ты ведь знаешь Тинси, она способна попросить все, что угодно, и у кого угодно. И проводник сказал, мол, посмотрит, что можно сделать.
Каро снова взобралась на верхнюю полку и сказала, что поскольку она подходила к двери, то я должна изображать Ретта.
– Поцелуй меня, Ретт! – сказала она, и я поцеловала ее, а она сказала: – Ретт, о, Ретт! – а я пригладила воображаемые усики. И тут в дверь опять постучали.
Мы все подумали, что это снова проводник, поэтому я спустилась и открыла дверь. Но там стоял цветной официант с тремя стаканами молока на подносе. Я поблагодарила его, а он спросил, не нужно ли вычистить нашу обувь. Мы сказали: «Да, спасибо», собрали туфли и отдали ему. A он вдруг прошептал:
– Джинджер хотела узнать, все ли у вас хорошо. Сказала, если что, пробежать два вагона против хода поезда, и она все уладит.
Мы ужасно удивились, что он знает Джинджер, но Джинджер, сама знаешь, все может. Я поблагодарила его, и он сказал:
– Меня зовут Мобли, на случай, если все-таки вам что-то понадобится.
Потом Мобли ушел и унес наши туфли. Пусть только попробует не вернуть их! Тогда мне придется утром идти в вагон-ресторан в одних носках.
Ехать в поезде – так здорово! Я решила, что готова даже жить в поезде. О, видела бы ты, как выглядит мир, когда мы мчимся мимо! Не знаю точно, где мы сейчас. Где-то в глуши. Но направляемся к Воротам Юга.
Мы все желаем спокойной ночи, приятных снов и смерти всех клопов.
Тысяча поцелуев.
Виви».
«13 декабря 1939 г.
Атланта, штат Джорджия
3 часа дня
Дорогая, дорогая Ниси-пышечка!
Мы прибыли в Атланту в 9.17 утра. Вокзал огромен. В нем, наверное, поместилось бы три таких, как торнтонский, и осталось бы еще место для небольшой вечеринки с танцами.
На станции нас встречала Луиза, тетя Тинси. В роскошной шубе, с шляпой и муфтой из того же меха. Она привезла с собой кузена Тинси, Джеймса-младшего. Приветствовала нас очень вежливо, но я с первого взгляда поняла, что она сноб. Немного приличнее, чем ее сынок, но все же сноб. А вот Джеймс-младший такой сноб, что даже не имеет совести это скрыть. Сказал что-то гнусное насчет моего багажа еще до того, как мы вышли на улицу, а при виде Джинджер повел себя так, словно той запрещено показываться на улице без униформы горничной. Тинси сказала ему, что далеко не все горничные в Торнтоне носят униформу. И он уставился на нее, этот кузен, уставился с такой гримасой, словно увидел вошь. Но, Ниси, я решила не обращать ни на что внимания, поскольку мы – их гости.
И позволь сказать, девочка, что весь город просто на ушах стоит от возбуждения! В воздухе словно электричество потрескивает. В каждой витрине – киноафиши, плакаты: можно подумать, вся Атланта стала одной гигантской рекламой фильма!
Я слышала, мисс Митчелл с самого октября не выходит из квартиры – устала от всей этой суеты. Отдыхает и каждые полчаса принимает аспирин. Могу представить, как она себя чувствует после всего, что ей пришлось пережить, чтобы написать лучшую в мире книгу, а потом ждать премьеры фильма и все такое. О, как бы я хотела с ней познакомиться! Все бы на свете отдала! Мне кажется, я уже знаю ее, но хотелось бы узнать получше.
Ну вот, когда мы добрались до дома тети Луизы, у нас от удивления челюсти отвисли. Это настоящий особняк. Тинси говорит, что Женевьева втихомолку называет его «кока-коловый дворец». То есть ничего подобного в Торнтоне нет и не было. Большая круглая подъездная дорожка, и такая шикарная веранда, что ее легко принять за столовую. А внутри, о, Ниси, словно попадаешь в кинофильм! Они так богаты, что вся цветная прислуга носит крахмальную униформу и ведет себя как в Англии. Не то что дома, где мы играем на кухне в карты с Джинджер, Ширли и с кем ни попадя.
Стоит нам переступить порог, как тетя Луиза приказывает одной из горничных:
– Идите и немедленно переоденьте эту горничную из Луизианы.
Можно подумать, она не знает, как зовут Джинджер, хотя я познакомила их, когда мы вышли из поезда. Тетя Луиза смотрит на одежду Джинджер так брезгливо, словно в ней кишат блохи, клопы или что-то в этом роде. Что, разумеется, чистая неправда, ведь Дилия такого не допустила бы.
Через пять минут появляется Джинджер в черной накрахмаленной униформе и белом переднике с оборками. А на голове маленький белый чепчик!
– Джинджер, – поддразниваю я, – придется сфотографировать тебя, чтобы дома все увидели, как ты разодета.
А она ведет себя как-то странно, словно не знает меня. Дилия лопнула бы со смеху при виде Джинджер в этой французской униформе.
Нас трех поместили в роскошной большой спальне с отдельной огромной ванной, камином и окном-фонарем, выходящим на задний двор. Наши платья с кринолинами уже висели в гардеробе. Скорее бы надеть мое голубое платье из бенгалина [39] ! Здесь все совсем не такое, как у нас. И куда шикарнее, чем в доме Тинси. В ванной, на серебряном блюде лежат крохотные брусочки мыла в форме теннисных ракеток, вот какие богатые люди тут живут.
Мы с Каро спим на большой кровати, а Тинси – на раскладной, с атласным зеленоватым одеялом. Дворецкий, или кто-то в этом роде, принес наши вещи, так что теперь я могу спокойно написать тебе, чтобы ты хотя бы в мыслях побыла с нами. Мне нравится все записывать, ведь в этом случае я все запоминаю лучше. Столько еще предстоит увидеть, и сделать, и усвоить, что голова идет кругом.
О, представь, что мы в Риме и должны жить как римляне.
Об остальном потом.
Целую много-много раз.
Виви».
«Позже
10.30 ночи
Ниси, девочка!
Нас позвали к ужину, очень торжественному, за которым мы наконец познакомились с дядей Джеймсом. Представляешь, чаши для ополаскивания пальцев и серебряные кольца для салфеток с монограммами! Этот ужасный Джеймс-младший скалился на меня весь обед. Не пойму, как такой мальчишка может быть родственником Тинси и Джека!
Тинси сбросила всю одежду. Видела бы ты ее! Растянулась на кровати, скрестив ноги и откинув голову, и приказывает свысока:
– Очисти мне виноградину, Бьюла[40]!
Знаешь, какая она! Когда мы поднялись наверх, заставила всех нас забраться в большую ванну на львиных ножках и мыться вместе. Опрокинула в воду целую бутылку французской соли для ванны! Целую бутылку! Мы просто лежали в ванне и мокли до одурения. Знаю, не стоило бы этого тебе рассказывать, потому что ты, наверное, успела покраснеть как свекла, маленький Винни-Пух! Ты настолько скромнее нас! (Но мы все равно тебя любим.)
P.S. Когда мы пришли в спальню, наши постели были уже расстелены. Я сразу вспомнила мать. Она всегда переворачивает мою подушку на прохладную сторону, когда приходит пожелать спокойной ночи.
P.P.S. Господи, я едва не забыла рассказать тебе. Сегодня в «Атланта конститьюшн» описывалось, что мисс Митчелл собирается надеть на премьеру: «платье из розового тюля в несколько слоев поверх розового крепа с облегающим корсажем и вырезом сердечком». Не могу послать тебе газету, потому что тетя Луиза приберегает ее для альбома с вырезками об «Унесенных ветром». Но я выписала это из статьи специально для тебя, прежде чем отдать ей газету:
Розовые камелии, олицетворение Старого Юга, послужат украшением ее платья, а из-под складок пышной юбки будут выглядывать крохотные серебряные туфельки.
Поскольку я собираюсь лично познакомиться с мисс Митчелл, расскажу подробнее о ее туалете, когда увижу сама!»
«14 декабря… нет! 15 декабря 1939 года. 2 часа ночи.
Дорогая Ниси!
Девочка, девочка, девочка! Мы только что приехали домой после самого волнующего дня в моей жизни. Джинджер ждала нас, ужасно расстроенная, потому что ее не взяли с нами, и почти в слезах, поскольку считает, будто из нее вышла плохая дуэнья. С тех пор как мы поселились в кока-коловом дворце, почти не видим Джинджер. Она все твердит, что Дилия обязательно убьет ее, когда мы вернемся домой.
