Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Но кашель только усиливался.
– Мне больно, мама, – пожаловалась она.
Я потянулась к стакану на тумбочке.
– Дорогая, попробуй сделать глоточек.
Поднесла стакан к ее губам, и она послушно глотнула.
– Вот так, солнышко, помедленнее, еще глоток…
Неожиданно она захлебнулась, выплюнула жидкость и закатилась кашлем. Я беру стакан и подношу к носу. Это не вода. Это бурбон. Будь под рукой нож, я вырезала бы себе сердце.
– Прости, дружище. Прости, что так вышло.
– Ничего, мама. Я пришла сказать, что Лулу и Бейлор заболели.
– То есть как это заболели, мивочка?
– Они все время пукают.
Едва я переступила порог спальни, в нос ударил мерзкий запах. По-прежнему лил дождь, окна были наглухо закрыты, жара стояла невыносимая, и в комнате смердело общественным туалетом. Лулу, всхлипывая, сидела в постели. Подойдя ближе, я сразу сообразила, что у нее понос. Подгузник промок насквозь, и дерьмо лилось по ее ногам на простыни. Оно каким-то образом умудрилось попасть даже в волосы. Я поспешно подняла ее.
– О, детка… ш-ш-ш… солнышко, все хорошо.
Все содержимое подгузника мгновенно просочилось на руки и халат. При звуках моего голоса Бейлор тоже заплакал. Не выпуская Лулу, я наклонилась над ним и пощупала заднюшку. Оказалось, он тоже обкакался. Мир наполнен детским говном. В этот момент я была почти убеждена, что ничего другого мне больше не придется нюхать. Никогда.
– Бейлор, – сказала я младшенькому, словно тот что-то понимал, – умоляю тебя, только не начинай.
Но он, не слушая, вопил во всю мощь легких.
Тут Сидду снова скрутил приступ кашля. Я повернула голову, чтобы взглянуть на нее, но тут Лулу вырвало прямо на меня. Рвотные массы залили мне грудь. Все тело мигом зачесалось.
Я побежала с Лулу в ванную, где горел чересчур яркий, беспощадно холодный свет. Наклоняя ее над туалетом, я случайно заметила свое отражение в зеркале и не поняла, кто это.
В руке оказалась мокрая губка. Что вытереть сначала – лицо или попку Лулу? И когда мне удастся отмыть собственное загаженное тело?
В дверях появилась Сидда. Длинные рыжие волосы разметались по плечам. Кашель по-прежнему сотрясал ее.
– Больше тебе нечего делать, кроме как кашлять? – сорвалась я. – Немедленно прекрати! Не видишь, что у меня дел полно? Иди в спальню и возьми младшего брата! Хоть кто-то в этом доме должен мне помочь!
Моя четырехлетняя дочь взглянула на меня, прикрыла рот рукой и молча ушла. Вернулась она с Бейлором на руках. Малыш Шеп цеплялся за ее рубашку. Мне хотелось убить детей за все, что приходилось выносить по их милости.
Где мой муж? Где отец этих четверых детей? Покажите, где написано, что только матери обязаны нюхать дерьмо! В эту минуту я с радостью пристрелила бы его за то, что бросил меня в такую минуту.
– Сидда, займись Бейлором. Намочи тряпочку и хорошенько оботри ему попку.
Пресвятая Мария, Матерь Божья, где твои засаленные платья? Неужели Сын Божий не гадил в пеленки, так что запах его испражнений мешался в тех яслях со смрадом навоза? Почему ты всегда выглядишь так чертовски мило и безмятежно?
Сидда вытерла Бейлора как смогла, сменила пеленки и отнесла в кроватку. А когда снова начала кашлять, Малыш Шеп сказал:
– Плохая Сидди. Мама сказала не кашлять.
Лулу наконец отпустила рвота, и я распахнула окно ванной. Дождь так и не перестал, с улицы тянуло холодом, но я больше не могла выносить эту вонь. Ветер дул на нас пятерых, маленькое Святое Семейство, пока мы продолжали блевать, гадить, плакать и кашлять и медленно терять рассудок.
Наконец я всех умыла, сменила измазанные дерьмом, рвотой и соплями пеленки, трусики и пижамы. Открыла окна спальни и уменьшила температуру.
Дождь лил как из ведра.
Уставшая Лулу заснула. Пухлая ножка высунулась из-под одеяла, как всегда, когда она спала. Я дала не желавшему засыпать Малышу Шепу пачку крекеров-«животных», и он сидел в постели, играя с трактором и откусывая головы жирафам.
Малыш лежал на животике и тихо жаловался. Я потерла ему спинку.
– Ну же, Бей-Бей, успокойся. Пожалуйста, успокойся. Ради мамы.
Следующий приступ Сидды вынудил меня скрепя сердце закрыть окна.
Я подошла к ней. Почему ее личико такое измученное? Она еще совсем маленькая.
– Сиддали, мивочка, когда мы в последний раз принимали сироп от кашля?
– Не знаю, мама, – выговорила она, снова начиная кашлять.
Я вынула бутылочку с сиропом из аптечки и вернулась с спальню.
– Сядь, мивочка. Давай я поправлю тебе подушку.
И, налив в ложку янтарную жидкость, поднесла ей.
– Давай, только глотай помедленнее. Ладно?
Кашель прекратился. Я взглянула на бутылочку и решила налить и себе. Не повредит.
Руки у меня дрожали. Я откинула волосы с лица Сидды и сжала руками ее щеки.
– Так хорошо, мама.
– Ты моя большая девочка, Сидда. Старшенькая. Обещаешь помочь мне заботиться о младших?
– Да, мама, – прошептала она, закрывая глаза.
Я пошла к себе, легла на кровать с широко открытыми глазами. И до меня не сразу дошло, что теперь воняет ночная рубашка, которую я так и не удосужилась сменить. Я, не вставая, стащила рубашку, бросила на пол и осталась голой. Смотрела на свое тело и пыталась молиться.
Но запах был слишком сильным. Я поднялась, подошла к шкафу, вынула длинное пальто от Живанши, цвета слоновой кости, купленное на часть наследства, оставшегося после смерти отца. Ничего дороже и экстравагантнее у меня еще не было. Натянула носки и ботинки и вышла на маленькое боковое крыльцо.
Дождь так и не кончался, на востоке постепенно разгоралось устрично-сероватое сияние. Было холодно и сыро, но по крайней мере не воняло.
Пресвятая Матерь Искупителя, если бы я хоть однажды могла бы увидеть пятна от рвоты на твоих прекрасных голубых одеждах, если бы увидела хоть однажды, как ты шлепаешь Спасителя по ревущей физиономии, тогда бы, наверное, не чувствовала себя такой беспросветной мразью. Ты, проклятая Вечная Дева, если бы ты могла хоть на секунду стереть с лица эту бессмысленную нарисованную улыбку и взглянуть на меня с таким видом, словно мы в одной лодке, я бы не отчаивалась так сильно.
Я не была девой. От меня несло. Руки воняли детским дерьмом, рвотой и табаком. Даже дезодорант, которым я побрызгалась, не заглушил этот запах. Ничто не может заглушить запах жизни. Я боялась, что мои дети умрут. Боялась, что умираем мы все.
Изо рта вырывались белые облачка пара. Туман сгущался, и скоро я уже не видела даже собственных ног.
* * *
Я заставила себя подождать до половины седьмого, прежде чем позвонить Вилетте. Наврала ей, что дело срочное, и она пришла. А пока готовила детям завтрак, я накрасила губы и причесалась. И по-прежнему старалась не плакать. Порылась в шкафчике бюро, где Шеп держал наличные, но там осталось только две пятерки. Мне требовалось больше.
– Вилетта, у тебя есть деньги?
Я просила денег у цветной няни.
– Нет, мэм, только на автобус. А что вам нужно?
– Куча денег, – коротко бросила я.
– Тогда пусть мистер Роберт Б. Энтони с телевидения выпишет вам чек на миллион долларов, – засмеялась она, давая Лулу бутылочку с «Севен-ап», чтобы подлечить расстроенный желудок.
– Присмотри, чтобы Малыш Шеп съел свою овсянку, иначе не успеешь оглянуться, как печенья уже не будет.
– Да, мэм, – кивнула она, намазывая маслом кусочек тоста для Сидды. – Куда это вы в такой дождь?
– К исповеди. Хочу получить отпущение грехов.
– Эти старые святоши все хитрые как кошки. Держите ухо востро с этими злющими-хитрющими котами.
– Вернусь через час-полтора, – пообещала я.
– Хорошо, миз Виви, потому что мне нужно сразу же ехать к миссис Дегре. У нее сегодня бридж-пати.
В церкви Святого Антония меня не знали. Туда ходили одни итальянцы. Церковь была древнее и темнее, чем Божественное Сострадание, и все эти итальянцы обожали искусственные цветы. Тонны искусственных цветов. Я не была в этой церкви с детства, когда мать водила меня на похороны своей подруги.
Под пальто от Живанши на мне были только лифчик и трусики. Какая разница? В конце концов, это не грех, тем более что я накинула на голову покрывало.
– Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Со времени моей последней исповеди прошло две недели.
Я пыталась глубоко вздохнуть, но что-то застряло в груди. Сердце билось чересчур сильно, и я не могла дышать.
Я не знала этого священника. И не могла исповедаться в нашей Деве Божественного Сострадания. То, что я собиралась сказать, было чересчур, черт побери, слишком, для моего собственного прихода.
Я вдыхала его запах, исходящий с той стороны решетки. Прижалась к ней носом и вдыхала запах. Запах ладана и переплетенных в кожу псалтырей. Потертый бархат скамеечки для коленопреклонений царапал мои колени. Мне было ужасно неудобно. Все тело чесалась. Чесалось уже четыре с половиной дня. Чесалось ужасно. Я лезла на стенку, и ничего не помогало. Я уже истратила два пузырька лосьона от солнечных ожогов, перепачкавшего половину моих платьев, и все зря. Позвонила доктору Бо Поше и попросила что-то посильнее. Он пообещал оставить бутылочку в аптеке Борделона. Спасибо Господу за Бо. Пусть он детский доктор, но никогда не отказывал мне в помощи.
Мне было двадцать девять, почти тридцать. Я не могла свободно дышать. Давили грехи. Душили, как чья-то жесткая ладонь.
Я потуже закуталась в пальто от Живанши.
– Отец, я виню себя в дурных мыслях по отношению к моей семье.
– Были ли эти мысли нечисты?
– Нет, отец.
– Ты питаешь ненависть к мужу?
– Да, отец. И к детям.
– И сколько раз у тебя возникали мысли о ненависти к любимым?
– Не знаю, отец. Не сосчитать.
– И каковы же эти дурные мысли?
Я понимала, что придется все ему сказать. Он священник, представитель Бога на земле. Я обязана признаться во всех своих грехах. Тогда, может, смогу есть. Тогда, может, смогу спать.
Мои ладони чесались. Зуд пробирался даже под кожу. Я с силой вонзила ногти в ладонь. Я не хотела открывать свои потаенные мысли этому священнику. Не доверяла идущему от него запаху тушеной капусты.
Но мне требовалось отпущение. Молитва, которая вернула бы меня в мой крохотный дом и не позволила убить четверых милых деток.
– В мыслях, – прошептала я, – мне хочется бросить детей и до полусмерти избить мужа. Хочется убежать. Хочется, чтобы меня не трогали. Хочется быть знаменитой.
– Достаточно ли у тебя мужества, чтобы приносить жертвы?
– Да, отец.
– Имеешь ли ты необходимые здоровье и возможности, чтобы выполнять обязанности жены и матери?
– Да, отец.
– Что ж, – начал он, поерзав на стуле, – семейная жизнь – дорога, проходящая через горы и холмы. Принеся брачные обеты, ты вступила в жизнь, связанную с долгом и обязанностями. Необходимо усвоить драгоценные уроки терпения и смирения из бесконечной скорби Пресвятой Девы Марии, матери нашего Блаженного Создателя. Попроси ее научить тебя молча, терпеливо нести свой крест, в полном послушании воле Господней. Мы пришли в этот мир, чтобы страдать. Только через страдания можно достичь счастья, слава приходит через унижения. Твоя главная обязанность – жить с мужем в любви, согласии и верности и растить детей в католической вере. Дурные мысли должно изгонять.
– Но, отец, что, если ничего не получается? – спросила я.
– Значит, ты совершаешь грех неверия в страсти искупителя своего. Придется тебе покаяться. Налагаю на тебя епитимью: три раза прочтешь «Отче наш» и семь – «Аве Мария», медленно перечисляя каждую из семи скорбей Марии. А теперь силой Господней, данной мне, я даю тебе отпущение грехов во имя Отца, Сына и Святого Духа. Иди с миром и не греши.
Я вышла из церкви и села в машину. И по-прежнему пахла своими детьми. Пришлось закурить. Следует покаяться, если хочешь заслужить прощение.
В машине было холодно. Я снова закуталась в пальто от Живанши. Снова закурила.
И долго смотрела на бархатную коробочку, где лежало кольцо. Подарок на шестнадцатилетие. Шеп не имел никакого отношения к этому кольцу. Оно принадлежало мне. Память об отце. Я могла брать в магазинах все, что угодно, за счет Шепа. Денег у меня никогда не было. И счета в банке тоже. У меня не было ничего своего, кроме этого кольца.
Пятьсот долларов. Оценщик в «Лаки пон» просто отдал мне деньги. И не захотел знать, откуда у меня это кольцо.
– Мне не нужны ваши истории, леди, – сказал он. – Мне нужен только ваш заклад.
Судя по карте, Мексиканский залив был довольно близко. Но это только так казалось. На самом деле пришлось ехать куда дольше, чем я ожидала. Я все прибавляла скорость. Наверное, с этим «фордом» еще никогда так не обращались.
Старый седан появился у меня после второго ребенка. И выбирала я его не сама. Он просто появился на подъездной аллее вместе с запиской от Шепа. Предполагалось, что я должна благодарить за это. Разве муж не запомнил мой джип? Не запомнил, что именно я была королевой дороги, мчавшейся вместе с я-я сквозь ночь: босая нога тяжело давит на педаль, ногти на ногах такие же ярко-красные, как индикаторы на приборной доске?
Никто не знал, где я. Даже я-я. Уеду куда-нибудь и начну новую жизнь, без друзей и знакомых, где я не известна ни одной душе. Оставлю мужа, детей, мать, старого пердуна священника и даже лучших подруг. Начну жизнь с новой страницы и попытаюсь понять, что ждет впереди. Поищу Виви Эббот, без вести пропавшую.
Я не останавливалась, пока не добралась до Мексиканского залива. И встала на берегу. Впереди ничего, кроме воды, до самого горизонта. До самой Мексики. Воздух был чист. Я оставила засранные пеленки в Луизиане. Впереди ничего, кроме воды. Дул ветер, моросил мелкий дождь, но я жаждала урагана. Я женщина, любящая ураганы. Они сразу поднимают настроение. Хочется есть свежие устрицы на половинке раковины и вести себя как неряха и потаскушка.
Я подалась всем телом навстречу ветру и шагнула к воде. Не из тех я женщин, которые сбрасывают пальто и, сдавшись, бросаются в волны. Но такая мысль пришла мне в голову.
Я думала о том чудесном, замечательном путешествии к тому же заливу вместе с я-я. Когда это было? В сорок втором? Сорок третьем? Мы примчались сюда сами. Одни. Без взрослых. Джек и вся остальная компания подъехали позже. Переночевали в пляжном домике родителей Каро, проснулись утром, натянули купальники и побежали на берег.
Я поблагодарила Бога за то, что берег остался на месте. Что вода все еще ярится. Что кричат одни только чайки. Ни детской рвоты, ни ненасытных ртов.
Я гуляла и гуляла, час за часом, и ни на секунду не соскучилась по детям.
– Дайте мне лучший номер, – велела я портье отеля «Побережье залива». – С видом на воду.
Почтовые открытки в маленьком держателе на стойке гласили: «Любуйтесь красотой и величием побережья залива. В тропическом саду на побережье».
Я записалась как Бебе Дидриксон[67]. Портье только кивнул. Идиот! Мне следовало назваться Грейс Келли!
– Пусть пришлют в номер бурбон и простую воду. Двойной. Вашу лучшую марку.
Первое, что я сделала, – напустила в ванну горячей воды и легла в воду со стаканом в руках. И встала, только когда руки перестали пахнуть детским дерьмом. Вытерлась мягким белым полотенцем, намазалась лосьоном. Натянула пальто, накрасила губы, спустилась вниз, пытаясь не чесаться на людях.
Окна обеденного зала выходили на залив. Я уселась и положила на колени льняную салфетку. Заказала бурбон с водой и быстро выпила. И ощутила, как расслабились плечи.
Заказала третью порцию, а когда стакан опустел, в желудке стало легко. Но я по-прежнему чесалась.
Попросила принести дюжину устриц и съела с соусом, острым как черт, с дополнительной порцией табаско. У меня нет детей. Я королева собственной суверенной нации.
К столу подошел какой-то джентльмен. На висках седина, внешность не слишком противная, но мне не понравились его туфли. Стандартная дешевка.
– Простите, – начал он, – не мог не заметить, что сегодня вы одна.
Посмотрев ему прямо в глаза, я ответила с сильным британским акцентом:
– Работаю над статьей для лондонской «Таймс».
– Вам заказали статью о Мексиканском заливе? – почтительно спросил он.
– Да, но это между нами.
– Какая жалость, – вздохнул мужчина. – Такая красотка, и одна.
– Что поделаешь, – бросила я. Мужчина отошел.
Я прикончила устрицы, доела салат и заказала хлебный пудинг на десерт.
– Мы славимся своими пудингами, – сообщил официант.
– Прелестно. И стаканчик бренди на ночь, будьте добры.
Я сидела за столом, и дышалось мне легко. Ничто не сдавливало талию. Следовало бы все время так одеваться. И не стоило резать пояса для подвязок картофелечисткой. Живот был полон и округлился, и еще очень хотелось спать.
Меня разбудил собственный плач.
Во рту стоял вкус и запах бананов и арахисового масла. Любимая еда во время летних поездок на побережье. Ниси, Тинси, Каро и я сидим на берегу и едим намазанные арахисовым маслом бананы. Мягкость и сладость фрукта, привкус ореха, карамельный цвет масла на бледной плоти бананов. Солнце на коже, пальцы ног зарылись в песок, звуки нашего смеха. Приезд Джека. Кручу «колесо», взбираюсь на его плечи, и мы бежим в воду. Мое гибкое тело в постоянном движении. Ем, когда голодна, сплю, когда устану. Целуюсь, когда хочу. Мне никогда-никогда не приходится ни о чем просить.
* * *
Я включила свет в номере и закурила. Открыла окно и услышала залив. Холодный ветер ударил в лицо. Потушила сигарету и отправилась в ванную. Включила отопление на полную мощь, встала перед зеркалом и оглядела свое тело. Это мое тело.
Не плачь. Кому нужны женщины с мешками под глазами?
Но слезы все лились. Мои груди никогда больше не будут упругими.
Я не кормила детей грудью. Никто, кроме цветных, не кормил своих детей грудью. Шли пятидесятые годы. Я думала, что буду сама кормить близнецов. Я хотела сама кормить близнецов грудью. Но когда мой ребенок умер, молоко пропало. Пересохло.
Я тоже пересохла. И не могла вернуться в дом, полный голодных ртов. Начну все заново, в новом городе, устроюсь в местную газету. Люди иногда делают и не такое. Начинают жизнь сначала.
Я обняла себя за талию. Нужно удержать себя. Удержать свое тело, чтобы не пересохнуть. Чтобы тебя не сдул ветер.
Даже в постели я продолжала держать себя. Пыталась сосредоточиться на запахе соленого воздуха, проникавшего через открытое окно.
– Императрица небес, – молилась я, – милостивая госпожа Поющих Людей, пошли мне знак. Иначе я буду ехать, пока не кончатся деньги, а потом остановлюсь и буду вести рубрику новостей в каком-нибудь захолустном городишке. Сладостная Дева, носившая Божественного Сына, подай мне сигнал.
Во сне ко мне пришел мой умерший мальчик, мой драгоценный и навсегда потерянный, чье тело оказалось недостаточно крепким, чтобы остаться на этой земле. Он лежал на руках у Мелинды, облаченной в голубые одеяния и корону. Увидев меня, она улыбнулась и осторожно поставила мое дитя на землю. Он был совсем крошечный, но твердо стоял обеими ножками. Потом вздохнул, оглядел меня и запел. Ни аккомпанемента, ни музыки, только чистый, высокий голос-колокольчик, поющий колыбельную, странным образом переплетенную с любовной песней.
Сумерки спускаются
В сонный садик мой,
Звезды загораются
В тишине ночной.
И тогда на память мне
Вновь приходишь ты,
Имя мое шепчешь,
Пробудив мечты.
Лишь глаза открою,
Рядом нет тебя.
Где любовь земная?
Далеко ушла.
Но пока живу я,
Мы, любимый мой,
Здесь, в вечерних грезах,
Встретимся с тобой.
Закончив волшебную песню, мой погибший мальчик шагнул ко мне и протянул ручонки. Я нагнулась и подняла его. Мы снова обменялись взглядами. Спокойными и твердыми. Я на секунду прижала его к груди и поняла, что все мои желания исполнились. Чуть погодя он сполз на землю и стал удаляться. Но перед тем как исчезнуть окончательно, повернулся и сказал громко и отчетливо:
– Проснись.
Я подчинилась.
Я проснулась и подошла к окну. За окном было светло, а тело казалось отдохнувшим и голодным. Зуд прекратился. Соски были розовыми, как у девочки.
Подняв трубку, я сказала:
– Доброе утро. Обслуживание номеров? Будьте добры принести два яйца-пашот, бисквиты и свиную грудинку. Большой стакан апельсинового сока и кофе. Да… и какой сегодня день?
– Пятница, мэм.
Сколько же я проспала?
«Проснись», – велел ребенок.
Я подняла с пола пальто и сунула руку в карман. На карточке было написано: «Ломбард «Лаки пон». Фултонвилл, Луизиана. Телефон 32427».
Я подняла трубку:
– Портье? Не соедините с междугородной? Спасибо, мивый.
– Это Виви Эббот, – сказала я оценщику. – Мое бриллиантовое кольцо все еще у вас? Я продала его за пятьсот долларов.
– Да, леди, вещь все еще у нас.
– Это не вещь, а кольцо с бриллиантами в двадцать четыре карата. Подарок моего отца, адвоката Тейлора Эббота.
– Послушайте, леди, я не желаю знать, откуда берется мой товар…
– О, заткнитесь и слушайте. Не смейте продавать кольцо. Я вернусь за ним.
– Но теперь оно мое, – возразил жлоб. – И если кто-то предложит хорошую цену, оно уйдет.
– Так вот: только попробуйте продать кольцо, и я дам показания, что вы его у меня украли. Потащу вашу задницу в суд так быстро, что оглянуться не успеете. Я знаю городского судью. И не только его. Ясно?
Наконец жлоб сдался.
– Не нужны мне неприятности, – пробурчал он. – У меня чистый бизнес. Когда хотите забрать свою вещь?
– Завтра. Может, послезавтра. Подержите кольцо до моего приезда.
– Только до конца этого дня, так что не морочьте мне голову, леди. И не тратьте мое время зря. У меня дела.
И он отключился.
Мне тридцать один год. Я все еще жива. Соберу и склею все, что от меня еще осталось, и спрячу в овощном погребе. И выну на свет божий, когда мои дети вырастут. Мой умерший мальчик подал мне знак.
Жизнь коротка, но широка. Так сказала мне Женевьева.
«Когда я вернусь домой, – думала я, – отдам Вилетте пальто от Живанши. Оно свою службу сослужило. Вилетта достойна роскошного кремового кашемира. Она достойна чертовой норки! Когда я вернусь домой, станцую чечетку для Сидды, Малыша Шепа, Лулу и Бейлора, накормлю их бананами с арахисовым маслом, и мы поговорим о лете. Поговорим о Спринг-Крик, где солнце так сильно греет сосновые иглы, что, когда наступаешь на них, с земли поднимается благоухание, пряное и острое, и хочется сгрести их и насовать под одежду, чтобы пахнуть сосной. Я буду кататься по чистому ковру со своими детишками, щекотать им спинки и расскажу истории о плавании по бурному морю в лодке, которую построила сама. Мы будем играть в Колумба и путешествовать вместе в неизведанные земли. Когда я вернусь домой, вышвырну чертов «форд»-седан и любой ценой добуду новый «тандерберд». Когда я вернусь домой, обниму своих детишек. Обниму мужчину, за которого вышла замуж. Я сделаю все возможное, чтобы благодарить за подарки в странной, прекрасной, мучительной обертке.
26
Сказать, что Сидда просто растерялась при виде трех я-я, подъезжающих к «Куино-лодж» в открытом кабриолете «крайслер лебарон», было бы огромным преуменьшением. Она только что вышла из вестибюля, где разговаривала по телефону со своим психоаналитиком в Нью-Йорке. Пересказав таинственные сны, проанализировав свои чувства и отношение к браку своей матери, вопросам, на которые нет ответа, она ушла в свой внутренний мир и сейчас просто не была готова оглушить себя видом, звуками и запахами Каро, Тинси и Ниси.
На всех были темные очки. Ниси и Тинси в шляпах. На коротких серебристых волосах Каро лихо сидела бейсболка с эмблемой «Новоорлеанских святых»[68]. Тинси нарядилась в черные полотняные слаксы с белоснежной льняной блузкой и босоножки от Робера Клержери, стоившие, вероятно, дороже билета на самолет из Луизианы. Ниси была одета в светло-голубую с белыми полосками юбку и блузку и выглядела истинной «Толбот»[69]. В противоположность ей Каро, в своих брюках хаки и белой рубашке, могла бы служить рекламой магазина «Гэп»[70].
На заднем сиденье кабриолета громоздился багаж, какой редко увидишь в лесных гостиницах запада Соединенных Штатов. Обычно подобные вещи соотносят с южанками, свидетельницами давно прошедших дней, убежденными в своем долге обеспечить швейцару и носильщику хорошую жизнь и считающих невозможным собраться в путь, не захватив к каждому наряду обувь в тон.
Сидда на несколько мгновений потеряла дар речи и могла только стоять и таращиться на эту красочную сцену. Двое молодых велосипедистов успели остановиться и спросить у Тинси, не нужно ли помочь ей с багажом. Ниси уже болтала с мамашей, державшей новорожденного в «кенгурушке». Каро исследовала дождемер, встроенный в тотемный столб. Сидда изумленно покачала головой, наблюдая легкость, с которой женщины общались с совершенно незнакомыми людьми. Позже, встретившись с ними еще раз, я-я будут приветствовать их как старых друзей.
Подойдя к машине, Сидда сняла темные очки.
– Извините, я нигде не могла вас видеть?
– Mon Dieu! – воскликнула Тинси и наскоро распрощалась с велосипедистами, объяснив: – Прошу прощения, мальчики, вот причина, по которой я здесь.
С этими словами она крепко обняла Сидду и передала в более нежные руки Ниси. Каро сжала плечи Сидды, посмотрела в глаза и тоже обняла.
– Прекрасна, как всегда, – заметила Тинси.
– Но ужасно худая! – упрекнула Ниси.
– Выглядишь совсем неплохо для женщины, поверженной кризисом среднего возраста, – заключила Каро.
– Полагаю, вы случайно проезжали мимо и решили заглянуть? – осведомилась Сидда, придя наконец в себя.
– Совершенно верно! – засмеялась Тинси. – Поскольку все равно пришлось покинуть дом…
– Не хочу показаться грубой, но что все вы тут делаете? – не унималась Сидда.
– Мы здесь, – пояснила Ниси, забирая с заднего сиденья белый с красным переносной холодильник, – с дипломатической миссией я-я.
– Сейчас на Тихоокеанском побережье четыре часа дня. Моя мать знает, где все вы?
– Более-менее, – пробормотала Тинси.
– В душе твоя мать знает все, – заверила Каро.
Заполнив карточки, я-я пересекли старомодно обставленный вестибюль и направились в свой номер. За ними следовал озадаченный подросток с горой чемоданов. Каро на всякий случай привезла также кислородную подушку. Оставив их разбирать вещи и приводить себя в порядок, Сидда спустилась в бар за напитками, которые они уже успели потребовать.
Пришлось терпеливо объяснять женщине за стойкой, как смешивать «Джин риске» для Тинси и «Бетти Мурс виски» для Ниси. К счастью, Каро заказала всего лишь «Гленливет» с содовой.
– У меня не слишком часто просят напитки с засахаренными кумкватами, – сухо объяснила барменша. – Это, случайно, не для трех старых перечниц, подкативших в кабриолете?
– Как вы догадались? – улыбнулась Сидда.
– Какие-то древние кинозвезды или как?
– Нет. Они я-я.
– Простите?
– Крестные-феи, – пояснила Сидда.
– Да ну? – вздохнула барменша. – Мне всегда хотелось такую.
Войдя в номер, Сидда обнаружила Ниси и Тинси лежащими на кровати с задранными на подушки ногами. Каро стояла у окна, глядя на спускавшийся к озеру газон.
– Ужин у тебя через полтора часа? – спросила Тинси.
– Закуски принесем с собой, разумеется, – вторила Ниси.
– Конечно! – согласилась Сидда. – Но разве все вы не устали?
– Подремать с полчасика – вот все, что мне нужно, – заявила Тинси.
– Не могу поверить, что вы еще держитесь на ногах! Я просто падаю, когда приходится лететь через всю страну!
– О Господи! – отмахнулась Ниси. – Мы прилетели не сегодня! Уже вчера были в Сиэтле! Каро сняла нам люкс в гостинице, и мы чудесно поужинали в «Кемпейне».
– Прямо во дворе, – добавила Тирси. – Изумительный паштет из гусиной печенки!
– Спали допоздна, – вторила Каро. – Дважды останавливались по пути к полуострову. И, будь воля Ниси, остановились бы четыре раза. Удобная машина.
– Не совсем того типа, какой мы бы предпочли водить дома, – оговорилась Тинси, делая первый глоток, – но сойдет для прокатной.
– Как коктейли? – спросила Сидда.
– Мой «Джин риске» напоминает дождевой лес, – объявила Тинси, драматическим жестом обводя окно, словно призывая, деревья немедленно явиться.
– Мое шотландское виски – положительно часть экологической среды, – хмыкнула Каро.
Сидда расхохоталась. Она совсем забыла, что из всех секретов племени я-я самым божественным был юмор.
Позже, немного отдохнув, дамы нагрянули к Сидде в кабриолете. Сидда поняла, кто приехал, просто потому, что никто другой в мире не стал бы так отчаянно жать на клаксон. Женщины выбрались из машины, неся две бутылки с вином, купленные в гостинице, и тот переносной холодильник, который она приметила раньше.
– Поставь плитку на триста пятьдесят и сунь в духовку, – велела Ниси, вынимая из холодильника высокий противень.
– Что там? – поинтересовалась Сидда.
– Крабовое этуфе твоей мамы, из тех лангустов, что выращивает в Пекан-Гроув твой папа, и сакоташ[71] из его же кукурузы, – ответила Ниси.
– Мама послала это мне? – не поверила Сидда.
– Ну… не то чтобы тебе… так прямо она не говорила, – усмехнулась Тинси, – но принесла его в день вылета. А на записке стояло «Сиэтл».
Взяв в рот первый кусочек, Сидда живо представила мать на кухне Пекан-Гроув. Увидела, как та топит масло в большой чугунной сковороде и медленно помешивает в нем муку, пока она не приобретает коричневатый оттенок. Ощутила запах лука, сельдерея и зеленых перцев, увидела, как блюдо меняет цвет, когда Виви добавляет мясо лангустов, свежую петрушку, кайенский перец и щедрую порцию неизменного табаско. С каждым глотком Сидда ощущала вкус родины и материнской любви.
Помедлив, чтобы вытереть слезы, Сидда объяснила:
– Так много острых приправ, что глаза слезятся.
– Верно, – согласилась Тинси.
– Табаско и кайенский перец у кого хочешь слезу вышибут, – кивнула Каро.
После ужина все они погуляли по берегу озера, выбрав тропинку, ведущую на юг, вдоль пробитой в горах дороги. Прозрачные красные ягоды гейлюссакии висели крохотными елочными шарами на близлежащих кустах, а листья березки-вьюнка уже светились оранжевым. Последние лучи заходящего солнца еще отражались в озерной воде, но на небо уже поднималась луна, казавшаяся кремовой на фоне голубого, как веджвудский фарфор, неба. Женщины остановились, пытаясь вобрать в себя окружающую красоту.
– Никогда прежде такого не видела, – вздохнула Каро. – Солнечный закат и лунный восход. Должно быть, какое-то знамение.
Вернувшись в домик, уже купавшийся в голубоватом сумеречном свечении, Ниси вынула из сумки фунт жареного молотого кофе «Коммьюнити френч».
– Кто хочет кофе? – осведомилась она, ставя чайник на плиту.
И, словно одного луизианского кофе было недостаточно, выложила на тарелку пирожные.
– Попробуй пекановое пирожное, солнышко, – предложила она Сидде, протягивая тарелку.
– Господи, Ниси, – ахнула Сидда, – а это еще откуда?
– Привезла с собой.
– Это тоже мама испекла?
– О нет. Это испекла я. Твоя мама на милю не подойдет к сладостям. Поэтому все еще носит восьмой размер, а я едва влезаю в двенадцатый.
