Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
«Она моя мать. Она не может меня ненавидеть», – упорно думала Виви.
Пит крепко сжал руку Виви, грустно усмехнулся и пожал плечами:
– Я буду скучать по тебе, Вонючка.
Отняв руку, он полез под куртку и вытащил фляжку.
– Это на дорожку. Спер лично для тебя из отцовского бара.
Виви благоговейно, словно дар любви, приняла фляжку и сунула в сумочку.
– Я буду носить ее с собой как друга.
Она поцеловала Пита в щеку и краем глаза заметила серое пальто матери, спешившей к машине.
– Я ничего не скажу о курении, – процедила она, усаживаясь.
– Вот и хорошо, мать, – согласился Пит. – Не говори.
Устроившись на сиденье, мать принялась негромко напевать. Мелодия показалась Виви похожей на «Сальве, Регина»[59]. Питер немедленно начал свистеть, чтобы заглушить пение. По пути Виви опустила зеркальце над козырьком, словно чтобы посмотреть, не попала ли в глаз соринка. Но на самом деле ей хотелось рассмотреть лицо матери. Она сама не знала, что хочет увидеть, но надеялась уловить некое выражение, которое подскажет, как себя вести, что сказать и каким образом избежать изгнания.
Виви так и подмывало попросить мать замолчать и прекратить это идиотское пение. Хорошо бы связать ее по рукам и ногам, как глупую корову, и вывалить в кювет на обочине! А потом схватиться за руль, повернуть машину, нажать клаксон и помчаться по улицам родного города, провозглашая освобождение от этой женщины, считающей себя великомученицей нашего времени.
Но Виви не могла пошевелиться. Слишком тяжела была печаль.
У нее хватило сил только на то, чтобы спросить:
– Нельзя ли нам заехать к Каро? Они рано встают. Или к Тинси? Это по пути. Иногда Женевьева не может уснуть и читает ночи напролет.
– Неприлично врываться в чужой дом в такую рань, – наставительно заметила Багги. – Кроме того, твой отец подчеркнул, что мы должны ехать прямо на вокзал.
«Лжешь!» – едва не воскликнула Виви, но промолчала. Сказать такое означало публично обвинить мать в жестокости.
Виви взглянула на золотые часики с зелеными фосфоресцирующими точками. Четыре пятнадцать утра. Ничто никогда не будет прежним.
Она продолжала изучать Багги, теребившую четки. Она лжет, лжет бесстыдно. Виви в этом уверена. Лжет и счастлива от этого. Почему она так безмятежна?
Еще не рассвело, когда они добрались до вокзала на углу улицы Джефферсон и Восьмой. Пит выбрался из машины и обошел кругом, чтобы открыть ей дверцу. Стоя на обочине, Виви наблюдала за вырывавшимися изо рта клубами пара. Пока Пит таскал вещи в здание вокзала, она судорожно прижимала к себе сумочку и думала о фляжке бурбона. Предвкушение даруемого им утешения удерживало Виви от слез.
– Ты не собираешься попрощаться со мной? – спросила Багги, опустив стекло.
– Прощай, – ровно произнесла Виви. Багги приоткрыла дверцу и слегка повернулась, словно собираясь выйти из машины и приблизиться к дочери.
Виви жаждала подбежать к матери, уткнуться головой ей в колени, обнять и не отпускать, но лишь чуть подалась вперед и, коснувшись руки матери, спросила:
– Мама, о чем ты молишься?
Багги погладила ее щеку и мягко ответила:
– Я молюсь за тебя, Вивиан. Молюсь за тебя, потому что ты лишилась милости Господней.
Но тут пальцы Пита сжали локоть Виви, не давая упасть.
– Ма, – рявкнул он, – отцепись от моей сестры, черт бы все это побрал! – И хлопнул дверцей, оставив мать перебирать четки на заднем сиденье.
Зал ожидания оказался почти пустым, если не считать спящих солдат, увидев которых Виви сразу вспомнила о Джеке.
Купив билет, они с Питом уселись на длинную деревянную скамью. Виви попыталась вообразить, что все это происходит в кино.
Прелестная молодая девушка тоскует о возлюбленном.
Наезд камеры. Крупный план.
Она сидит вместе с братом на вокзале, ожидая окончания войны. Несчастная и одинокая, она тянется к единственному оставшемуся ей утешению.
Выглянув за дверь и убедившись, что мать не собирается выходить, Виви вынула фляжку и протянула Питу.
– Ты первая, подруга, – отказался он, и Виви глотнула из фляжки.
Бурбон маслянистым шариком прокатился по горлу и упал в желудок. Она выждала секунду, прежде чем сделать второй глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, невольно связывая вкус виски с прежними, добрыми временами, с сознанием собственной желанности. С тем немногим, что знала о сексе. После третьего глотка Виви пожалела, что у нее нет еще одной фляжки, а еще лучше – пары бутылок виски в чемоданах.
Она передала фляжку Питу. Тот глотнул и отдал ее обратно.
– Дай мне руку, – велел он.
Виви протянула раскрытую ладонь. Пит с размаху шлепнул в нее тяжелый маленький предмет. Опустив глаза, Виви увидела карманный нож, самую дорогую вещь брата, которой всегда восхищалась. Она поднесла нож к носу и понюхала серебряную с красным рукоять, Рукоять пахла Питом. Пахла мальчишкой.
– Парень всегда должен иметь при себе нож, Виви. Это выручит тебя из кучи неприятностей. Если кто-то из этих пингвиних достанет тебя, ткни ей в зад ножом и беги со всех ног!
– Спасибо, Пит, – пробормотала Виви, стараясь улыбнуться. И за оставшееся время вырезала свое имя на спинке скамьи.
ВИВИАН ЭББОТ.
– Мемориальная скамья Виви Эббот, – пошутил Пит.
– Теперь никто меня не забудет, – вздохнула Виви.
Пит вошел вместе с ней в вагон, держа саквояж, который Виви решила взять с собой, и порывисто обнял сестру.
– Я люблю тебя, Вонючка.
– И я тебя, Пит.
Пит повернулся к проводнику-негру:
– Присмотрите за моей сестренкой, хорошо? Вы везете ценный груз.
– Да, сэр, – кивнул тот, улыбаясь Виви.
После ухода Пита Виви вынула фляжку, сделала два глотка и заплакала.
Вивиан Джоан Эббот, шестнадцати лет, сидела в поезде Саутерн – Кресент в своем голубом свитере из ангоры поверх кремовой юбки в складку. Она запахнула на горле лисий воротник тяжелого синего пальто и изо всех сил попыталась уверить себя, что ее собственные руки были руками Джека. И еще изо всех сил попыталась уверить себя, что все ее обожают.
«26 января 1943 г.
Дорогая Каро!
Все девочки в этой школе – настоящие уродины. Я не имею в виду некрасивые. Не имею в виду невзрачные. Именно уродливые. В этой школе учатся два типа девиц: 1) дочери религиозных фанатиков; 2) плохие девочки, которых необходимо наказать. Думаю, я подпадаю под обе категории.
От этих уродин еще и воняет. Все это место смердит кислой капустой и стариковскими носками. Один этот запах – достаточное наказание за восемьдесят четыре тысячи смертных грехов. Общий замысел примерно такой: повинуйся Церкви, исповедуйся в грехах и умри. Все идет от матери-настоятельницы, Бориса Карлоффа [60] монашеского мира.
Моя здешняя комната – не комната. И даже не чулан. Это загон, дыра, тюремная камера. В ней стоят топчан, стул и тазик с водой на маленьком комоде. Ни одного шкафа. Только крючки на стене.
Я спросила монахиню, приведшую меня сюда, где мой шкаф. Та ответила, что у меня нет никакого шкафа. Словно я попросила у нее номер в «Гранд-отеле».
– Мне нужно развесить платья, – заявила я, показывая на свои чемоданы и ящик с обувью.
– Твои вещи – крест, который придется нести тебе, – бросила она и ушла.
Каро, не знаю, куда я попала: в чистилище или сразу в ад.
Любящая тебя Виви».
Неделя ушла на то, чтобы понять: девочки в академии ненавидят ее.
Полторы недели ушло на то, чтобы понять: монахини ненавидят ее не меньше.
Сначала она пыталась улыбаться, но только зря напрягала лицевые мышцы. Никто, ни один человек, не отвечал улыбкой. На нее лишь смотрели сверху вниз и шептали гадости, которых она не могла разобрать. Волосы Виви были для них слишком светлыми, речь – слишком вычурной, но больше всего их раздражали ее наряды. Как ни старалась Виви, так и не смогла найти плохих девочек и подружиться с ними.
В коридорах мерзко пахло, как будто в овсянку добавили лизол. Самый воздух этого заведения угнетал Виви. Она всегда жила запахами. И мгновенно, только по запаху, могла определить, испуган ли человек, доволен ли, счастлив, ел ли персики. Стоило ей потянуть носом, и сразу становилось ясно, хорошо ли спал собеседник. Она ощущала запах тубероз в волосах женщины через много дней после того, как та прошла мимо клумбы. Но в академии Святого Августина не было тубероз.
Сестра Фермин, преподававшая Закон Божий, обожала начинать уроки, глядя на Виви и объявляя:
– Тем девочкам, кого послали сюда за дурное поведение, следует слушать особенно внимательно. Они не заслуживают любви Господа после того, как причинили своим родным столько боли, но если будут усердно учиться и помнить в сердцах своих о том позоре, которым покрыли себя, со временем, возможно, будут снова озарены светом любви Бога Отца.
И тут остальные девочки оборачивались и пялились на Виви, словно на ребенка-убийцу или нациста. У Виви чесался язык послать их ко всем чертям, но она терпела. Все равно бессмысленно. Они не стоят траты нервов.
Виви поставила ящик с обувью в своей келье, а наверх поместила снимок. Она и Джек на школьном балу в честь Марди-Гра[61]. Рядом красовались фото я-я в Спринг-Крик, на побережье Мексиканского залива. Перед семейным фото стояла корзиночка с сухими лепестками роз, которые Джек послал ей в тот день, когда отправлялся в военный лагерь для новобранцев.
Виви вынула из сундука синее бархатное платье и повесила на стену, где оно расцвело огромным цветком над распятием – обычным предметом обстановки в каждой комнате. Но она просто должна иметь что-то красочное в этой тюрьме, иначе умрет!
Возвращаясь в келью после ледяных, пропахших меловой пылью классных комнат и вонявшего гнилым зеленым горошком кафетерия, Виви делала крошечные глоточки из фляжки Пита и смотрела на стену, стараясь вернуть праздничное настроение.
Слава Богу, она успела стащить из дома подушку Дилии!
Здесь на подушках не спят – против правил.
Это пугало Виви больше, чем рвотно-зеленый цвет, в который были выкрашены стены. Просыпаясь каждое утро в этом исправительном изоляторе, она прятала подушку, чтобы надзирательница не отняла.
– Пропади они пропадом, – молилась Виви. – Пропади пропадом и они, и их академия. Только не позволяй им достать меня! Я Виви Эббот. Член королевского племени я-я. Я капитан команды поддержки. Когда-нибудь буду играть на Уимблдонском турнире. У меня прекрасный парень, который меня любит. У меня полно друзей в родном городе.
Пресвятая, преисполненная всех добродетелей Мать, терпеливая и великодушная, дай мне силы выстоять против врагов. Пошли мне прикосновение, сигарету, объятия, поцелуй. Помоги не увянуть и не умереть.
«1 марта 1943 г.
Дорогие Каро, Тинси и Ниси!
Вот уже пять недель и три дня, как я погребена здесь. Я не могу дышать. Нас будят в пять утра, оглушительно колотя в дверь, после чего я должна умыться холодной водой, надеть серую шерстяную колючую форму, натянуть серые гольфы и ботинки, накинуть на голову покрывало и молча идти в часовню. Священник с лягушачьими глазами служит мессу и выслушивает исповеди. Ни пения, ни музыки, ни танцев. Ни разу еще я не обходилась без танцев так долго! Даже мать не возражала против танцев! Когда я причащаюсь, облатка прилипает к сухому нёбу.
В этом месте позволено использовать всего два квадратика туалетной бумаги, потому что расточительство – грех. Требуют не задерживаться в туалете. Здесь есть девочки, которые просят разрешить им следить за остальными в туалетах. Считают это великой честью. Все равно что быть избранным президентом класса. Сплошные извращенцы.
О таких вещах, как ванна, здесь не слыхали. Только души, и те скорее плюются водой. Ни я-я. Ни Джека. Я бы убила за кофе с молоком, подслащенный медом, который Ширли, горничная Женевьевы, приносила нам в больших чашках. И я бы совершила двойное убийство, чтобы увидеть вас троих и Джека.
Здесь никто не смеется.
Я сохну. Умираю от жажды.
Пожалуйста, попросите Пита поговорить обо мне с отцом. Я написала матери, но не получила ответа.
Мне не стоило бы так Жаловаться, когда идет война, Но не знаю, почему они так хотят втоптать меня в землю.
Ваша Виви.
P.S. Поскорее пришлите немного самогона».
После этого она написала матери – вариант того письма, который уже посылала несколько раз со времени приезда в академию.
«1 марта 1943 г.
Дорогая мать!
Пожалуйста, прости меня. Не пойму, что сделала плохого, но все равно прости. Я не хотела обидеть тебя. Если позволишь вернуться, я тебя не подведу. Мне ужасно не хватает всех вас.
Твоя любящая Виви».
Уже через месяц после приезда Виви начала испытывать отвращение к еде. Все казалось ей слишком соленым. Четыре дня подряд ее тошнило от овсянки, которую подавали на завтрак в облупленных эмалированных мисках. Она пила только сок и вяло ковыряла кашу.
За обедом суп был таким же соленым, как овсянка, так что Виви перестала есть и его. По вечерам переваренная капуста пахла пеленками Джези. Единственное, что с удовольствием ела Виви, – яблоко, которое полагалось на ужин. Забирала его в свою клетушку, открывала окно и клала фрукт на подоконник, пока вечерний воздух не охлаждал его. И только потом вынимала ножик Пита, делила яблоко на мелкие кусочки и съедала по одному. Она отдала бы душу дьяволу за полную фляжку бурбона.
Дожевав яблоко, Виви ложилась на жесткую кровать, а сердцевинку устраивала на подушке Дилии, рядом с головой, чтобы и во сне ощущать яблочный запах.
Она тосковала по подругам, Джеку, Женевьеве, кока-коле, барабанным соло Джина Крупа, сладостным мелодиям Гарри Джеймса, каждодневным разговорам с я-я, совместным вечерам, проведенным на ковре, перед камином или на крыльце. Тосковала по всеобщему вниманию, музыке, смеху и сплетням. По карточным играм с Питом в кухне по ночам. Даже по отцу с матерью. И так ужасно тосковала по дому, что, в конце концов, начала меняться.
Виви перестала писать подругам и родителям, а когда приходили письма, боялась их читать, потому что они напоминали о том, чего ей так не хватало. Вести с фронта только печалили ее еще больше и добавляли тревоги за Джека. Она ощущала, будто ускользает в небытие, но усилия удержаться на поверхности окончательно изматывали. По мере того как шли недели, ей становилось все труднее подниматься по лестнице. Как-то в апреле она получила единственное письмо от матери.
«24 апреля 1943 г.
Дорогая Джоан!
Рада узнать, что теперь ты зовешься именем своей святой. Это твой отец и Дилия назвали тебя Вивиан. Не я.
Мать-настоятельница написала мне о беседе с тобой на прошлой неделе. Поскольку она озабочена твоим духовным благополучием, то и решила, что по Божьей воле ты с этого дня будешь известна только под именем Джоан. И станешь отзываться исключительно на это имя. Любые письма, посланные Вивиан или Виви, будут нераспечатанными возвращаться к отправителю.
Будем надеяться, что, вдохновленная именем Жанны д’Арк, ты сможешь успешнее бороться с демоном, терзающим твою душу.
Мать-настоятельница объяснила также, что ты дерзила ей. Пыталась шутить и даже заявила, будто рада, что имя твоей святой не Хедвиг. Она пожаловалась, что ты обозвала ее бородавочником. Могу лишь от всего сердца согласиться с тем, что торнтонская школа подорвала твое уважение к святости и авторитету старших. Тебе крайне необходима дисциплина.
Нет, я не могу позволить тебе, вернуться домой. Тебе придется привыкнуть к академии. Просто на это потребуется время. Делись своими горестями с нашим святым Спасителем, погибшим за наши грехи.
Ты пишешь, как жалеешь, что обидела меня. Но должна понять, что ничем не можешь меня обидеть. Ты оскорбила Пресвятую Деву и Младенца Иисуса. Именно перед ними тебе следует пасть на колени и молить о прощении. Пусть Господь наш благословит тебя, а Дева Мария наставляет во всех деяниях.
Твоя любящая мать».
Тем же днем Виви потеряла сознание во время занятий гимнастикой. Ноги подогнулись, и она медленно опустилась на землю. Колени ударились о старые выщербленные доски пола. И было почти приятно просто лежать без движения.
Монахиня, присутствовавшая при этом, осталась спокойной, деловитой и едва ли не винила Виви за такую слабость.
Ей позволили вернуться в комнату на весь остаток дня, где она впала в лихорадочный сон. А проснулась насквозь мокрая от пота, на мокрой от пота постели. Головная боль, терзавшая Виви все эти дни, сверлила виски как победивший враг. Она попробовала подняться, но комната вместе со скудной обстановкой кружилась перед глазами. И она не могла остановить ни комнату, ни собственную дрожь.
Волны жара и холода накатывали на Виви, но она понимала, что должна дотащиться до ванной. Кое-как она встала, но ноги ее не держали. Тогда она поползла к двери и, дрожа от озноба, снова попыталась встать. Теперь это ей удалось, но она никак не могла обрести равновесие, словно некий шарикоподшипник, ответственный за балансировку тела, выбила злая, бездушная сила.
Виви с трудом поплелась по коридору, хватаясь за стены и дверные ручки. Остаток сил ушел на то, чтобы добраться до кабинки. Судороги сводили шею и спину. Голова раскалывалась так, что она словно лишилась зрения, и перед глазами плыли только черные и серые мушки.
Наконец дверь кабинки открылась, и Виви едва не закричала от облегчения. Кто-то пришел ей помочь! Какая-то добрая душа явилась, чтобы откинуть волосы с ее лба, положить мокрую тряпку, как это делала мать, когда она болела!
– Ты пробыла здесь слишком долго, – прозвучал чей-то голос. – Я доложу о тебе матери-настоятельнице за напрасную трату туалетной бумаги, Джоан Эббот.
Но Виви не ответила. Потому что лежала на полу в глубоком обмороке.
В чувство ее привел шорох ветвей, царапающих оконное стекло. Совсем как дома. Виви вдруг поверила, что каким-то чудом оказалась в Торнтоне, и едва не рассмеялась. Постель оказалась мягкой, и голова покоилась не на одной, а сразу на двух подушках. По какой-то причине она была убеждена, что, если немедленно не вскочит, опоздает на партию тенниса с Каро.
Открыв глаза, Виви надеялась увидеть комод и туалетный столик, шторы из мебельного ситца с розами и зелеными листьями, но взгляд уперся в белую занавеску, протянутую сбоку от кровати. По другую сторону шел ряд окон с закрытыми ставнями.
На какой-то момент Виви растерялась. И тут до нее дошло: она вовсе не дома. Непонятно где, но не дома.
Виви плакала до тех пор, пока от слез не намокли волосы и рубашка. Странно, она совсем не помнила, кто надел на нее эту рубашку. У нее такой не было. Ей ужасно хотелось высморкаться, но платка под рукой не оказалось, и она решила, что придется обойтись уголком простыни.
– Господи, – вздохнула она, – не хочу лежать в мокрой постели! Хочу умереть. Заснуть и не проснуться.
Но тут белую занавеску отодвинули, и Виви уставилась в круглое улыбающееся лицо, молодое и почти хорошенькое. На маленьком курносом носике сидели очки без оправы. Серо-голубые миндалевидные глаза обрамляли бесцветные ресницы и брови. Из-под покрывала выглядывали такие же светлые волосы.
– Как ты себя чувствуешь, Джоан Вивиан? – спросила монахиня.
Впервые за целый месяц ее назвали настоящим именем! Впервые за все это время ей улыбнулись, если не считать чернокожего проводника в поезде.
– Вы монахиня из Святого Августина? – хрипло прошептала Виви. Ее одеяние и покрывало отличались от одежды других сестер школы, а улыбка стала для Виви настоящим потрясением.
– Я из другого ордена: ордена сестер милосердия. Меня зовут сестра Соланж.
Французское имя.
Разговор уже утомил Виви.
Она закрыла глаза.
– Хочешь немного поесть? – спросила Соланж. Доброта, звучавшая в ее голосе, удивила Виви.
Уже так давно никто не проявлял ко мне доброты. В моей прежней жизни доброты было целое море. А я принимала ее как должное. Как сахар до войны.
Пытаясь сдержать слезы, Виви громко шмыгнула носом.
– Прости, пожалуйста, – всполошилась сестра Соланж. – Прежде всего тебе нужен чистый платок.
Она на минуту исчезла и вернулась с двумя чистыми полотняными платками, выглаженными и аккуратно сложенными. И положила их рядом с правой рукой Виви. Та схватила платок и поднесла к носу. Он пах чистым бельем и цветами, впервые с тех пор, как покинула дом, она ощущала столь чудесный аромат. Виви медленно развернула платок и вытерла, сначала глаза, потом лицо и, наконец, нос. Протянула руку ко второму, но тут же отдернула, словно испугавшись.
– Могу я взять второй, сестра? – настороженно спросила она.
– Ну конечно. Может, тебе нужна целая стопка платков?
Когда сестра Соланж снова исчезла, Виви постаралась как можно тщательнее вытереть лицо. Кожа на ощупь казалась неприятно липкой. На следы старых слез наслоилась влага новых.
Появившаяся монахиня положила на постель стопку свежевыглаженных платков. Было время, когда Виви даже не заметила бы такой любезности. Но теперь появление платков, в которых она так нуждалась, казалось настоящей роскошью, и первым ее порывом было их спрятать, пока не отобрали.
И когда монахиня отвернулась, Виви подумала: «Она не питает ко мне ненависти».
На этот раз сестра Соланж внесла большую белую миску с горячей водой. Поставила на столик у кровати, смочила в ней тряпочку, выжала и наклонилась над Виви.
– Закрой глаза, пожалуйста, – попросила она, накладывая теплый влажный компресс на ее веки. Виви глубоко вздохнула. Тепло проникало сквозь кожу, а доброта сочилась в раны, исполосовавшие сердце. Она снова задремала.
А когда проснулась, рядом стояла сестра Соланж с подносом еды. Незатейливый приятный запах картофеля, моркови и лука, сваренных в крепком бульоне, ударил в ноздри. Заглянув в дымящуюся миску, Виви увидела оранжевые солнышки моркови и зелень сельдерея. Рядом на тарелке лежал ломоть домашнего хлеба и стоял небольшой стаканчик яблочного сока.
– Ну вот, – сказала сестра Соланж, – твой первый больничный обед.
Монахиня не приказывала ей есть. Просто поставила поднос на стол, где Виви могла с опаской его рассматривать. Девушка медленно села и позволила сестре Соланж поставить поднос ей на колени. Глядя на него, она с трудом подавила рвотный спазм при воспоминании о пересоленной еде, которую подавали в академии.
Наконец Виви нерешительно поднесла ложку к губам. Вкусно. Почти как дома.
Она принялась глотать суп и съела почти половину миски, прежде чем уронила от усталости ложку.
Сестра Соланж убрала поднос и ловко, как фокусник, достала из кармана передника три яблока.
– На случай, если позже проголодаешься, – объяснила она, кладя фрукты на стол.
Виви уплыла в глубокий сон, а пробудившись, так и не смогла определить, сколько прошло времени. Глядя на яблоки сквозь полуопущенные ресницы, она представляла, как они наблюдают за ней, выводя из забытья.
Сестра Соланж опять появилась рядом. Неужели сидела по другую сторону занавески все то время, что проспала Виви?
– Доброе утро, Вивиан Джоан. Проводить тебя в ванную?
– Да, пожалуйста, сестра, – кивнула Вивиан.
Но едва она села и свесила ноги, головокружение вернулось и Виви потеряла равновесие. Сестра Соланж успела обхватить ее за талию и прижать к себе. Потом медленно повела Виви в ванную, не просто ряд кабинок, как в академии, а в настоящую комнату с дверью, которая закрывалась.
– Я буду рядом на случай, если тебе понадобится помощь, – сказала она, захлопнув дверь.
Закончив свои дела, Виви попыталась встать, но ее настиг очередной приступ головокружения. Пришлось плюхнуться на унитаз.
– Сестра! – тихо позвала она, но не получила ответа. Если монахиня оставила ее одну, она просто умрет. – Сестра! – окликнула она немного громче. – Пожалуйста, помогите мне.
Дверь открылась, и сестра Соланж вошла, опустив глаза, чтобы не смущать Виви. Обняла ее и повела назад.
– Ты слаба, как котенок, Вивиан Джоан. Как маленький котенок Господень.
Виви показалось, что она различает слабый запах лаванды, исходивший от монахини. Вот оно. Лаванда. Платки тоже так пахли. Но откуда тут лаванда? Во дворе академии не было ни одного куста лаванды!
Виви аромат понравился. Она была благодарна за это маленькое удовольствие.
– Как по-твоему, ты можешь принять ванну? – спросила сестра Соланж, когда они добрели до кровати Виви.
Ванна. Наша Матерь Милосердия. Ванна!
– Настоящая ванна или душ?
– Настоящая. Это все, что есть у нас в лазарете. Одна-единственная старая ванна.
Само слово «ванна» звучало изумительно. Невероятная роскошь!
– Да, сестра. Я очень хотела бы принять ванну.
– Вот и прекрасно. Давай договоримся: ты поешь как следует, а потом искупаешься.
Странно, монахиня торгуется с ней! Ее еще никогда не подкупали ванной, чтобы заставить поесть!
Медленно, пережевывая каждый кусочек, Виви Эббот съела почти целую печеную картофелину. Шестнадцатилетнее тело, так долго не получавшее ласки и заботы, жаждало погрузиться в горячую воду, ощутить жар поднимающегося пара, оказаться в объятиях другого элемента. И ради того, чтобы заслужить такую награду, она была готова на все.
Сестра Соланж ненадолго оставила ее, чтобы сходить за полотенцами. Виви лежала в ванне, вода медленно завладевала ее подбородком, носом, лбом. А когда Виви выныривала, чтобы набрать воздуха, то чувствовала себя замерзшей. Голой. Поэтому поскорее вновь соскальзывала в воду и лежала, как это делали я-я в Спринг-Крик, когда солнце садилось. Сбрасывали купальники и намыливались мылом «Слоновая кость».
Виви уходила под воду, в другой мир. Она видела свет, струившийся сквозь высокие окна, но ничего не слышала. И подумала, что легче всего остаться внизу. Нет никаких причин стремиться наверх. Проще остаться в жидкостной жизни, не имеющей острых краев. Изумительно.
– Вивиан Джоан! – громко позвала монахиня, наклонившись над ванной. Виви неохотно всплыла. Зачем ее тревожат?
– Что? – резко спросила она.
– У меня есть для тебя сюрприз.
– Сюрприз? – недоверчиво повторила девочка. С нее хватит сюрпризов!
– В самом деле! Только никому не говори. Пусть это будет нашей тайной.
– Да, сестра, – кивнула Виви, невольно заинтересовавшись. Из складок одеяния сестра Соланж достала маленький марлевый мешочек размером со спелую фигу.
– Вот! – воскликнула она, бросив его в ванну.
– Что это? – удивилась Виви.
– Закрой глаза и вдыхай.
Виви медленно вдохнула, и ее тут же окутал аромат лаванды, смешанный с паром.
Лаванда в ванне. Божественно! Эта женщина знает, кто я на самом деле.
– Лаванда! – с трудом пробормотала она вслух. – О Господи!
– Я сама ее выращиваю, – объяснила сестра Соланж, садясь на табурет рядом с ванной. – За прачечной растут три огромных лавандовых куста.
– А почему нельзя об этом говорить?
– Ну… дети Божьи имеют разные мнения насчет способов исцеления. Другие сестры могут подумать, что я слишком старомодна… или потворствую своим пациентам.
Да, у этой сестры Соланж полно тайн! Каждый раз, когда Виви пытается уйти на дно, она вытаскивает из складок одеяния что-то новенькое.
– О, большое вам спасибо, – поблагодарила Виви. – Я люблю лаванду.
– Знаю, – кивнула монахиня. – Заметила, как ты нюхала мои платки.
Легкая улыбка заиграла на губах Виви.
– Ну и ну, Вивиан Джоан! – воскликнула сестра Соланж, широко раскрыв рот в притворном удивлении. – Первая улыбка за три дня.
– Три дня?! – ахнула Виви. – Я пробыла здесь три дня?!
– Скоро пойдет четвертый. Тебя принесли сюда к вечеру пятницы. Сегодня – утро вторника. Всю прошлую неделю ты была моей единственной пациенткой. Иногда здесь почти нечего делать. Но, думаю, все переменится через пару недель, когда многие слягут с простудой.
– А вы не стыдитесь, сестра? – неожиданно спросила Виви. – Я имею в виду, моей наготы?
– Ради всего святого! – отмахнулась сестра Соланж, засучивая рукава одеяния. – Чего тут стыдиться? Я медсестра, Вивиан Джоан. И видела немало обнаженных мужчин, женщин, детей. Все они – создания Господни. Душе необходимо тело, и ничего тут позорного нет.
Виви снова закрыла глаза. Такого от монахини она не ожидала.
– Кроме того, – добавила сестра Соланж, – у меня пять сестер. В детстве мы всегда купались вместе.
– Пять?! У меня только одна сестра, да и то совсем маленькая. Зато у меня три прекрасных подруги. Все равно что сестры.
– Держу пари, у тебя много друзей, Вивиан, – кивнула сестра Соланж. – Но пожалуй, лучше, если ты не останешься в воде надолго. Не хотим же мы, чтобы твоя кожа напоминала сушеную сливу! Кроме того, ты все еще слаба. Хочешь встать?
– Пожалуй, я сама, – решила Виви, не слишком обрадованная перспективой показываться в таком виде кому бы то ни было, даже монахине. Слишком смущалась она своей слабости и худобы.
– Нет, Вивиан Джоан, – твердо возразила монахиня. – Я за тебя отвечаю, и не стоит отказываться от помощи.
Виви сдалась и позволила сестре Соланж поддержать ее. Та вытерла Виви и переодела в простую чистую рубашку.
Остаток дня девушка проспала, проснувшись только когда монахиня принесла ей риса с овощами на ужин. Виви немного поела и стала жевать яблоко, откусывая, против обыкновения, большие куски.
Ночью, во сне, она увидела лицо матери. Багги была так близко, что могла коснуться ее щеки, но смотрела мимо, словно искала что-то утраченное.
– Мама! – позвала Виви. – Это я, мама! Взгляни на меня! Мама!
Она металась на сбитых простынях, мокрая от пота, плачущая. Дрожащее тело судорожно подергивалось, но, когда сестра Соланж включила свет, Виви так и не проснулась. На монахине, стоявшей с непокрытой головой, тоже была белая сорочка. Светлые, коротко остриженные волосы напоминали встопорщенные перышки канарейки, и вся она была исполнена бессознательной красоты и грации.
– Вивиан Джоан, – сказала она, кладя руку на лоб девочки. – Благословенное дитя.
В ее словах звучало столько искреннего участия, что Виви мгновенно очнулась от кошмара. Но сейчас ей не хотелось слышать ничей голос. Только материнский.
– Что мучит тебя? – прошептала монахиня.
– Я хочу домой. Хочу к маме.
Назавтра днем Виви проснулась от громких разглагольствований матери-настоятельницы. Она открыла глаза и принялась считать полоски света, падающего сквозь щели в ставнях. Судя по тому, как далеко они легли, было уже около полудня.
Немного погодя сестра Соланж помогла Виви встать, одеться и сунула ей в руку лавандовое саше. Ей не хотелось отпускать девочку, но, видимо, мать-настоятельница решила иначе.
Виви твердила себе, что сестра Соланж дала обет послушания, поэтому ей приходится подчиняться. Только поэтому она отпускает Виви.
По приказу матери-настоятельницы Виви пошла на занятия. Правда, ужин она пропустила и легла, сжимая в руке саше. В коридорах стояла тишина. Девочки ужинали, и Виви казалось, что она сейчас одна на большом корабле.
Сбросив школьную форму, она сняла со стены синее бархатное платье. Сейчас ей было так необходимо зеркало, но в академии не было зеркал. Поэтому Виви порылась в сундуке, вынула маленькую серебряную пудреницу, подарок Женевьевы, с розой, выгравированной на крышке. Сладко запахло пудрой. Совсем как в гардеробной Женевьевы.
