Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Annotation
О, женщины из маленьких городков американского Юга!
«Настоящие леди» или «тупые красотки», «идеальные жены и матери» или «безмозглые куклы»?..
Сколько книг написано о них, сколько фильмов снято!
Великолепная книга Ребекки Уэллс, не уступающая по силе ни «Унесенным ветром» Маргарет Митчелл, ни «Жареным зеленым помидорам» Фанни Флегг, – возможно, лучший из романов о женщинах-южанках за последние десятилетия.
Почему?
Прочитайте – и поймете сами…
Ребекка Уэллс
ПРОЛОГ
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
Ребекка Уэллс
Божественные тайны сестричек Я-Я
Тому Шуореру, мужу, помощнику и лучшему другу;
Мэри Хелен Кларк, повивальной бабке этой книги и верной подруге;
Джонатану Долджеру, моему агенту, сохраняющему веру в меня,
и племени я-я во всех его воплощениях.
Мы рождаемся не сразу, но частями. Сначала тело, потом дух… Наши матери терзаются болью нашего физического рождения; мы же сами мучаемся куда дольше: болью духовного роста.
Мэри Энтин
Прощение – вот имя любви, распространенной среди людей, которые плохо умеют любить. Суровая правда заключается в том, что все мы плохо умеем любить. Нам требуется прощать и получать прощение непрерывно – каждый день, каждый час. В этом и заключается великий труд любви среди содружества слабых, из которых состоит семья людская.
Генри Ноуин
Раскрывая так много тайн, мы перестаем верить в непознанное. Но тем не менее вот оно, сидит и спокойно облизывается.
X. Л. Менкен
ПРОЛОГ
Сидда снова превратилась в ту прежнюю девочку, затерянную в жарком сердце Луизианы, болотистом мире католических святых и королев вуду. Празднуется День труда, День труда пятьдесят девятого года, на плантации Пекан-Гроув, во время ежегодной папиной голубиной охоты. Пока мужчины потеют и палят из ружей, Виви, неотразимая мать Сидды, вместе с компанией своих подружек из племени я-я играет в бурре, убийственный луизианский покер, в уюте и прохладе кондиционированного жилища. На кухне висит грифельная доска с небрежно накорябанной цитатой из Билли Холидей: «ПЕЙ, КУРИ, В ГОЛОВУ НЕ БЕРИ»[1]. В перерывах леди кормят пти я-я (то есть отпрысков больших я-я) приторно-сладкими пьяными вишнями из холодильника в баре с напитками.
Этой ночью, после гамбо[2] из голубей (крохотные птичьи косточки, плавающие в тарелках хэвилендского фарфора), Сидда ложится спать. И несколько часов спустя с криком просыпается от кошмара. На цыпочках подбирается к той стороне кровати, где спит мать. Она не может пробудить Виви от пропитанного парами бурбона сна, поэтому босиком выходит в душную влажную ночь. Лунный свет ложится на веснушчатые щеки. Она бредет к огромному виргинскому дубу на краю отцовских хлопковых полей и смотрит в небо. В желтом рожке полумесяца сидит Пресвятая Дева с сильными мышцами и милосердным сердцем, болтает своими великолепными ногами, словно луна – ее качели, а небо – переднее крылечко, и машет рукой Сидде, словно только что заметила старую приятельницу.
Сидда стоит в лунном свете и позволяет Пресвятой Деве любить каждый волосок на ее шестилетней головке. Потоки нежности изливаются вниз, с луны, навстречу тем, что поднимаются вверх с земли. И вдруг на какое-то мимолетное сверкающее мгновение Сидда Уокер осознает, что не было минуты, когда она не чувствовала себя любимой.
1
Глумившаяся над детьми мать-чечеточница. Именно так назвали Виви в воскресном приложении к «Нью-Йорк таймс» от 8 марта 1993 года. Страницы раздела «Искусство и досуг» недельной давности валялись на полу, рядом с кроватью, на которой лежала Сидда, закутавшись в одеяло и сунув под подушку радиотелефон.
Поначалу ничто не предвещало грозы. Никому бы в голову не пришло, что театральный критик жаждет крови. Во время интервью Роберта Лиделл казалась такой дружелюбной, лучилась поистине сестринской добротой, и Сидда вдруг почувствовала, что обрела подругу и родственную душу. Как ни крути, а в одной из предыдущих рецензий Роберта уже объявила спектакль «Женщины в лунном сиянии», поставленный Сиддой, «исключительным явлением в американском театре». Тонкая игра удалась: журналистка ненавязчивой болтовней усыпила бдительность Сидды, внушив ей ложное чувство безопасности, заставив развязать язык и выкачав нужные сведения личного характера.
Кокер-спаниель Хьюэлин, видя, что хозяйка лежит неподвижно, ткнулся носом ей под коленку. Всю прошлую неделю Сидде не хотелось видеть никого, кроме собаки. Ни друзей, ни коллег, ни даже своего жениха Коннора Макгилла. Только песика, которого назвала в честь Хьюи Лонга[3].
Несколько минут Сидда рассеянно смотрела на телефон. Ее отношения с матерью никогда не отличались особенной теплотой, но последняя история стала настоящей катастрофой. Неизвестно в какой раз за эту неделю Сидда набрала номер родителей в Пекан-Гроув, но впервые дождалась звонка.
К телефону подошла мать, и, услышав ее голос, Сидда вся сжалась.
– Мама? Это я.
Виви не колеблясь бросила трубку.
Сидда нажала кнопку повторного набора. Виви взяла трубку, но не произнесла ни слова.
– Мама, я знаю, это ты. Пожалуйста, не клади трубку. Мне ужасно жаль, что так вышло. Правда жаль. Я…
– Никакие слова и заверения на меня не подействуют. Я никогда тебя не прощу. Ты для меня умерла. Но сначала ты убила меня. Теперь я убиваю тебя.
Сидда села и попыталась опять:
– Мама, я ничего подобного не имела в виду. Женщина, которая брала интервью…
– Я вычеркнула тебя из завещания. И не удивляйся, если подам на тебя в суд за клевету. На стенах этого дома не осталось ни одной твоей фотографии.
Перед глазами Сидды всплыло красное от гнева лицо матери. И нежно-лиловые сосудики, выделявшиеся под тонкой кожей.
– Мама, пожалуйста. Я не могу указывать «Нью-Йорк таймс». И они мне неподвластны. Ты прочла всю статью? Я сказала: «Моя мать Виви Эббот Уокер – одна из самых очаровательных женщин в мире».
– Очаровательных и ущербных. Ты сказала: «Моя мать Виви Эббот Уокер – одна из самых очаровательных и ущербных женщин в мире. И самых опасных». Тут так и напечатано черным по белому, Сиддали.
– А ты читала ту часть, где говорится, что это тебе я обязана своим творческим даром? Где я признаюсь, что меня всегда вдохновляла мать, дарившая идеи так же щедро, как когда-то добавляла соус табаско в детскую смесь в бутылочках. Репортерша пришла в восторг, когда я описывала, как ты усаживала детей на высокие стулья, ставила тарелочки с кашей, надевала туфельки для степа и танцевала, ухитряясь одновременно нас кормить.
– Лживая маленькая сучонка! Репортерша пришла в восторг, когда ты сказала: «Моя мать придерживалась старой южной школы воспитания, когда истины вбивались ребенку ремнем по голой заднице».
Сидда затаила дыхание.
– Все пришли в восторг, – продолжала Виви, – когда прочли: «Сиддали Уокер, талантливый режиссер-постановщик блестящего спектакля «Женщины в лунном сиянии», в детстве столкнулись с жестокостью взрослых. Забитый ребенок привыкшей глумиться над детьми матери-чечеточницы, она привносит в свою работу редкостное и трогательное равновесие между личной сопричастностью и профессиональной отрешенностью: верный признак гения, преданно служащего музе театра». «Забитый ребенок»? Что за бред! Клеветническое дерьмо, изрыгаемое самым гнусным ребенком на свете!
– Мама, я не хотела обидеть тебя. И не произнесла и четверти из того, что навыдумывала проклятая журналистка. Клянусь, я…
– Ты мерзкая эгоистичная лгунья! Неудивительно, что у тебя не складываются отношения с людьми! Ты ни черта не знаешь о любви. Потому что у тебя душа жестокая! Помоги Боже Коннору Макгиллу! Только такой дурак, как он, отважится жениться на тебе!
Сидда, дрожа, вылезла из постели и подошла к окну своей квартиры на двадцать втором этаже Манхэттен-плаза. С того места, где она стояла, виднелась река Гудзон, напомнившая о Гарнет-Ривер в центральной Луизиане и о темно-красной воде, медленно текущей мимо невысоких берегов.
«Мама, стерва ты этакая! Злобная, мелодраматичная стерва», – подумала она, но когда заговорила, в сдержанном голосе звучала сталь:
– Все, что я сказала, вряд ли можно назвать ложью, мама. Или ты забыла тяжесть ремня в своей ладони?
Тут она услышала, как Виви со свистом втянула в себя воздух. Вместо слов из горла матери вырывалось нечто вроде шипения:
– Моя любовь была наградой, и ты ее предала. Я отобрала эту награду. И вырвала тебя из сердца. Ты изгнана за пределы галактики. Желаю тебе бесконечных угрызений совести.
Послышались короткие гудки. Значит, мать не захотела продолжать разговор.
И все же Сидда не смогла сразу положить трубку. Стояла, словно примерзшая к месту, рассеянно прислушиваясь к шуму Манхэттена за окном. Холодный мартовский свет быстро мерк, оставляя ее в полумраке.
После многих лет постановок пьес в провинциальных театрах от Аляски до Флориды, после бесконечных спектаклей во внебродвейских театриках Сидда была готова к успеху «Женщины в лунном сиянии». И когда наконец в феврале состоялась премьера, рецензии – все, как одна, – были восторженными. В свои сорок лет Сидда с удовольствием грелась в лучах славы. Она работала над постановкой вместе с драматургом Мэй Соренсон еще с первого чтения пьесы, в Сиэтлском репертуарном, «родной территории» Мэй. Она ставила не только премьеру в Сиэтле, но и спектакли в Сан-Франциско и Вашингтоне. Декорации сделал сам Коннор, а один из лучших друзей, Уэйд Конен, создал костюмы. Все четверо много лет были одной командой, и Сидда заранее наслаждалась возможностью разделить с приятелями победные лавры.
Первая рецензия Роберты Лиделл была буквально напичкана восторженными эпитетами.
«Сиддали Уокер поставила tour de force[4] Мэй Соренсон о вечных как мир отношениях «матери – дочери» не только бесстрашно и дерзко, но с искренним сочувствием. То произведение, что могло стать сентиментальным, плаксивым и примитивно комическим, в постановке Уокер кажется поразительно глубоким, трогательным и невероятно смешным. Уокер смогла услышать чистейшие тона сложной, грустной, остроумной и забавной пьесы Соренсон и преобразовала эти тона в постановку, ставшую скорее некой реальной частью жизни, чем сценическим спектаклем. Вся семья – ее секреты, убийства и поразительная душевная энергия – жива, здорова и находится сейчас в Линкольновском центре. И американскому театру стоит поблагодарить за это как Мэй Соренсон, так и Сиддали Уокер».
Откуда могла знать Сидда, что всего месяц спустя Роберта Лиделл сумеет втереться к ней в доверие и выудить сведения, которыми она обычно делилась только с психоаналитиком и близкими друзьями?
После этого оскорбительного интервью Виви, Шеп, отец Сидды, а также остальные родственники отменили заказы на театральные билеты. Сидде пришлось забыть о грандиозных планах, задуманных в предвкушении их визита. Она часто видела во сне плачущую Виви. И сама просыпалась в слезах. Последнее время ее брат, Малыш Шеп, и сестра Лулу не давали о себе знать. Впрочем, и отец тоже.
Единственный, кто не покинул ее в беде, был младший брат, Бейлор.
– Настоящий ядерный взрыв, Сиддо. Милашка Виви всегда хотела попасть в «Нью-Йорк таймс», но не таким же образом! Даже если отдашь ей свою кровь, все равно не дождешься прощения. Мало того, оказалось, не она звезда, а ты, и это ее убивает.
– А папа? – спросила Сидда. – Почему он не позвонил?
– Смеешься? – удивился Бейлор. – Мамочка держит его под каблучком. Я набрался храбрости спросить, почему он по крайней мере не оставил тебе сообщение на автоответчике. И знаешь, что он ответил? «Забыл, что именно мне приходится жить с Виви Уокер?»
Поговорив с братом, Сидда долго не вешала трубку. Ей так хотелось, чтобы кто-то встряхнул ее, избавив от чувства одиночества. Поэтому она не выдержала и написала матери:
«18 апреля 1993 г.
Дорогая мама!
Пожалуйста, прости меня. Я не хотела причинить тебе боль. Но это моя жизнь, мама. И я хочу свободно о ней говорить.
Я скучаю по тебе. По твоему голосу, безумному чувству юмора. Мне недостает твоей любви. Мое сердце разрывается при мысли о том, что ты со мной развелась. Пожалуйста, попытайся понять: я не отвечаю за то, что пишут посторонние люди. Пожалуйста, знай, что я тебя люблю. Я не прошу тебя не сердиться. Прошу только не выбрасывать меня из своего сердца.
Сидда».
После скандального интервью цифры билетных продаж взлетели вверх. «Женщины в лунном сиянии» стали настоящим хитом. В журнале «Тайм», в разделе «Женщина и театр», появилась статья о Сидде. «Американ плейхаус» пригласил ее для постановки телевизионного варианта, а Си-би-эс вела переговоры с ее агентом о работе над сериалом. Театры по всей стране, годами не желавшие ничего знать о Сиддали Уокер, теперь буквально дрались за честь получить модного режиссера.
И посреди всей этой суматохи Мэй ухитрилась приобрести права на постановку «Женщин» Клер Бут Люс, которые переделывала в мюзикл. Сиэтлский репертуарный получил весомый грант, чтобы пригласить Мэй, Сидду, Коннора и Уэйда для постановки силами местной актерской мастерской.
По мере того как приближался день их временного переезда в Сиэтл, Сидда все отчетливее ощущала нервное напряжение. Шея была постоянно сведена болезненным спазмом, и неизвестно, что терзало ее больше: этот самый спазм или тоска, высвобождавшаяся, когда Коннор ее массировал. Странно: все мечты Сидды сбылись – слава, известность, помолвка с человеком, которого она обожала. Но ей хотелось одного: лежать в постели, жевать макароны с сыром фирмы «Крафт» и прятаться от аллигаторов.
Как раз перед отъездом в Сиэтл она попробовала другой подход к Виви, написав очередное письмо:
«30 июня 1993 г.
Дорогая мама!
Знаю, ты все еще в бешенстве. Но мне необходима твоя помощь. Я ставлю в Сиэтле музыкальную версию «Женщин» Клер Бут Люс и не имею ни малейшего представления, откуда начать. Ты знаешь все о женской дружбе – недаром больше пятидесяти лет была задушевной подругой Каро, Ниси и Тинси. Ты настоящий эксперт в таких вопросах. И твое внутреннее ощущение драмы совершенно безошибочно. Для меня были бы неоценимым подспорьем твои идеи, воспоминания, короче, все о твоей жизни с я-я. Если не хочешь сделать это для меня, постарайся для американского театра. Пожалуйста.
С любовью,
Сидда».
Сидда и Коннор уехали в Сиэтл в середине июля. Поднимаясь в самолет, Сидда твердила себе: «У меня потрясающая жизнь. И восемнадцатого декабря я выйду за человека, которого люблю. Моя карьера на взлете. Я многого добилась. Друзья радуются моим успехам. Все прекрасно, в самом деле прекрасно».
В ночь на восьмое августа девяносто третьего года, когда луна за окном ярко освещала стеклянную поверхность озера Вашингтон, Сиддали Уокер проснулась с криком и в холодном поту. Мокрые глаза, пересохший, как пустынный песок, рот, зудящая кожа… она точно знала… знала наверняка, что Коннор, ее любимый, умер во сне и сейчас рядом с ней, в постели, лежит его остывающее тело.
«Я знала, – подумала она. – Он покинул меня. Ушел. Навсегда».
Каждая частичка напряженного тела Сидды стремилась уловить дыхание Коннора. Горячие безмолвные слезы лились ручьем, а неистовый стук сердца заглушал все остальные звуки.
Наконец она прижалась лицом к лицу возлюбленного, и когда соленые капли упали на подбородок Коннора, тот наконец проснулся и первым делом поцеловал ее.
– Люблю тебя, Сиддо, – пробормотал он в полусне. – Люблю тебя, Душистый Горошек.
Такие неожиданные признаки жизни испугали ее, и Сидда подскочила.
– Сиддо, – прошептал Коннор, садясь и притягивая ее к себе, – что случилось?
Сидда молчала.
– Все хорошо, Сиддо. Все хорошо.
Она позволила ему держать себя, но не поверила, что все хорошо. Немного погодя она вытянулась рядом с ним и притворилась спящей. И пролежала так три часа, мысленно вознося молитвы.
«Пресвятая Мария, – подумала она. – Утешительница скорбящих сердец, молись за меня. Помоги мне».
Когда над Каскадными горами поднялось солнце и рассерженные вороны принялись шумно драться в елях Дугласа, Сидда, взяв Хьюэлин, вышла на плоскую крышу. Наступило очередное холодное серое августовское утро в Сиэтле.
Спустившись вниз, Сидда встала на колени и почесала живот кокера. Может, она из тех женщин, кому в жизни предназначено любить только собак.
Она вошла в спальню и поцеловала Коннора в лоб. Он улыбнулся и открыл глаза. Она смотрела в их синеву и думала, что по утрам они всегда темнее, чем днем.
– Придется отложить свадьбу, Коннор. Только послушай меня, пожалуйста, – торопливо попросила она, ужаснувшись выражению его лица. – Не думаю, что смогу вынести это.
– Что именно?
– То, что ты умрешь и оставишь меня одну!
– Оставлю? – удивился он.
– Да. Когда-нибудь. Не знаю когда. И не знаю, как именно. Но это обязательно произойдет. И вряд ли я смогу это вынести. Вчера ночью ты перестал дышать. Вернее, я так подумала.
Коннор уставился на нее. Сидда Уокер была тонкой натурой. Он понимал это. И любил.
– Господи, Сидда, я совершенно здоров. И вовсе не переставал дышать. Просто спал. Вспомни, как крепко я сплю.
Сидда повернулась к нему:
– Прошлой ночью я проснулась в полном убеждении, что ты умер.
Он погладил ее по щеке. Она отвернулась, упорно рассматривая свои стиснутые кулаки.
– Я просто не смогу еще раз пережить то, что пережила вчера. Не хочу, чтобы меня бросили.
– Что все это значит, Сидда?
Коннор откинул одеяло и встал с постели. Высокий и гибкий, он еще не отошел от сна, и пахло от него хлопком и мечтами. В свои сорок пять Коннор был строен и подтянут.
Хьюэлин дружелюбно постукивала хвостиком по деревянному полу. Коннор нагнулся, погладил собаку и, опустившись на колени перед Сиддой, взял ее руки в свои.
– Сидда, ни для кого не секрет, что я когда-нибудь умру. И ты тоже. Тут нет ничего необычного, Душистый Горошек.
Сидда вздохнула:
– А для меня это новость.
– Ты боишься. Верно?
Сидда молча кивнула.
– Это из-за истории с твоей матерью?
– Нет. Никакого отношения к моей матери.
– Знаешь, – продолжал он, – мне придется смириться с мыслью, что в один прекрасный день ты тоже сыграешь в ящик. То есть вполне можешь умереть прежде меня. И это я останусь один.
– Нет, все будет не так.
Коннор поднялся, снял со спинки кресла-качалки зеленый фланелевый халат и закутался. Сидда следила глазами за каждым его движением.
– Хочешь отменить свадьбу? – тихо спросил он. – Это такой традиционный луизианский способ вежливо дать понять, что все кончено?
Сидда вскочила, подошла к нему и, обхватив за талию, положила голову на грудь. Ее макушка уютно уместилась у него под подбородком.
– Нет, – прошептала она. – Я не хочу, чтобы между нами все кончилось. Я люблю тебя. И всегда буду любить. Прости, мне ужасно жаль.
Коннор опустил голову. Сидда слышала, как бьется его сердце.
– Как долго мы об этом говорим, Сид?
– Не знаю. Недолго. Не знаю.
Коннор отстранился и шагнул к окну.
Сидда ждала, опасаясь, что зашла слишком далеко.
– Я не собираюсь вечно скитаться в чистилище, – выговорил он, глядя на Каскадные горы. – Не дергай меня, Сидда. Я не мазохист.
«Пожалуйста, Господи, – молилась она, – не дай мне потерять Коннора».
– Хорошо, – смирился он, повернувшись наконец к ней. – Хорошо. Мне это не нравится, но я согласен.
Они снова забрались в постель, Сидда прижалась к Коннору, и они долго лежали молча. Понадобилось четыре года дружбы, четыре года совместной работы в театре, прежде чем Сидда призналась, что полюбила его с первой встречи. Она ставила спектакль в чикагском театре «Гудман мемориал», а Коннор был художником. Ей хотелось поцеловать его с той минуты, как они увиделись. Что-то в его медлительной улыбке, лице, стройной фигуре, взрывах воображения… Что-то атлетическое и одновременно грациозное в походке, что-то завораживающее в манере держаться…
И теперь они лежали в объятиях друг друга. И Хьюэлин, растянувшаяся на краю кровати, обожающе взирала на них.
Сидда вздохнула:
– Пожалуй, мне нужно немного побыть одной. Когда мы приехали в Сиэтл, Мэй предложила мне охотничий домик своей семьи на озере Куино.
– Далеко от Сиэтла?
– Часа три, полагаю.
Коннор всмотрелся в ее лицо.
– Ладно, – обронил он, теребя уши Хьюэлин. – А мадам возьмешь с собой или оставишь здесь?
– Пожалуй, возьму.
Коннор придвинулся еще ближе и стал целовать Сидду медленно и страстно. Ее увлекло в мир тепла и наслаждения.
«Секс исцеляет, – твердила она себе, – волнения убивают».
Но сейчас ей было трудно отдаться такому удовольствию, такому утешению.
За четыре месяца до того, как ей предстояло выйти за Коннора, Сидда вдруг ощутила, что на сердце у нее лежит тяжелый черный камень, надежно отсекавший сияние счастья. Ноги и руки находились в постоянном напряжении, словно она с утра до вечера несла неусыпную вахту. Словно застыла в ожидании, пока валун сам собой исчезнет и все станет по-прежнему.
2
Виви Уокер медленно направлялась вниз по обсаженной деревьями подъездной аллее Пекан-Гроув, чтобы забрать почту. Еще пару минут назад она лежала на банкетке под окном кабинета, читая роман и слушая записи Барбры Стрейзанд, но ее внимание привлек шум мотора почтового грузовика. В свои шестьдесят семь Виви все еще пребывала в прекрасной форме благодаря теннисным тренировкам дважды в неделю. Правда, она набрала пять фунтов после очередной попытки бросить курить, но по-прежнему могла сойти за довольно молодую женщину. Ноги, хоть и не загорелые, все еще были сильными и мускулистыми. На слегка подкрашенных, коротко стриженных светло-пепельных волосах красовалась дорогая шляпка из лучшей черной соломки, купленная тридцать пять лет назад. Сегодня на Виви были полотняные шорты, подкрахмаленная белая блузка и теннисные туфли. Из драгоценностей только браслет из золота высшей пробы, обручальное кольцо и серьги с крохотными бриллиантиками. Ни один человек в Сенле[5] не мог припомнить, чтобы летом она одевалась как-то иначе. Почтовый ящик был забит каталогами торговцев одеждой со всей страны. Шеп Уокер, ее муж, так и не смог преодолеть влечение былого сельского мальчишки к призыву «Товары – почтой!». Из груды выскользнул счет от «Уэйленс» из Торнтона, где Виви только сейчас заказала потрясающий белый брючный костюм.
Был еще конверт. Серый, тонкая бумага, штамп Сиэтла. Почерк старшей дочери.
В животе неприятно засосало. Если Сидда снова просит бумаги я-я, пусть не надеется. Эта девчонка ничего не получит. Ничего. После того как унизила мать, ни о какой помощи не может быть и речи.
Все еще стоя на аллее, Виви вскрыла конверт ногтем большого пальца и стала читать.
«10 августа 1993 г.
Дорогие мама и папа!
Я решила отложить свадьбу с Коннором и хочу сказать вам об этом сама, прежде чем вы услышите это от кого-то другого. Я знаю, как быстро распространяются в Торнтоне слухи.
Моя беда в одном: я просто не знаю, что делаю. И не знаю, как любить.
Вот и все мои новости.
С любовью,
Сидда».
«Черт, – подумала Виви. – Черт, черт, черт».
Вбежав в кухню, Виви встала на табурет и потянулась к высоко висевшему шкафчику, где обычно прятала сигареты, но тут же опомнилась, осторожно сползла на пол и вместо этого подобралась к полке с поваренными книгами. Вытащила забрызганный соусом экземпляр «Рецепты Ривер-роудз», открыла на странице ЮЗ. Там, рядом с рецептом этуфе с лангустами миссис Хансен Скоуби, лежал снимок Сидды с Коннором, посланный в тот день, когда они объявили о помолвке. Единственный, который не уничтожила Виви.
Вглядевшись в фото, она сунула в рот пластинку антиникотиновой жвачки и подняла трубку.
Полчаса спустя Виви вынула из плеера диск Барбры Стрейзанд, схватила сумочку, прыгнула в темно-синий джип-«Чероки» и помчалась по длинной аллее, ведущей из Пекан-Гроув в большой мир.
И все же, когда подъехала к дому Тинси, оказалось, что Ниси и Каро уже здесь. Ширли, горничная Тинси, успела настрогать сандвичей и сделать два термоса «Кровавой Мэри». Подруги уселись в красный «сааб-кабриолет» Тинси, на свои обычные места, не менявшиеся с сорок первого года: Тинси за рулем, Виви рядом с ней, Ниси позади Тинси, Каро за спиной Виви. Только в отличие от прежних времен Каро не уложила ноги на спинку переднего сиденья. Не потому, что беспокоилась о приличиях. Просто последнее время ездила только с кислородной подушкой. Не то чтобы подушка требовалась постоянно. Так. На всякий случай.
Тинси включила кондиционер на полную мощность, и я-я по очереди прочитали письмо Сидды, после чего Тинси опустила крышу, а Виви снова сунула диск с Барброй Стрейзанд в плеер. Все дружно натянули шляпы, солнечные очки и шарфы. Машина понеслась в направлении Спринг-Крик.
– Ну так вот, – начала Виви. – Я стояла у почтового ящика и сочиняла молитву… вернее, «ультра-томато», как Сидда в детстве называла ультиматум. Я сказала: «Слушай, Старый падре…» Не «пожалуйста, слушай», просто «слушай».
– А я думала, cher[6], ты молишься только Матери многомилостивой, – заметила Тинси. – Разве ты не плюнула на Старого пердуна?
– Пожалуйста, Тинси, прекрати, – попросила Ниси. – Ты выставляешься, только чтобы шокировать меня.
– Но это правда, – объяснила Виви. – Я давно отреклась от Бога Отца, Старого падре, как зовет его Шеп. Но на всякий случай решила подстраховаться.
– Это никогда не вредно, – согласилась Каро.
– Я всегда говорю: на всякий случай молись всем подряд, не помешает, – кивнула Ниси, единственная, кто все еще считал, что папа вполне нормален. – Тем более что Святая Троица в самом деле существует, хотя все вы переделали католическую религию по своему вкусу.
– Брось, Ниси, – отмахнулась Тинси. – Ты не в церкви, так что нечего проповедовать. Сама знаешь, все мы в душе по-прежнему примерные католички.
– Я просто считаю, что обращаться к Господу всемогущему «Старый пердун» – немного кощунственно, вот и все, – подчеркнула Ниси.
– Bien, bien[7], – буркнула Тинси. – Не отвлекайся, святая Дениза.
Виви открыла термос и налила «Кровавую Мэри» в пластиковый складной стаканчик.
– Каро, мивочка, держи, – прокартавила она, передавая стаканчик Каро. – Тинси, поедем не по автостраде, а по старой дороге, хорошо?
– Как скажешь, крошка, – откликнулась Тинси.
Старая дорога была одноколейкой, прорезавшей сельскую местность и вьющейся вокруг Байю-Овелье. Движение здесь было меньше, чем на автостраде, а росшие по обе стороны деревья отбрасывали густую тень.
– Думаю, Бог обязан мне особыми милостями для Сидды, поскольку забрал ее близняшку. То есть разве мне не полагается скидка?
– Совершенно верно, – объявила Ниси. – Сидда должна получить все милости, которыми Господь наградил бы близняшку, если бы тот выжил.
– Слава тебе, – саркастически бросила Каро. – Сестра Мэри Ниси-все-разъясняет-как-по-писаному.
– Тинси, – осведомилась Виви, – ты, случайно, не из Отмеченных?
– Черт возьми, нет, – фыркнула Тинси.
– За это нас могут упечь в Бетти, – предупредила Виви, наливая Тинси коктейль.
– Нас могут упечь в Бетти за многое другое, – заметила Тинси, выравнивая машину. Это она много лет назад так окрестила Центр Бетти Форд[8], и теперь это слово стало частью лексикона я-я.
– Ниси, – спросила Виви, поднимая стаканчик, – капелюшечку?
– Совсем маленькую.
– Передай Барбре, чтобы орала потише, – недовольно попросила Каро. – Я ничего не слышу из-за ее воплей.
Тинси прикрутила звук в си-ди-плеере и поймала взгляд Каро в зеркальце заднего вида.
– Знаешь, теперь они такие маленькие, что со стороны даже незаметно.
– В тысячный раз, Тинси: мне не нужен слуховой аппарат.
Виви тут же обернулась и стала что-то говорить одними губами. Ниси мгновенно к ней присоединилась.
– Сумасшедшие идиотки, – рассмеялась Каро. – Немедленно заткнитесь.
– Я все еще зла как черт на Сиддали Уокер, – призналась Виви, глотнув «Кровавой Мэри». – Нагло очернить меня в самой большой газете страны! Кто на моем месте не взбесился бы?! Но мой материнский радар подает сигналы, и игнорировать их как-то не получается.
– Я всегда прислушиваюсь к твоим сигналам, – похвасталась Ниси.
– Это все фотография, – вздохнула Виви. – Фотография с объявлением о помолвке.
Она вынула снимок и передала на заднее сиденье.
– Сидда тут была просто неотразима, – заметила Ниси, – пусть даже объявление показалось мне весьма заурядным.
– Нет, взгляните хорошенько, – настаивала Виви.
Каро и Ниси принялись изучать фотографию, прежде чем передать Тинси, которая уже нетерпеливо прищелкивала пальцами. Несколько минут Каро насвистывала Шестой Бранденбургский концерт Баха, прежде чем заявить на середине такта:
– Все дело в улыбке.
– Точно! – воскликнула Виви, оборачиваясь. – Сиддали Уокер уже с десяти лет так не улыбалась на фотографиях!
Тинси посигналила и сбросила скорость на подступах к старой бакалейной лавке с полуразрушенным фасадом. Здание попало в плен кудзу[9], и лозы, походившие на странные волосы горгоны Медузы, росли прямо из ржавых бензоколонок «Эссо».
Тут Тинси свернула на дорогу поуже, над которой во многих местах смыкались кроны виргинских дубов, так что женщины словно въехали в волшебный тоннель. Эти деревья считались старыми еще шестьдесят лет назад, когда подруги были детьми. Постепенно они замолчали, и тишина окутала их зеленым покоем.
Ни одна из женщин не могла сказать, сколько раз они проезжали под этими деревьями по пути в Спринг-Крик. Сначала совсем маленькими девочками, вместе с родителями, потом с мальчиками, воруя талоны на бензин, чтобы добраться до заповедных вод ручья. И далее лето за летом, пока росли дети и можно было остаться без посторонних на два-три месяца, накладывая косметику, только когда мужья приезжали на выходные.
– Они так улыбаются, только пока не начали расти груди, – пояснила Тинси.
– Вроде как улыбаются себе, а не парню с чертовой камерой, – вторила Каро.
– У меня тоже была такая улыбка, – вспомнила Виви. – Точно знаю. До того, как я начала проклинать веснушки и втягивать живот.
– Все дело в том, что Сидда не позирует, Господи Боже ты мой! – воскликнула Каро. – Не изображает женщину, которая, черт побери, только что обручилась.
– Каро, – упрекнула Ниси, – у тебя ужасно пронзительный голос.
Каро мягко сжала ее руку.
– Ниси, подружка, мне шестьдесят семь. И я могу орать сколько пожелаю.
– Мелисса говорит, ее психоаналитик считает, что я боюсь резкости. Пристрастие к безмятежности. Только не могу понять, почему пристрастие, если я всего лишь стараюсь представлять все в розовых и голубых тонах, – пожаловалась Ниси.
