Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
– Вы, должно быть, Коннор, – продолжал Чак, целуя его в щеку на европейский манер. – Я меньшая половинка Тинси. Она просто бредит вами. Добро пожаловать в Торнтон, где греховная южная половина штата соединяется с жадным до покаяния Севером.
Снова обняв Сидду, он пристально всмотрелся в ее лицо и добавил:
– И нос просто шикарный.
– Нос? – удивился Коннор.
– Она снесла половину этого курносого красавца, столкнувшись с трамплином во время первого прыжка, – пояснил Чак. – Счастлив видеть, что он снова вырос.
До чего же чудесно нежиться в объятиях Чака! И вспоминать о той Пасхе, когда он и Тинси помогли сохранить ее семью.
– Дорогой мой, как же мы давно не виделись, – улыбнулась она. – Где Тинси? И остальные я-я?
– Тинси нуждается в отдыхе, чтобы сохранить красоту. Ниси и Каро последовали ее примеру. Я последний из старой гвардии, дорогая, но силы уже не те. Мне тоже пора на покой. Кроме того, я достаточно истощил хозяйское гостеприимство.
– Никогда! И ты это знаешь! – возмутилась Виви.
– Потрясающая вечеринка! – поклялся Чак, целуя Виви. – Еще раз с днем рождения, Виви. Невозможно поверить, что тебе уже тридцать девять. Явно придает новый смысл выражению «неподвластный времени».
Виви засмеялась и тоже поцеловала его.
– Доброй ночи, Чак, – сказал Шеп, обнимая его за плечи. – Спасибо за помощь.
– Доброй ночи, Сидда, Коннор, – кивнул Чак, направляясь к безупречно отреставрированному «бентли». – Сидда, пожалуйста, не стесняйся объяснить своему amoreux[88], что я не настоящий кейджан. Что поделать, если мне выпало счастье жениться на принцессе!
– Думаю, мне тоже не мешает выспаться, – заявил Шеп, едва отъехал «бентли». – Последнее время я после десяти вечера мало на что гожусь.
– Поразительно, что ты протянул так долго, – поддела Виви.
– Маленькая птичка шепнула, что сегодня вечером нас может ждать сюрприз, – хмыкнул он, едва заметно подмигнув Сидде. – Эти я-я – ужасно болтливый народец!
Сидда быстро чмокнула отца в щеку.
– Доброй ночи, папочка. Я тебя люблю.
– И я, моя горошинка. Очень.
В этот момент откуда-то из-за дома послышались взрывы раскатистого смеха.
– Кто там? – удивилась Сидда. – Еще гости?
– Наша Матерь Жемчуга! – всполошилась Виви. – Едва не забыла! На причале сидит твой дядя Пит с мальчишками. Играют в бурре вот уже невесть сколько времени!
– Бурре? – недоуменно переспросил Коннор.
– Ну да, – подтвердила Виви, вскинув брови. – Пойдемте туда. А вы играете, Коннор?
– О нет, мэм.
Сидда так и приросла к земле, услышав это «мэм». Подобные выражения никогда еще не слетали с губ этого природного янки.
– Сидда только недавно рассказала мне о бурре, – продолжал он. – Я с удовольствием посмотрел бы.
– Коннор настоящий ас в покере, мама, – вставила Сидда. – В каждом театре, где он работает, у него полно приятелей по покеру. Ночами просиживают – что в Нью-Йорке, что в Мэне, что в Сиэтле.
Она знала, что всякий картежник пользовался самыми искренними симпатиями Виви независимо от того, был ли он шулером, мошенником или республиканцем.
– Что может знать Сидда о бурре? – презрительно фыркнула Виви. – Она в жизни не играла.
– Верно, мама, – кивнула Сидда. – Зато рассказала Коннору, какой ты блестящий игрок.
– Да. И клялась, что вы одна из лучших во всем штате, – польстил Коннор.
Виви остановилась и перевела взгляд с дочери на будущего зятя.
– Это вы пытаетесь меня умаслить? – догадалась она с широкой улыбкой. – Ладно, считайте, что я настолько доверчива.
Сидда едва не заплакала, увидев, в какой восторг пришла мать от такой мелочи.
– Ужасно рада, что ты встречаешься с картежником, Сиддали, – похвалила Виви. – Жду не дождусь, когда можно будет отнять у него последние денежки.
Она привела Коннора и Сидду на маленький, выдававшийся в воду причал позади дома Уокеров. Там, в свете двух старых торшеров, от которых отходил длинный оранжевый шнур, исчезавший в маленьком домике для игр, где Сидда когда-то устраивала чай для подруг, стоял карточный стол. На небольшом походном табурете красовалось блюдо с едой. Вокруг стола на складных стульях сидели братья Сидды, Бейлор и Малыш Шеп, ее дядя Пит и кузен Джон Генри Эббот. Из небольшого плеера несся голос Ирмы Томас, поющей блюз. С деревьев, клонившихся над водой, словно ведьмины волосы, свисал седой испанский мох.
Наконец-то она очутилась в самом сердце Луизианы! Сейчас бы поднять занавес, выйти на сцену и объявить: «Это и есть моя родина!»
Но тут не сцена. Ее тянет устроить бестолковую непредсказуемую импровизацию!
Заметив Сидду, игроки, как один, окаменели от изумления. Сидда прекрасно понимала, о чем они думают: «Теперь держись, Сидда и Виви оказались в одном штате! И носи они оружие, наверняка уже схватились бы за пистолеты».
Страшно представить, что им пришлось вынести! Бедняги оказались между молотом и наковальней. События развивались стремительно. Отказ Бейлора представлять Виви в иске против Сидды. Рассылка всем родственникам заверенных нотариусом писем с формальным извещением о лишении старшей дочери наследства. Широко известное (в Торнтоне) увольнение поверенного, много лет представлявшего семью Уокер, за совет хорошенько подумать, прежде чем вычеркивать Сидду из завещания. Многократные попытки Виви добраться до Артура О. Зальцбергера-младшего, издателя «Нью-Йорк таймс», с целью высказать все, что она о нем думает. Отчаянные и бесплодные старания Виви заставить руководство библиотеки округа Гарнет сжечь выпуск и микрофиш номера «Нью-Йорк таймс» с оскорбительным интервью. Последующий отказ от абонемента. И конечно, ее восторг от собственной проделки, когда пришлось восстановить абонемент под вымышленным именем.
Бейлор неизменно сообщал Сидде о каждом новом событии, надеясь, что провинциальная драма маленького городишки искренне рассмешит сестру, но ее осиротевшее сердце болело еще сильнее. Поэтому сейчас было трудно осуждать родственников, не спешивших ее обнять.
К чести Бейлора нужно сказать, что он очнулся первым. Перекрестился, шлепнул картами о стол и вразвалочку подошел к Сидде. Не успела та оглянуться, как он подхватил ее, подбросил, закружил и притворился, будто хочет швырнуть в воду.
– Давай! – загомонили остальные. – Действуй! Ее давно пора немного подмочить! Окрестить в байю!
– Только посмейте! – весело завизжала Сидда.
В последнюю минуту Бейлор остановился, поставил ее на землю и сгреб своими лапищами.
– Ах ты, маленькая хитрюга! Как это ты пробралась сюда без моего ведома?! И никто не известил меня, Великого Стража?! Я думал, твой паспорт конфискован!
– Да уж, за ней нужен глаз да глаз! – вторила Виви.
Повернувшись к Малышу Шепу, так и не поднявшемуся из-за стола, Сидда сказала на «поросячьей латыни»[89]:
– Здравкаствуйка, Шепака-братика.
– Иди сюда, старшая сестричка, и обними меня, – потребовал он. – Думал, что уже никогда тебя не увижу.
Сидда едва не задохнулась в его медвежьих объятиях.
– Господи, какая ты красавица, – шепнул он, гладя ее по голове. – Что за волосы, что за кожа! И как ты ухитряешься выглядеть так здорово?
– Удача? Любовь? Близорукий младший брат? – предположила Сидда.
– Нет, правда, – засмеялся Малыш Шеп. – Здешние женщины недолго цветут, Сидда.
– Покорнейше прошу прощения, – вмешалась Виви.
– Нет, мама, – принялся оправдываться он. – Я имел в виду только свою возрастную группу!
– А вот на этом месте тебе лучше остановиться, сынок, – посоветовал дядя Пит.
– Как ты поживаешь, Шеп? – спросила Сидда.
– Грех жаловаться, сестричка. Разыгрываю сданные карты. Прости, что не отвечал на письма. Жизнь, сама понимаешь.
– Сидда, – улыбнулся дядя Пит, выступив вперед и тоже обняв ее, – рад видеть тебя дома. Давненько не встречались.
Виви предостерегающе кашлянула, и он немедленно обхватил плечи сестры.
– Наша именинница, – тепло объявил он. – Как ты, моя маленькая Вонючка?
Виви, смеясь, прижала руку брата к своему сердцу.
– Пока что это лучшая вечеринка из всех, что у меня были. И все здесь, кроме Лулу.
– Кстати, а где Лулу? – вспомнила Сидда. Они с сестрой почти не общались, а после газетного скандала Лулу вообще исчезла из вида.
– Талула в Париже, – сообщила Виви. – Оставила свой дизайнерский бизнес на партнера и упорхнула во Францию.
– Вернее, упорхнула с французом, – поправил Бейлор.
– Его семья владеет там винодельней, и буквально на днях он получает развод, – добавила Виви.
Сидда взяла Коннора за руку:
– Хочу представить всем вам Коннора Макгилла, моего любимого янки. И кстати, он чертовски хорошо играет в карты.
Коннор громко застонал.
– Нет-нет, она все не так поняла! Спутала с каким-то другим янки – мы все на одно лицо Я не отличу королевы от двойки… я хотел сказать «двух».
– Ну да, как же, – кивнул Бейлор, пожимая ему руку. – Слыхал я о парнях из Мэна. Настоящие головорезы. Все эти долгие ночи и тому подобное. Бери стул, дружище, выпей пивка. Будем рады обчистить тебя… то есть ввести в беспощадный мир луизианского бурре. Мы со старшим братом научились бурре еще в колыбелях, когда сосали бутылочки, сдобренные бурбоном.
– Спятивший идиот, – с наслаждением выговорила Виви. – Это был не бурбон, а табаско!
– Что нужно сделать чужаку, чтобы заслужить глоток пива?
– Не стесняйся, Коннор, – пригласил дядя Пит. – У нас еще остались холодные креветки и жареные лягушачьи ножки.
– Да я лучше поплаваю среди акул байю, – ужаснулся Коннор, открывая бутылку и придвигая стул.
Все засмеялись. Очевидно, им понравился Коннор. Сидда только улыбалась, глядя, как на ее глазах театральный художник, получивший образование в Йеле, превращается в Доброго Старину Коннора.
Он глотнул пива, встал, подошел к Сидде, перегнул ее через руку и без всякой видимой причины, если не считать колдовства байю, запечатлел на губах крепкий влажный поцелуй.
Вся шайка под зорким взглядом Виви радостно завопила, и Сидде все это было как бальзам на душу.
Уводя Сидду в дом, мать сказала:
– Гости почти все съели, но кое-что все-таки осталось. Давай я тебя покормлю.
Пока она возилась на кухне, Сидда вышла во двор и села на качели. Рядом стояли кейджанская плита и несколько столов: должно быть, здесь варили лангустов.
Виви на секунду замерла в дверях: мгновенное колебание, граничащее с застенчивостью. Но это продолжалось какие-то доли секунды, прежде чем она направилась к Сидде и протянула бокал шампанского и глубокую тарелку, до краев наполненную мясом лангустов, молодым картофелем, кукурузными початками и ломтиками намазанного маслом французского хлеба.
– Спасибо, мама, – выдохнула Сидда, только сейчас осознав, как проголодалась.
– Твой отец сам готовил. Я и пальцем не шевельнула. Прости, что так мало осталось. Гости все подмели.
– О, хватит и этого, – заверила Сидда.
– Сможешь есть лангустов на качелях или сядешь за стол?
– Мама, я еще не забыла, как высасывать головы луизианских лангустов, где бы при этом ни сидела.
– Возьми салфетки, – велела Виви, вытаскивая из-за пояса два больших квадрата розового полотна.
Заправив один за воротник блузки, как слюнявчик, а другой подложив под тарелку, Сидда принялась чистить лангуста.
– Не хочешь присоединиться? – спросила она, показывая на свободное место рядом с собой.
– Спасибо за то, что предложила мне сесть на мои собственные качели! – отрезала Виви тоном, значения которого Сидда не поняла, и уселась так близко, что их тела соприкасались. Но при этом смотрела прямо перед собой, держа одну руку за спиной. И Сидда вдруг сообразила, что мать до сих пор ни разу не закурила.
Боясь сказать что-то не то, она молча ела лангуста.
– Восхитительно.
– Слава Богу, луизианские мужчины умеют готовить, – откликнулась Виви.
– Но не так восхитительно, как твое этуфе, конечно.
– Ниси тебе оставила?
– Я и забыла, что у еды может быть такой вкус, – призналась Сидда.
– Тебе вправду понравилось?
– Понравилось?! Мама, то этуфе, что ты послала мне, посрамило самого Поля Прудома! По сравнению с тобой он недостоин быть поваром в дешевой забегаловке!
– Что же, спасибо. Я известна своим этуфе, если помнишь. Училась готовить у Женевьевы Уитмен.
– Спасибо, что послала его в Куино, мама.
– Единственное, что я делала хорошо, – кормила вас, – вздохнула Виви. И что-то в ее голосе поразило Сидду. Она неожиданно для себя догадалась, что мать нервничает не меньше ее.
– Ты делала куда больше хорошего, чем дурного! – выпалила она.
Обе замолчали, не зная, что сказать.
– Ты прекрасно выглядишь, мама. Лучше некуда.
– Это ты изумительно выглядишь. Кажется, ты похудела.
Сидда улыбнулась. Наивысшая похвала в устах матери.
– А вот я поправилась. Это все поднятие тяжестей: наращивает мышцы. И бросила курить. Плюс все эти «сникерсы».
– Ты просто невероятна! А я вот уже сколько лет не могу заставить себя поднимать тяжести! – хмыкнула Сидда.
– Я не выгляжу чересчур толстой? – спросила Виви.
Невозможно сосчитать, сколько раз она задавала дочери этот вопрос. Но теперь Сидде послышался иной смысл, словно на самом деле мать спрашивала: «Не слишком ли я погрузнела? И не похудеть ли мне ради тебя?»
– Нет, мама. Ты не выглядишь толстой. В самый раз. Не слишком много, не слишком мало.
Виви, едва освещенная лунным светом, смотрела куда-то вдаль.
– Твой отец, – сказала она, едва сдерживая слезы, – засадил подсолнечником почти триста акров. Это его второй урожай за сезон. Не хлопок. Не соевые бобы. Подсолнечник. Вот подожди, увидишь все это при свете дня. Он твердит, что приманивает птиц для охоты, но все равно никто не поверит. Триста акров подсолнечника, чтобы приманить пару несчастных голубей? Да в день открытия голубиной охоты он только и делает, что щелкает камерой!
Она глубоко вздохнула.
– Представляешь, Сидда, там настоящий Ван Гог! Думаешь, что знаешь человека, если прожила с ним почти пятьдесят лет, а он вдруг берет и выкидывает такое. И все ради красоты.
Она всхлипнула, но тут же шмыгнула носом и легонько похлопала кончиками пальцев под глазами.
– Ах, эти чертовы мешки!
Она повернулась так, чтобы Сидда могла ясно видеть ее темно-карие глаза, молочно-белую кожу с крапинками веснушек, чуть отвисший подбородок.
– Это мой праздник, – капризно заявила Виви тоненьким голоском непослушной девчонки, – хочу и плачу.
И тут же разразилась смехом. Сидда громко вторила ей. Господи, до чего же хорошо снова смеяться со своей матерью!
– Что заставило тебя сделать это? – вырвалось у Виви. – Сесть на самолет и прилететь в такую даль?
– Лаванда. Это все Лаванда.
Виви отвернулась и, помолчав, спросила:
– Ты ничего не вынула из моего альбома? Ничего не потеряла? Все, что там лежит, – бесценно. Эти сокровища не купить ни за какие деньги.
– Я привезла «Божественные секреты племени я-я» с собой, мама. Хочешь, принесу прямо сейчас?
– Нет, не вставай. Потом.
Но Сидда уже шагала к машине. Когда она открыла дверцу, Виви увидела лицо дочери в свете автомобильных огней. Такая красивая и сосредоточенная. Точно такой же она была в молодости.
Сидда вернулась к качелям, захватив альбом и небольшой сверток в подарочной упаковке, который незаметно сунула в карман полотняного жакета. Первым делом она вручила альбом матери.
– Я взяла его с собой в самолет. Не хотела, чтобы с ним что-то случилось. В своей записке ты просила вернуть его в целости и сохранности.
Виви осмотрела альбом. Осторожно погладила переплет и поднесла руки ко рту.
– Речь шла не об альбоме, – прошептала она.
– Мама, – с улыбкой напомнила Сидда, – ты настоятельно подчеркнула, что закажешь меня, если…
– Я хотела, чтобы ты вернулась ко мне живой и невредимой, – призналась Виви.
– О, мама, – с трудом выговорила Сидда, кладя руку на плечо матери. От той пахло знакомыми духами «Ове», волшебной смесью груш, фиалок, фиалкового корня и ветивера. И под этим запахом таился еще один: природный аромат Виви, исходивший от ее кожи, от самых молекул, из которых состояло ее тело. И в ночном воздухе Луизианы Сидда снова ощущала первый запах, который вдохнула, только появившись на свет.
Лампочка на телефонном столбе в конце подъездной дорожки отбрасывала какой-то старомодный, деревенский свет, сливающийся с огнями рождественской гирлянды, развешанной вокруг качелей. Сидда смотрела на мать и замечала ее стареющую, почти прозрачную, покрытую мелкими морщинками кожу. Морщинками, образовавшимися за много лет стараний скрыть страх очаровательной улыбкой. Видела мужество матери. Ее боль.
И, глядя вместе с ней в темноту полей, где росли сотни подсолнухов, Сидда думала, что никогда не узнает свою мать. Не больше, чем отца, Коннора или себя.
Я упустила что-то важное. Дело не в том, чтобы узнать другого человека или научиться его любить. Вопрос, в сущности, очень прост: насколько нежными мы способны быть? И насколько гостеприимными, чтобы принимать себя и других в свои сердца?
И здесь, во дворе плантации Пекан-Гроув, в сердце Луизианы, еще не испытавшей первого в этом году заморозка, Сиддали Уокер сдалась. Отказалась от необходимости знать. Отказалась от необходимости понять. Просто сидела рядом с матерью и чувствовала силу их совместной хрупкости.
Она вернулась домой без сознания вины.
Виви протянула руку, и Сидда взяла ее. Их соединенные ладони лежали между ними на качелях. Обе одновременно опустили глаза и заметили одинаково белую кожу, форму пальцев и расположение вен, разносящих кровь я-я по их телам.
– О Господи, – вздохнула Виви.
– О Господи, – отозвалась Сидда.
Всего несколько звуков… словно мать и дочь дышали одной грудью. И без слов принялись отталкиваться ногами от земли. Качели стали раскачиваться. Не резко и не высоко. Плавно, едва заметно, как колыбель, заключившая в себя мать и дочь, две разные и равные планеты, летящие сквозь космос осенней ночью.
– Я хочу кое-что подарить тебе, – прошептала Виви, сунув руку в карман брюк.
Сидда вопросительно посмотрела на мать. Та молча вложила что-то в ладонь дочери. Разжав пальцы, Сидда увидела маленькую бархатную коробочку. Внутри оказалось кольцо с бриллиантами, подаренное Виви отцом на шестнадцатилетие.
– Отец дал мне его в ночь моего шестнадцатого дня рождения, – просто объяснила Виви. – Однажды я чуть не потеряла его, но сумела вернуть.
И величественно, как жрица, вынула кольцо и дрожащими, мягкими, покрытыми желтыми старческими пятнами руками надела на палец дочери и поцеловала ее ладонь. Не так, как целуют руки любовника, а как целуют пальчики ребенка, розовые, пухлые и такие хрупкие, что сжимается сердце.
Ощутив влагу материнских слез, Сидда, в свою очередь, поднесла к губам ее руку и прижала к щеке. И обе дружно заплакали. Ни рыданий. Ни всхлипов, только молчаливо текущие по щекам слезы.
– Спасибо, мама, – выдохнула Сидда. – За все божественные секреты, которые ты хранила.
– Секреты? – шмыгнула носом Виви. – О, мивочка! Если ты об альбоме, так это чепуха! Половину всей этой чепухи я уже и не помню! Видела бы те документы, что я тебе не послала! Вот где настоящие секреты!
«Это и есть моя мать. Настоящая мать», – думала Сидда.
– Говорю тебе, – сквозь слезы сказала Виви, – стыд и позор, что «Ванда бьюти» больше не выпускают!
– Да, пригодилось бы таким грешницам, как мы, – согласилась Сидда, – то и дело нарушающим Пятую Заповедь Красоты и Привлекательности.
– «Мои любовные лучи постепенно меркнут. И скоро погаснут совсем».
– «Погаснут в окружении морщин и мешков под глазами, – подхватила Сидда. – Любой девушке встречается немало препятствий в войне за любовь».
– Чертовски верно, – согласилась Виви.
– О’кей. Сейчас моя очередь, – объявила Сидда, доставая из кармана сверток, который поцеловала, прежде чем вручить матери.
Виви сорвала розовую обертку и осторожно вынула крохотный стеклянный пузырек – размером с цветок наперстянки. Сосуд был очень старым, и поверх стекла вилась серебряная сеточка. В центре маленькой завинчивающейся крышки зеленела нефритовая горошинка. Виви нерешительно сняла крышку и поднесла пузырек к носу.
– Это не для духов. Для чего-то другого, верно?
– Верно, мама. Для чего-то другого.
Вив задумчиво склонила голову набок.
– Скажи.
– Это называется слезница. Крохотный кувшинчик для слез. В прежнее время это был один из самых драгоценных подарков, который только мог преподнести один человек другому. Это означало, что он разделяет с другом скорбь, которая свела их вместе.
– О, Сидда! – ахнула Виви. – О, дружище!
– Этот, по-моему, относится к викторианской эпохе. Я нашла его в Лондоне несколько лет назад, обшаривая антикварные магазинчики в поисках реквизита.
– И там твои слезы? – спросила Виви, поднимая пузырек.
– Да, но еще осталось много места.
Виви посмотрела на дочь и подмигнула. По крайней мере той так показалось. А может, смаргивала слезу. Потому что в следующую секунду поднесла слезницу к правому глазу и энергично закивала головой, пытаясь стряхнуть слезы в отверстие.
Сидда принялась хохотать. Виви улыбнулась.
– Над чем это ты смеешься, сумасшедшая дурочка? Я ждала такого подарка всю свою жизнь.
– Знаю, – кивнула Сидда, смеясь и плача одновременно. – Знаю.
Но тут Виви встала с качелей и, по-прежнему держа сосуд под глазом, принялась скакать. Сначала на одной ноге. Потом на другой.
Сообразив, что задумала мать, Сидда тоже поднялась и последовала ее примеру, подпрыгивая и наклоняя голову к сосуду, чтобы уронить туда и свои слезы. Виви, со слезницей в руках, и Сидда, с когда-то заложенным, но возвращенным кольцом на пальце, прыгали и плакали. Прыгали, плакали, смеялись и громко, торжествующе, несвязно вопили. Постороннему наблюдателю показалось бы, что эти женщины исполняют странный ритуальный племенной танец. Ритуальный Танец Матери-Дочери Из Едва Не Погибшего, Но Все Еще Могущественного Племени Божественных я-я. Древний обычай передачи слез и бриллиантов. Бриллиантов и слез.
32
Только в начале второго ночи Сидда и Коннор устроились в гостинице «Дом тетушки Мари» на Кейн-Ривер.
– Прямо как в кино, – прошептал Коннор, когда они приближались к дому в стиле креольско-греческого Ренессанса. По обе стороны широкого крыльца шли колонны, а воздух был напоен густыми сладкими ароматами. Мерцание газовых фонарей порождало тени, пляшущие на ставнях и кирпичных стенах, Сидда и Коннор, словно перенесшись назад во времени, очутились в другом веке.
Владелец представился как Томас Лекомт. Проведя Сидду и Коннора через сад к галерее, в номера, устроенные в старых невольничьих бараках позади главного дома, он решил, что эти двое, вполне возможно, родственники, тем более что семья Сидды была ему хорошо знакома.
– Собственно говоря, – начал он, входя в стеклянные двери, ведущие на галерею, – вон тот куст камелии сорта «Румянец леди Хьюм» вырос из черенка, который ваша бабушка по матери дала моему отцу. По-моему, ее звали Мэри Кэтрин Боумен Эббот, верно? Просто гений цветоводства. Чего у нее только не росло! Мой отец тоже был неплох. Помешан на камелиях. Стоило сорвать цветок, и он кричал, что куст обезглавили. Убил бы меня, если бы увидел, как мой садовник обрезал драгоценность вашей бабушки.
Стоя на галерее, Сидда и Коннор смотрели на сад – неистовое изобилие цветущих бегоний, лилий и последних белоснежных листьев каладиума. До них донесся сладкий запах белых цветов имбиря. Окруженный спутанными гривами испанского мха, свисающего с гигантских виргинских дубов, сад прятался за старой кирпичной оградой, увитой плетями розы «Монтана», на которой кое-где еще остались бутоны. В дальнем конце находились фонтан с маленьким бассейном, по одну сторону которого росла персидская сирень, а по другую – мирта с позолоченными и нарумяненными осенью листьями. Различных сортов камелий, азалий, роз, сальвий и жасмина было так много, что красный кирпич, которым был вымощен сад, почти полностью скрылся под зеленью.
Сидда с восхищением разглядывала гигантский куст камелии с большими набухшими бутонами.
– Я и не знала, что Багги – так звали мою бабушку – была столь известным садоводом.
– О, слава такого рода распространяется только в узком кругу единомышленников, – пояснил Томас и, перекрестившись, пробормотал: – Прости меня, папочка.
Коннор, тоже принадлежавший к клану истинных садоводов, прошептал:
– Эта камелия – настоящее сокровище. «Румянец леди Хьюм» такого размера приравнивается к черной жемчужине. Не думал, что они существуют на самом деле.
– Вам давно пора спать, а я вас задерживаю, – всполошился Томас.
Коннор и Сидда смотрели, как он спускается по ступенькам.
– Поверить не могу, что я в Америке! – пробормотал Коннор.
– Ты и не в Америке. Ты в Луизиане. И мы собираемся провести ночь в переделанных под гостиницу невольничьих бараках, словно скопированных прямо с «Саутерн ливин»[90]. Здесь я невольно чувствую себя виноватой. Подумать, сколько несчастий видели эти стены!
Коннор оглядел гостиную, забитую антиквариатом, пушистыми коврами и гравюрами Одюбона[91].
– Верно, много несчастий. Но жизнь текла и здесь. Парочки занимались любовью, рождались дети, люди пели и плакали. Эти стены, вероятнее всего, видели не только страдания, но и радость.
Только когда они улеглись на гигантскую старую кровать, Сидда вкратце рассказала Коннору о примирении с матерью. Но ей не особенно хотелось говорить. Они любили друг друга: коротко, страстно, яростно, сонно, сладостно. Оба устали. Но потом Сидда не заснула сразу. Коннор гладил ее по спине и напевал. Что-то насчет крошечной луковички, растущей под землей, в зимние холода. Он тихо пел до тех пор, пока голос не прервался, а сам он не заснул.
«Если Господь смилостивится, – подумала Сидда, – я буду делить постель с этим мужчиной лет до восьмидесяти».
Через несколько минут она выскользнула из постели, стараясь не разбудить Коннора, и, как была голая, босиком прошла по широким кипарисовым доскам пола, спустилась в сад, в теплую сырую луизианскую ночь и встала перед камелией, черной жемчужиной ее бабки. Еще немного погодя она подобралась к фонтану, окунула руки в маленький бассейн и стала дотрагиваться мокрыми пальцами до губ, глаз и грудей. Вдыхала и выдыхала воздух, просила пощады и милосердия, дарила себе прощение.
Иногда потерянные сокровища можно обрести вновь.
Наутро Сидда прижалась к Коннору и предложила сделать вместе то, на что она никогда не отваживалась раньше в радиусе ста миль от своего родного города. А потом прошептала ему несколько убедительных слов. Услышав все, что она сказала, Коннор молча притянул ее к себе, обнял и стал осыпать поцелуями ее лицо и кончики пальцев.
– Прости за мою идиотскую нерешительность. За то, что заставила тебя висеть на волоске над пропастью.
– Ах, Душистый Горошек, – вздохнул Коннор, переворачиваясь на бок, чтобы смотреть ей в глаза, – мы все висим на волоске над пропастью. И храним друг друга от падения.
Бездонная доброта его глаз, бесконечная нежность в голосе не оставили ни малейших сомнений в том, что она приняла правильное решение.
К полудню они вместе с Шепом и Виви уже пили чай со льдом на заднем дворе Пекан-Гроув. Вилетта, хлопотавшая по хозяйству, стала свидетелем объявления Сиддали Уокер о свадьбе с Коннором Макгиллом ровно через неделю, на поле подсолнечников, перед родительским домом.
Около получаса спустя на подъездной дорожке появились три автомобиля. Это прибыли я-я.
Можно сказать, что теперь шоу было на мази. Еще немного – и занавес поднимется.
33
Вечером 25 октября Сиддали Уокер, одетая в материнское подвенечное платье, сказала «да» Коннору Макгиллу на отцовском поле подсолнечников.
В присутствии родителей, братьев с семьями, сестры Лулу (только что прилетевшей из Парижа), я-я, пти я-я и их семейств, Вилетты с мужем и детьми, Мэй Соренсон (прибывшей в самый последний момент из Турции), родителей Коннора, его же бабушки и двух сестер, Уэйда Конена, сопровождавшего Хьюэлин и перекроившего подвенечное платье Виви так, чтобы оно открывало плечи и часть груди, и компании друзей, которым пришлось срочно изменить планы, чтобы прилететь в Торнтон по настоятельной просьбе невесты, Сиддали Уокер сказала Коннору Макгиллу:
– Буду нежно любить тебя всеми силами души и как только могу.
Семилетняя племянница Сидды Кейтлин Уокер, одна из близняшек Бейлора, позаботилась о том, чтобы все дети (а также кое-кто из взрослых) надели хэллоуинские костюмы. Посторонний, случайно попавший на церемонию, возможно, посчитал бы всех присутствующих сборищем идолопоклонников, если бы не то обстоятельство, что кузен Тинси в продолжение всего действа играл на кейджанской скрипке церковные гимны.
На вечеринке тот же скрипач, вместе с остальными оркестрантами группы «Аллигатор Гри-Гри», играл композиции из кейджанских мелодий и зайдеко[92], переплетавшихся со старыми джазовыми стандартами сороковых, которые им пришлось выучить, чтобы зарабатывать на жизнь в сети загородных клубов южной Луизианы. Под большим древним виргинским дубом, ветви которого стараниями Бейлора были увиты рождественскими гирляндами, Шеп Уокер самолично следил за приготовлением cochon de lait и раздавал восхищенным ньюйоркцам полные тарелки свинины с бурым рисом. Чейни, муж Вилетты, надзирал за огромным черным котлом, где варились креветки. Длинные столы по периметру танцевальной площадки стонали под тяжестью салатов, французского хлеба и еще тысячи луизианских деликатесов.
Повсюду стояли составленные Ниси букеты из подсолнечника и цинний, а связки сена окружали костер, разведенный Малышом Шепом. Погода выдалась чудесной, и воздух оказался достаточно прохладным, чтобы можно было танцевать сколько угодно, не потея и не задыхаясь от жары. Все соглашались, что в округе давно уже не было такой веселой и счастливой свадьбы.
Где-то в середине вечера, когда все насытились, музыка стихла, музыкант, игравший на аккордеоне, объявил, что присутствующих ждет сюрприз, и, отступив в сторону, представил четырех я-я.
Виви Эббот Уокер подошла к микрофону, высоко подняла бокал шампанского, подмигнула и провозгласила:
– Сиддали, мивочка, эта песня для тебя.
Как следует глотнув шампанского, она дала знак остальным, и вся четверка, в сопровождении скрипки, аккордеона и бас-гитары, запела. Голоса были не так уж чтобы хороши, да и пение не слишком стройным, но с их губ лилась то ли колыбельная, то ли благословение, то ли просто песнь любви.
Ночи бесконечны
С тех пор, как нет тебя.
Мечтаю о тебе, родной,
И при свете дня.
Мой дружок, мой дружок,
Нет на свете лучше.
Тоскую я по голосу
И твоим рукам.
И хочу, чтоб понял
Ты все это сам.
Мой дружок, мой дружок,
Я по тебе скучаю.
К тому времени как песня кончилась, Сидда почти смирилась с мыслью о том, что ее лицо на всех свадебных фотографиях будет изуродовано черными потеками туши: никакая косметика не выдержит такого количества слез. И когда незаметно подошедший сзади отец вручил ей платок, она благодарно улыбнулась.
